История Агафьи Лыковой, последней из семьи сибирских отшельников-староверов, давно перестала быть просто частным случаем. Она стала легендой, символом стойкости человеческого духа и загадкой, которая манит к себе самых разных людей. Когда думаешь об этой женщине, уже много лет живущей одна в глухой тайге, на ум невольно приходит вопрос: а есть ли у неё родные где-то там, на большой земле? Имеет ли она хоть какую-то связь с обширным миром за пределами её заимки на реке Еринат, или её род оборвётся вместе с ней, навсегда оставшись в таёжном тупике? Ответ на этот вопрос куда сложнее и интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Он заставляет нас погрузиться не только в биографию самой Агафьи, но и в трагическую историю её семьи, в историю гонений на староверов и в удивительные повороты судьбы, которые иногда связывают, казалось бы, навсегда разорванные нити.
Карп Осипович Лыков, отец Агафьи, родился в небольшой старообрядческой общине в 150 километрах от города Абазы. В конце 1920-х годов, спасаясь от начавшейся коллективизации, несколько семей, включая трёх братьев Лыковых – Карпа, Степана и Евдокима, ушли ещё дальше в тайгу, в верховья реки Абакан. Там они основали Верхнюю Кержакскую заимку. Жизнь в относительном уединении была прервана трагедией. В 1934 году младший брат Карпа, Евдоким, был застрелен сотрудниками Алтайского заповедника. После этого, а особенно после визита сотрудников НКВД в 1937 году, Карп Лыков принял окончательное решение бежать с семьёй в самую глушь, чтобы больше никогда не сталкиваться с властями. С тех пор началось их полное отшельничество, которое с перерывами на редкие случайные встречи продлилось более сорока лет.
В этой изоляции родились двое младших детей – Дмитрий и Агафья. Даже её точная дата рождения долгое время была загадкой для внешнего мира. В большинстве источников указывалось 17 апреля 1944 года, но сама Агафья, ведущая летоисчисление от сотворения мира, утверждала, что родилась уже после войны, 9 апреля 1945 года. Её детство и юность прошли в невероятно суровых условиях. Семья жила в землянке, а позже в построенной своими руками избушке, занималась примитивным земледелием, охотой с помощью ловчих ям, рыбалкой. У них не было соли, что было, по их же словам, «истинным мучением», а о хлебе они долгое время только мечтали. Одежду ткали из конопли на примитивном станке, летом ходили босиком, зимой – в берестяной обуви. Огонь добывали кресалом. Мир для них ограничивался тайгой, звёздным небом и древними церковными книгами, по которым дети учились грамоте. Можно ли представить себе более полную изоляцию от всего человечества? Казалось, эта ветвь рода Лыковых навсегда отсечена от своего ствола.
Всё изменилось в 1978 году, когда геологическая экспедиция, обследовавшая район реки Большой Абакан, совершенно случайно наткнулась на расчищенный огород в абсолютно безлюдном месте. Возглавлявшая группу геолог Галина Письменская описала свою первую встречу с Карпом Лыковым как столкновение с призраком из прошлого: босой старик в латаной-перелатаной одежде из мешковины, с испуганным и недоверчивым взглядом. В доме жались от страха две дочери, Наталья и Агафья, упавшие на колени при виде чужаков. Так после четырёх десятилетий полного затворничества семья Лыковых была «открыта» для цивилизации. Эта встреча стала для них роковой. Через несколько лет после установления контактов, в 1981 году, трое старших детей – Дмитрий, Савин и Наталья – один за другим скончались от пневмонии. Их иммунитет, никогда не сталкивавшийся с обычными для нас вирусами, не смог противостоять болезни, которую, вероятно, они подхватили от частых гостей. Так цивилизация, которую они так долго избегали, нанесла семье самый сокрушительный удар. В живых остались лишь старик Карп и младшая дочь Агафья. А в 1988 году умер и отец. С этого момента Агафья Карповна осталась одна. Но означает ли это, что она была последней во всём роду?
После смерти отца Агафья попыталась найти своё место среди людей. Она ушла в старообрядческий женский монастырь часовенного согласия, приняла постриг. Однако жизнь в монашеской общине не сложилась. По одним источникам, причиной стали идейные разногласия, по другим – проблемы со здоровьем и неспособность прижиться в коллективе после стольких лет одиночества. Прожив в монастыре всего несколько месяцев, она вернулась на свою заимку, к реке Еринат, где и живёт по сей день. Но именно в этот период, пытаясь наладить жизнь «в миру», она, согласно ряду источников, связалась с какими-то своими родственниками. Кто эти люди? О каких родственниках идёт речь? В доступных материалах нет прямых указаний на близких – двоюродных братьев, сестёр, племянников из непосредственного окружения её родителей. Однако история семьи, как пазл, складывается из разрозненных фактов.
