Я помню всё. Каждый лучик света, упавший на мои листья, каждую каплю дождя, стекавшую по морщинистой коре. Я помню запах пыли после первого майского грома и тяжесть инея на спящих почках. Я — старый дуб, страж этого леса. Мои корни впиваются в землю глубже, чем память самых древних жителей, а ветви видели тысячи историй. Я помню их. Они были частью меня, а я — молчаливым хранителем этих историй. Но одну историю я запомнил от первого до последнего мгновения.
Слайд 1: Начало. Июньское солнце, 1978-й.
Она ворвалась в мое пространство, как вихрь, нарушив сонную июньскую жару, как солнечный зайчик, которого невозможно поймать. Белое платье с кружевным воротничком, развевающиеся каштановые волосы и смех — такой звонкий, что, казалось, он заставлял вибрировать каждую мою ветвь.
— Давай здесь! Артем, быстрее! Здесь идеально! — крикнула она, запыхавшись, и прислонилась ко мне спиной, запрокинув голову. — Ой, какой ты огромный!
Ее взгляд скользнул по моей могучей кроне. — Ой, смотри, он как старый мудрый великан! Этот дуб наверняка видел Пушкина!
Артем подошел следом, медленнее, смущенно потупив взгляд. В руках он сжимал потрепанный томик стихов.
— Тише, Лика, — послышался смущенный голос. — Во-первых, Пушкин в этих краях не бывал. Во-вторых, на нас же смотрят.
— Пусть смотрят! — Она распахнула объятия, будто пытаясь обнять и его, и меня разом. — Дуб-великан, познакомься, это Артем! Он боится признаться мне в любви, думает, я несерьезная.
Артем покраснел. Он был полной ее противоположностью — спокойный, немного замкнутый, с глазами, в которых плавала целая вселенная — робкая, глубокая, боящаяся собственного света. Он искал точку опоры и нашел ее во мне. Его ладонь, теплая и немного влажная от волнения, легла на мою шершавую кору. Прикосновение было доверчивым, как у ребенка. Шершавая, прожитая столетиями поверхность, казалось, впитывала его тепло и нервную дрожь.
— Я не боюсь дерева, — тихо, но четко сказал он, глядя только на нее. — Я боюсь, что это слово, сказанное вслух, окажется меньше, чем то, что я на самом деле чувствую. Оно будет как, как эта кора. Шершавое и простое. А внутри… — он умолк, сглотнув.
— Я просто хочу, чтобы это было на века. Как этот дуб. Лика, я люблю тебя.
Лика перестала улыбаться. Она подошла вплотную и аккуратно, бережно, положила свою маленькую ладонь поверх его. Контраст был поразительным: его рука — крупная, с выступающими суставами, ее — изящная, с коротко подстриженными ногтями.
— Тогда пусть дуб будет не свидетелем, а… соучастником, — прошептала она. — Он знает, что внутри сердца. Артем, я тоже тебя люблю. Вот так. Просто и вслух.
Он выдохнул, и казалось, все его напряжение ушло через эту точку контакта — его рука, ее рука, моя кора. Они поцеловались впервые прямо здесь, под моими ветвями. А я ловил солнечные лучи и направлял их легкие блики им в волосы, стараясь запомнить этот миг навеки: аромат ее духов «Красная Москва» и запах типографской краски с его книги.
Я чувствовал, как их сердца бьются в унисон, а по моей коре, словно электрический ток, пробежала энергия этой юной, безрассудной клятвы.
Слайд 2: Трещины. Осенний ветер. Ноябрь, 1983-й.
Прошли годы. Они приходили ко мне постоянно. Но солнце сменилось дождливой осенью, а смех — тяжелым молчанием.
В тот день она сидела, сгорбившись, на моих обнаженных корнях, закутанная в потертый плащ, поджав ноги, и плакала. Тихо, почти беззвучно, но я чувствовал, как содрогается ее тело.
Дождь моросил, превращая двор в серо-коричневое месиво.
— Мама говорит, что я разрушаю свою жизнь, — сказала она в пространство, не глядя на него. — Что ты — «надежный», а я — «ветреная». Что мне надо остепениться. А я хочу в Питер. Поступать. Там театральная студия…
Артем стоял, уперев лоб в холодное дерево, на том самом месте, где когда-то лежала его ладонь. Его пальцы сжались в кулаки.
