Звонок разорвал вечер, как нож — старую простыню.
— Алло?
— Катя, это я. Не бросай трубку! — Голос был пьяным и рваным. Максим.
Я почему-то не удивился. Всё шло к этому.
— Это не Катя. У тебя есть пять секунд, чтобы забыть этот номер.
— Послушай, я всё знаю! Про… про ребёнка. Она сказала… что может быть моим. Я… я готов нести ответственность. Я люблю её!
Я рассмеялся. Сухо, одними губами. В трубку.
— Ответственность? Ты сбежал, как последний трус, когда услышал слово «беременность». Ты её любишь? Прекрасно. Люби на расстоянии. Километра. Если сократишь дистанцию — выясним, на что именно ты готов.
Я бросил телефон на диван. С кухни донёсся звук падающей чашки. Она всё слышала.
— Он? — спросила Катя, не переступая порог гостиной. Рука на животе — её новый, постоянный жест.
— Он самый. Передумал. Теперь он отец-герой и романтик.
— Что будем делать?
— Ничего. Жить. Точнее, существовать. Как и последние три месяца.
Мы существовали. Это было самое точное определение. Два призрака в трёхкомнатной квартире, связанные цепью из возможного отцовства, общей прошлой жизни и тотального недоверия. Она жила в бывшем кабинете. Я — в спальне. Кухня и ванная — зоны временного перемирия по графику.
Всё началось не с тишины. Началось с привкуса. Привкуса лжи в её обычной фразе.
Мы ели пасту. Я рассказывал про идиотский совещание. Она ковыряла вилкой в тарелке.
— Кир, мне завтра к маме надо. На неделю, не больше. У неё там… ну, снова эта проклятая ванна течёт, да и давление.
— Опять? — я отложил вилку. — Дорогая, давай я раз и навсегда найму им сантехника и всё обустрою. Зачем тебе самой…?
Она резко встала, понесла тарелку к раковине. Спиной ко мне.
— Не надо. Ей нужно, чтобы я была там. Ты же не понимаешь её. Ей важно моё присутствие.
— Понятно, — сказал я. — А билеты?
— Уже купила. На послезавтрашнее утро.
Фраза «уже купила» повисла между нами, как странный, невидимый предмет. Её не трогали. Я спал в ту ночь урывками, а она лежала неподвижно, но дыхание было не спящего человека. Я протянул руку, коснулся её плеча.
— Всё в порядке?
— М-м? Да, да. Просто мысли. Спи.
На следующий день я совершил подлость. Ту, о которой потом кусал локти, но которая, в итоге, всё и решила. Её ноутбук. Пароль. Наша дата свадьбы не подошла. Чисто автоматически я ввёл дату вчерашнего разговора. И система разблокировалась.
Я не искал ничего. Я просто увидел свёрнутое окно мессенджера. Открыл. Диалог с Юлькой, её подругой. Прокрутил.
Юлька: Ну и как он?
Аня: Спокойный. Сказал «как знаешь». Даже не расстроился.
Юлька: Может, чувствует?
Аня: Он ничего не чувствует. Он живёт в своём мире отчётов и дедлайнов. Я там — элемент обстановки. Серьёзно. Иногда кажется, что если я заменюсь на дорогой диван, он через месяц заметит.
Юлька: Перестань. Он тебя обожает.
Аня: Обожание — это когда видишь, что «диван» плачет. А он не видит. Максим видит.
Имя «Максим» впилось в мозг, как заноза. Коллега. Фотограф. Вечно в растёгнутой футболке, смешной. Я листал дальше, пальцы похолодели.
Аня: Боюсь этой поездки. Это же точка. После неё назад не вернуться.
Юлька: Но ты ведь хочешь быть с ним?
Аня: Не знаю. Я хочу не задыхаться. С ним я не задыхаюсь. Я живу. А здесь… здесь мне безопасно, уютно и мертво.
Слово «мертво» было написано отдельным сообщением. Я закрыл ноутбук. Всё. Больше не надо. Я сидел за кухонным столом, и мир вокруг рассыпался на пиксели. Поездка к маме. Максим. Неделя. Физическая измена, спланированная, как операция.
Вечером она упаковывала сумку. Напевала что-то под нос. Я стоял в дверном проёме.
— Весёлая ты очень для человека, едущего к больной матери.
Она вздрогнула, уронила сверток с косметикой.