Мы знаем, что у отца Агафьи, Карпа Осиповича, были братья – Степан и Евдоким. После их гибели или исчезновения у них могли остаться дети. Иными словами, у Агафьи вполне могли быть двоюродные братья и сёстры, а значит, и их потомки. Более того, существуют свидетельства о том, что в 2019 году на заимку к Агафье приезжал её племянник по имени Антон Лыков. Это ключевое упоминание. Оно прямо указывает на то, что у одного из её старших братьев – Савина или Дмитрия – могла быть семья, о которой мы ничего не знаем, или же что это сын кого-то из двоюродных братьев, которых она считает племянниками. К сожалению, подробностей об этой встрече и о самом Антоне в открытых источниках крайне мало. Этот эпизод похож на луч света, мелькнувший и тут же погасший, оставив больше вопросов, чем ответов. Стал ли этот визит началом какого-то постоянного общения? Насколько близки были эти люди? Ответы, видимо, хранит только сама тайга и молчаливая отшельница.
Есть и ещё одна удивительная, почти невероятная грань родства, которую открывают нам современные реалии. В 2017 году Агафья Лыкова неожиданно начала получать письма из... Боливии. Писали ей староверы, чьи предки, как и предки Лыковых, бежали от гонений, но не в сибирскую тайгу, а сначала в Китай, а затем, в середине XX века, в Южную Америку. Они сохранили язык, веру и традиции, оказавшись на другом конце света. Среди этих эмигрантов была женщина по имени Агафья Федоровна, которая, оставив в Боливии пятерых взрослых детей и двадцать три внука, приняла решение вернуться в Россию. Она приехала в Сибирь с целью разделить жизнь и молитву с Агафьей Карповной. Это ли не чудо? Разве можно было предположить, что у сибирской отшельницы, десятилетиями жившей в полном одиночестве, появятся духовные сёстры по вере за океаном, которые вдруг решат стать её соседями? Это не родство по крови, но родство гораздо более глубокое – по духу, по вере, по общей исторической судьбе целого народа, разбросанного по миру. Такие связи порой оказываются крепче семейных уз.
С другой стороны, у Агафьи сложилась своя, особая форма семьи – не по крови, а по необходимости и человеческой доброте. Рядом с ней, хоть и не постоянно, уже много лет живут помощники. В 1990-х и 2000-х годах это был охотник Ерофей Седов, тот самый, который когда-то работал в геологической экспедиции, обнаружившей Лыковых. После его смерти в 2015 году помогать Агафье стал его сын, Николай Седов. Она принимала у себя послушниц, которые пытались вести с ней совместное хозяйство, как, например, Надежда Небукина, прожившая на заимке пять лет. Студенты московского института МИРЭА регулярно приезжают к ней, чтобы заготовить дрова на зиму и привезти необходимые припасы. Она состоит в переписке с высокопоставленными лицами: бывший губернатор Кемеровской области Аман Тулеев много лет распоряжался оказывать ей помощь, а российский предприниматель Олег Дерипаска по её просьбе организовал в 2021 году строительство нового дома на заимке. У неё есть спутниковый телефон для связи с внешним миром на случай крайней необходимости. Получается парадокс: самая известная отшельница России не является абсолютно одинокой. Её жизнь, хоть и проходящая в глуши, уже давно вплетена в сеть разнообразных человеческих отношений – официальных, благотворительных, дружеских, духовных.
И всё же, когда вертолёт увозит очередную группу гостей, а звуки мотора растворяются в гуле тайги, Агафья остаётся наедине с собой, своими животными, своим огородом и своими молитвами. Родственники ли на большой земле те, кто изредка навещает её? Духовные сёстры ли те, кто пишет из-за моря? Помощники ли те, кто привозит сено и муку? Наверное, для неё, выросшей в замкнутом мирке семьи, где каждый был родной кровью, эти категории имеют иное значение. Она – последняя в своей прямой линии, в той ветви Лыковых, что ушла в тайгу от пуль и доносов. Её братья и сестра, родители, дяди – все они остались там, в прошлом, частью легенды о «таёжном тупике». Но дерево рода, даже сильно подрубленное, редко когда гибнет полностью. Где-то могут сохраниться другие его побеги, пусть и отдалённые. Племянник Антон, если он действительно существует, – возможное тому доказательство. А духовная общность с другими староверами, разбросанными по России и по всему миру, – это уже не родство крови, а родство истории, страдания и веры, которое порой бывает самым прочным.
Так есть ли у Агафьи Лыковой родственники на большой земле? Окончательного и ясного ответа, видимо, нет. Есть намёки, есть косвенные свидетельства, есть удивительные пересечения судеб. Но есть и непроницаемая стена её личного выбора и её трагической судьбы, которая отделяет её от мира сильнее, чем любые горные хребты. Она живёт на своей заимке не только потому, что некуда идти, а потому что это её мир, её крест и её путь к спасению, как она его понимает. И в этом выбранном одиночестве, странным образом, она оказывается связанной с огромным количеством людей – от губернаторов до простых студентов, от журналистов до боливийских крестьян-староверов. Она стала символом, иконой, точкой притяжения. И, быть может, в этом всеобщем внимании и в этой незримой поддержке проявляется самая большая и самая странная форма родства, которую только можно вообразить – родство человеческого участия. А корни её настоящей семьи так и остаются там, в глубине сибирской тайги, у трёх могильных крестов и старой, уже сгоревшей избушки, история которой началась тогда, когда её отец, спасая своих детей, принял решение навсегда скрыться от страшного и неумолимого мира двадцатого века.