— Почему ты молчишь? — наконец, выдохнула она. — Скажи хоть что-нибудь!
— Что я могу сказать, Лика? — его голос был пустым и усталым. — Ты хочешь, чтобы я бросил все и поехал с тобой в этот безумный мир? — вспылил он, отрываясь от ствола. Его лицо исказила боль. — Ты живешь в сказках! Мир не вращается вокруг твоих порывов! Иногда надо просто… стоять. Держаться корней. Лика, сейчас не время для театральных студий, — его голос звучал устало и плоско. — У меня работа, мать одна, ей нужна помощь. А ты… ты говоришь о Питере, как о другом измерении. Это же целая жизнь там начинать с нуля!
— Мы можем начать ее вместе! — она резко вскинула голову, и в ее глазах блестели слезы гнева. — Или твоя жизнь уже расписана до гробовой доски? Работа, магазин, диван, телевизор? Ты стал таким… таким удобным!
— Я хочу, чтобы ты жил! — вскрикнула она. — Мы не деревья, Артем! Мы не можем всю жизнь простоять на одном месте, боясь любого ветра! Я хочу летать, даже если упаду! А ты… ты боишься даже шагнуть. Ты выбрал быть этим дубом — могучим, неподвижным и одиноким! Ты похоронил себя заживо в своих «надо» и «должен»!
Эти слова повисли в воздухе, холоднее ноябрьского дождя. Он побледнел. Он хотел что-то сказать, возразить, но вместо этого лишь сжал губы. Она отвернулась, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий.
— А ты живешь в мире иллюзий! — резко повернулся он. — Где все решается по щелчку пальцев! Жизнь — это не романтический побег!
Потом, через вечность, он сделал шаг и обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее мокрым волосам.
— Прости, — хрипло прошептал он. — Я не хочу терять тебя.
— Ты уже теряешь, — выдохнула она, но не отстранилась. — Мы теряем друг друга. Каждый день по кусочку.
Их слова, острые, как стекло, впивались друг в друга. Я пытался укрыть их ветвями от накрапывающего дождя, но было поздно — буря бушевала внутри них. Потом он попытался ее обнять, она оттолкнула его. А через мгновение они снова обнялись, и она, всхлипывая, смеялась сквозь слезы.
— Я ненавижу тебя, — шептала она, прижимаясь к его груди.
— Я знаю, — целовал он ее макушку. — Я тоже.
Это была ложь. И они оба это понимали. Они мирились, но трещина, появившаяся в тот день, уже не затянулась. Она лишь увеличивалась.
Слайд 3: Прощание. Апрель, 1985-й.
Однажды весной она пришла одна. Она пришла в тот день, когда почки на моих ветках только-только набухли, готовые лопнуть зеленым пламенем. В ее движениях не было привычной стремительности, только твердая, ледяная решимость. Она несла маленький чемоданчик.
— Ну что, великан, — голос ее был тихим и хриплым. — Сегодня мой поезд. В Питер. Я уезжаю. Одна.
Она подошла и прижалась ладонью к шраму на моей коре — тому самому месту.
— Прощай, старик, — тихо сказала она. — Я не могу больше. Он… он не пойдет за мной. Он выбрал свой покой. А я выбираю жизнь…
— Ты знаешь, я ему завидую немного и тебе тоже. Ты видел, как мы были счастливы. И теперь увидишь, как… все закончилось. Храни это. Храни того мальчика, который любил меня здесь. Потому что того мужчину, что остался… я не знаю.
Она выпрямилась, смахнула с ресниц непролитую слезу.
— Если он спросит, скажи, что я его помню и буду помнить всегда. И скажи, что мне очень жаль. Жаль, что одной любви оказалось мало.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Ее легкие шаги больше не отдавались эхом во мне. Больше я никогда ее не видел.
Слайд 4: Эпилог. Спустя десятилетия.
Время для меня — понятие растяжимое. Листья распускались и опадали, снег ложился на мои ветки и таял. Однажды, в один из таких тихих, золотистых дней, ко мне подошел он. Я узнал его сразу, хотя прошли десятилетия. Походка стала тяжелее, фигура — плотнее, а взгляд из-за современных, тонких стекол очков — невидимым щитом от мира.