— Просто… смогу отвлечься. От этой духоты.
— От духоты, — повторил я. — Да. Душно тут стало. Невыносимо.
Она посмотрела на меня напрямую. Впервые за долгие дни. И я увидел не вину. Я увидел панику. И страшную, ледяную решимость.
Она уехала. И в меня вселилась не ярость, а холодный, чёткий демон мести. Я нашёл её старый планшет. Он взял пароль — день её отъезда. И там… там было всё. Фотографии. В нашем лесу. В нашем кафе. На нашей кухне, за нашим столом, в моё отсутствие. И папка «Варианты». Съём жилья в другом городе. Справки для виз. И сканы. Два теста на беременность. С двумя полосками. Вчерашняя дата.
Это был не роман. Это был план отступления с трофеем. И трофеем мог быть мой ребёнок.
Я действовал, как автомат. Собрал доказательства. Купил большую картонную коробку из-под принтера. И начал свой спектакль.
Позвонил ей на третий день.
— Привет, как мама? — спросил я голосом, полным фальшивой заботы.
— Нормально… Поправляется, — её голос был напряжённым.
— Слушай, я тут убирался. Нашёл нашу старую переписку. Из института. Помнишь, как ты писала, что мы всегда будем вместе, что всё преодолеем? — Я делал паузы, играл интонациями. — Я читал и… понял. Что я был слеп. Что сам всё разрушил. Я прощаю тебя, Ань. За всё. Приезжай, давай попробуем всё сначала. Я жду.
На той стороне сначала была тишина. Потом — рыдания. Настоящие, истеричные.
— Кирилл… прости меня! Я не хотела… всё так вышло… Я порву с ним, я приеду, мы всё обсудим!
— Конечно, обсудим, — ласково сказал я. — Приезжай.
Она вернулась на день раньше. Вошла с опаской, как в чужой дом. Я не дал ей снять пальто. Просто указал на коробку у ног.
— Что это?
— Всё, что связано с нашей прошлой жизнью. И с твоей новой. Забирай.
Она побледнела.
— Но ты же… ты сказал…
— Я соврал. Как и ты. Второе. Ты беременна. Я знаю. Я уже подал на развод. У меня есть все доказательства твоих посиделок здесь с любовником. Эта квартира — моя, куплена до брака. Ты не получишь отсюда ничего. Ни денег, ни права здесь находиться. У тебя час, чтобы собрать остальное и уйти. Пока я не вызвал полицию для выдворения постороннего лица.
Она молча смотрела на меня. Сначала с непониманием, потом с ненавистью, потом — с пустотой.
— Ты… ублюдок, — выдохнула она беззвучно.
— Ученик ещё тот, — парировал я.
Она ушла. Я остался один. И «победа» моя пахла, как выжженная спичка. Сера и пепел.
Прошло несколько недель. Я стал профессионалом по имитации жизни. Пока не позвонила Юлька.
— Кирилл, встреча. Не отказывайся. Речь не о вас. Речь о жизни.
Мы сидели в странном пельменном баре. Она выложила передо мной распечатанные листы.
— Читай.
Это была их переписка с Максимом. Уже после. Его сообщения: «Ты с ума сошла? Я не готов к детям! Это твои проблемы! Прекрати писать!» Её ответы — от мольбы до отчаяния. И последнее Юльке: «Всё кончено. Я всё потеряла. И его, и ребёнка, кажется. Не хочу больше ничего».
— Она живёт в комнате у знакомой, — сказала Юлька, пока я водил глазами по строчкам. — Не ест. Не спит. На приёмы не ходит. У неё срыв. Ребёнок, Кирилл, может быть твоим. Ты готов выбросить его на помойку вместе с ней? Из-за принципа?
Я поехал по адресу. Окраина. Старый дом с облупленными подъездами. Она открыла дверь. Я не узнал её. За месяц она стала тенью — прозрачной, серой, с огромными синяками под глазами.
— Зачем? — один звук.
— Чтобы выжить. Собирайся. Сейчас же.
Она покорно пошла за мной. В частной клинике мы ждали вердикта в полном молчании. Врач, женщина с добрым лицом, посмотрела на нас и объявила:
— Шесть недель, Екатерина. Всё стабильно.
В голове — мгновенная математика. Шесть недель назад я был здесь. До моей командировки. Это значило, что зачатие произошло в тот период, когда она уже…
Я взглянул на неё. Она смотрела в пол, ожидая удара.