Артем. Но это был уже не тот юноша. Следы времени легли на его лицо глубокими морщинами, седина аккуратно окрашивала виски. В его глазах была та же самая глубина, но теперь она казалась бездонным колодцем, полным тихой печали. Он был один. Он долго смотрел на меня, будто сверяя с образом в памяти. Потом, закрыв глаза, он поднял руку и точно, безошибочно нашел то место. То самое место, где когда-то давал свою первую клятву. Его ладонь, теперь покрытая прожилками и возрастом, легла поверх шрама, поверх призрака ее ладони. Его прикосновение было таким же — ищущим опоры, доверчивым.
Уголки губ Артема дрогнули:
— Здравствуй, старик, — прошептал он. Голос был низким, простуженным жизнью. — Ты еще здесь. Все еще стоишь.
Он постоял так минуту, может, две, а потом заговорил, и его шепот был едва слышен, но для меня он был громче любого крика.
— Лика была права. Во всем, — прошептал он. — Я построил крепость из долга и обязанностей. И заживо похоронил в ней себя. А то, что было живым… то, что смеялось и боялось, и любило так, что сердце разрывалось… оно осталось здесь. С тобой и с ней.
— Я сделал карьеру, женился. На другой хорошей женщине. Мы никогда не ссорились. У нас прекрасная дочь. У меня есть все, что положено иметь уважаемому человеку. И нет ничего, что имело бы смысл. Ничего, что пахло бы весной и безумием. Ничего, что заставляло бы чувствовать вот так, — он с силой прижал ладонь, будто пытаясь вдавить чувство в дерево. — Я всю жизнь был тенью того парня, который когда-то стоял здесь.
Он помолчал, слушая, как ветер играет в моей листве.
— Вчера хоронили Надежду Петровну, с третьего подъезда. Ты ее помнишь, она все время ворчала, что я листву не убираю. Никого уже не осталось. Никого, кто помнил бы… — он сглотнул. — Дочка моя, Катя, недавно сказала: — Пап, ты как будто всю жизнь ждешь какого-то важного звонка, который уже никогда не раздастся.
Он приоткрыл глаза, и в них, в этих глубинах, плескалась такая бездонная тоска, что даже моя древняя душа содрогнулась.
Он прижался лбом к коре, и его плечи слегка затряслись. Потом он помолчал, глотая ком в горле.
— Сегодня наша дочь вышла замуж. И сегодня, глядя на Катю в подвенечном платье, я увидел в ее глазах этот огонь. Огонь Лики. У нее были такие же глаза, как у Лики — безумные, смелые, полные жизни. И понял, что потушил этот огонь в себе навсегда. И я осознал, что всю свою жизнь я лишь изображал ее и боялся ее.
Он прижался лбом к шершавой коре, и по его щеке скатилась слеза, соленая, как море, куда она когда-то так хотела его увести.
— Я всё ещё люблю ее, — выдохнул он почти беззвучно. — Прости меня, дуб. Прости нас. Прошу тебя, старый дуб, их… наш единственный свидетель… передай ей это, если сможешь. Где бы она ни была. Что тот мальчик… он всё ещё здесь. Он так и не смог уйти.
Артем постоял еще немного, потом тяжело вздохнул, погладил кору на прощание, развернулся и медленно пошел прочь, к своей упорядоченной, правильной жизни, согбенный тяжестью лет и сожалений.
На соседней скамейке рассыпался, как скворчащие бусы, молодой смех. Двое подростков, робко держались за руки и делились новыми тайнами. Они не видели седого человека. Их время текло вперед, пахло апельсиновой газировкой и бесконечностью, и под моими ветвями завязывалась новая история в вечном кружеве жизни.
Артем ушел, а я остался. С его признанием, впитанным в мою кору. С ее смехом, застрявшим в шелесте листьев. С их историей, ставшей частью моих годовых колец.
Я — немой свидетель. Я помню каждую любовь, каждую слезу, каждое «прости» и «люблю». Я хранитель душ, что ищут у меня приюта. Я не могу дать советов, утешить или вернуть время. Я могу только помнить. И стоять. Пока последняя пара влюбленных не найдет подо мной приют, а последнее сожаление не растворится в ветре. Я — хранилище душ. И это — моя тяжелая, вечная благодать.