— Так это… вопрос отцовства… — начала врач дипломатично.
— Мой, — перебил я, и слово вылетело само. Громко и чётко. — Ребёнок мой. Никаких вопросов.
Врач улыбнулась, удовлетворённо, и вышла. Аня подняла на меня глаза, полные слёз и недоумения.
— Зачем? Ты же не можешь знать…
— Сейчас это неважно. Сейчас важно, чтобы он родился. И чтобы у него была крыша над головой. Поехали.
Условия были жёсткими, как контракт. Она — в гостевой. До родов. Лечение у психолога. Жёсткий режим. Мы — не семья. Мы — временные союзники по проекту «Рождение человека». Мы избегали друг друга, как чумы. Пока однажды ночью я не услышал не стон, а какой-то странный, сдавленный всхлип из её комнаты.
Я вломился без стука. Она сидела на краю кровати, скрючившись, одна рука впилась в бок.
— Что?!
— Бок… резко. Ой, как будто ножом…
Не было мыслей. Только чистое, животное «нет». Я накинул на неё первое, что попалось — свою толстовку, подхватил на руки. Она была ужасно легкой. Нёс к лифту, бормоча под нос одно и то же, как мантру: «Всё нормально, всё окей, щас всё будет, держись». Я боялся так, как не боялся никогда в жизни. Не за себя. За них.
В больнице сказали: «Ложные схватки. На нервной почве. Полежит, понаблюдаем». Её положили под капельницу, и она уснула. Я сидел на пластиковом стуле и смотрел, как капает жидкость в трубке. И понял, что ненависть закончилась. Осталось что-то другое. Не любовь. Не прощение. Голая, первобытная ответственность. И страх эту ответственность потерять.
Под утро мы вернулись. Я помог ей лечь.
— Спасибо, — прошептала она, уже почти во сне. — Что не оставил там.
Я не ответил. Но с той ночи её дверь оставалась приоткрытой.
И вот он, Максим, стоял на пороге, после того звонка. Я собрался его бить. Но её голос остановил.
— Впусти. Пусть скажет, что хочет. При тебе.
Мы уселись в гостиной. Максим говорил. Много, пафосно, с дрожью в голосе. Про осознание, про любовь, про готовность «взять на себя всё».
— Я был дураком! Я испугался! Но теперь я всё понимаю! Я хочу быть с тобой! С ребёнком! Мы — семья!
Катя слушала, глядя куда-то мимо него, в окно. Когда он закончил, выдохнувшись, наступила тишина.
— Семья? — тихо переспросила она. — Семья — это не красивые слова, Макс. Семья — это когда тебя выносят на руках в три ночи, потому что колет в боку, и ты боишься, что всё кончено. А он боится ещё сильнее. Ты сбежал при первом же намёке на «колет». Ты не семья. Ты… ты просто человек, который мне нравился, когда было скучно и одиноко.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он.
— Нет, — она покачала головой, и голос её стал твёрже. — Ты любишь идею. Красивую историю про спасение. А я уже спасена. Меня спасли от самой себя. И сделал это не ты.
Она встала, тяжело, из-за живота.
— Уходи. И не звони больше. Всё кончено. Давно.
Он ушёл, понуро, не сказав ни слова. Я остался сидеть. Она подошла к окну, спиной ко мне.
— Завтра в десять приём у Галины Викторовны, — сказал я наконец.
— Я не забуду, — ответила она.
И вот мы здесь. Завтра — приём. Послезавтра — курсы для родителей, на которые я, дурак, записался, пока она спала. Мы не семья. Мы — две раны, которые решили заживать рядом, потому что так… практичнее. Потому что под одной из этих ран бьётся второе, крошечное сердце. И это, чёрт возьми, единственный аргумент, который пока что что-то значит.
---
А у вас был в жизни аргумент, который перевешивал всё — обиды, принципы, гордость? Или вы считаете, что некоторые поступки не должны иметь шанса на «заживление»? Пишите в комментариях — честно. Интересно, где проходит эта черта у других людей.
Если эта история отозвалась чем-то внутри — поддержите канал лайком и подпиской. Здесь не дают советов. Здесь делятся историями, после которых можно выдохнуть и сказать: «Да, и такое бывает. И люди как-то живут с этим».