Летнее солнце, пригревавшее асфальт перед зданием суда, казалось Алексею личным союзником. Он вышел на ступеньки, глубоко вдохнув воздух, который пах не выхлопами, а свободой. В руке он сжимал судебное решение, тонкую папку с невероятным весом. Всё кончено. Развод оформлен, имущество разделено цивилизованно и, как он считал, справедливо: его успешная автомастерская «АвтоЛюкс» осталась ему, квартира Ольги – ей. Оба остались при своих, без драм и дележа телевизоров. Он ощущал себя не разведенным, а грамотным бизнесменом, завершившим сложную, но успешную сделку.
В кармане зажужжал телефон. Алексей, не глядя на экран, принял вызов.
— Лёш, ну что? Как итог? — в трубке звучал голос брата Максима, напряжённый и ожидающий.
— Всё, брат. Официально свободен. Всё чисто, как мы и договаривались, — Алексей не мог скрыть улыбки.
— Да ты что! Это же надо отметить! Собирай компанию, всё уже готово у тебя на даче. Мы с Ириной выезжаем, шампанское со льдом везём!
Алексей положил трубку, чувствуя прилив благодарности. Максим всегда был рядом, и в бизнесе, который они по сути вели вместе, и в этой непростой истории с разводом. Он сел в свой внедорожник, поймав собственное отражение в зеркале — уставшее, но удовлетворённое лицо мужчины, который только что выиграл. Он даже не подумал позвонить Ольге. Всё было сказано в зале суда коротким кивком. Теперь — новая жизнь.
Час спустя его загородный дом, обычно погружённый в тишину, гудел от голосов и музыки. На огромной террасе собралась небольшая, но шумная компания ближайших друзей. В центре, как хозяин положения, восседал Максим, разливая дорогое шампанское по бокалам. Его жена Ирина, всегда элегантная и улыбчивая, украдкой поправляла салфетки и расставляла закуски, будто это был её дом.
— Народ, тишина! — Максим поднял бокал, его глаза блестели от азарта. — Поднимаю за моего брата! За Алексея, который сегодня доказал всем, и в первую очередь себе, что выходит из любых передряг сухим и с прибылью! За его хладнокровие, за его умение всё просчитать! За победу!
Гул одобрения прокатился по террасе. Бокалы звякнули. Алексей, стоявший у перил, кивнул, чувствуя лёгкую теплоту от алкоголя и всеобщего внимания.
— Спасибо, брат. Без тебя я бы, наверное, многое просмотрел, — сказал он искренне.
— Да брось, мы же родня, — Максим махнул рукой и тут же наполнил бокалы снова. — Теперь-то ты свободен как птица. И мастерская цела, и перспективы. Всё впереди!
Ирина подошла к Алексею и, обняв за плечи, поцеловала в щеку. От неё пахло дорогими духами.
— Мы за тебя так рады, Лёшенька. Всё правильно сделал. Ольга никогда тебя не ценила по-настоящему. Теперь ты будешь счастлив.
Её слова звучали сладко, но в этой сладости была какая-то липкость. Алексей отстранился под предлогом, что нужно принести ещё вина.
Внутри дома, в прохладной гостиной, он на секунду остановился, пытаясь поймать ускользающее чувство. Что-то было не так. Не в суде, нет. Там всё было гладко. А здесь. В излишней суетливости Ирины? В слишком громком тосте Максима? Он отмахнулся от мыслей. Просто нервы, просто реакция на затяжной стресс.
В этот момент в тишине гостиной резко зазвонил его телефон, валявшийся на столе. На экране светилось имя «Сергей Петрович» — его бухгалтер, человек педантичный и не склонный к панике. Звонить в такой час… Алексей потянулся было к аппарату, но из кухни, словно тень, появилась Ирина.
— Ой, Лёш, да не бери ты трубку! — с лёгким смешком сказала она, опережая его и беря телефон. — Сегодня твой день! Никаких рабочих вопросов. Видишь, Сергей Петрович… Наверняка, какие-то бумажки подписать. Всё успеется завтра.
Она ловко сбросила вызов и положила телефон в вазу для фруктов, сверху прикрыв яблоком.
— Ирина, это может быть важно, — попытался возразить Алексей, но чувство неловкости остановило его. Не устраивать же сцену из-за звонка.
— Что может быть важнее друзей и семьи? — она посмотрела на него с укором, но в её глазах промелькнуло что-то твёрдое, стальное. — Иди к гостям. Макс тебя ищет, хочет за «новую жизнь» выпить.
Алексей позволил ей вывести себя обратно на террасу. Музыка снова накрыла его, смех друзей, хлопанье пробки. Он взял новый бокал, который сунул ему в руку брат. Но лёгкая тень уже легла на праздник. Он видел, как Ирина на секунду скрылась в доме с его телефоном в руке, якобы чтобы поставить его на зарядку. Он видел, как Максим, смеясь, общался с его друзьями, но его взгляд постоянно, будто по секундомеру, возвращался к дверям дома.
Алексей поднял бокал, присоединился к смеху, но внутри что-то медленно и неумолимо замирало. Как будто он праздновал не на своей террасе, а на тонком льду, под которым уже густела чёрная, ледяная вода. И этот лёд только что дал первую, почти неслышную трещину — тихий, настойчивый звонок бухгалтера в пустой гостиной.
Шум вечеринки сливался в монотонный гул где-то за спиной. Алексей стоял у перил террасы, сжимая в руке пустой бокал и глядя в темноту сада. Та странная, липкая тревога, что возникла после звонка бухгалтера, не уходила, а лишь нарастала, будто тяжелый холодный ком в груди. Он обернулся, чтобы пойти в дом и все же проверить телефон, но путь ему преградил Максим. В руках у брата были две новые стопки.
— Чего приуныл, победитель? — Максим протянул одну из стопок, его улыбка была широка, но глаза бегали, не задерживаясь на лице Алексея. — Выпей, брат. Это за будущее. За наше светлое будущее в новой конторе.
— Какой новой конторе? — машинально спросил Алексей, принимая стопку, но не поднося к губам.
— Ну как какой! — Максим хлопнул его по плечу, и это прикосновение показалось слишком сильным, почти демонстративным. — «АвтоЛюкс» же! Теперь, когда все формальности улажены, мы сможем работать без оглядки. Я уже кое-какие новые договорённости наметил, поставщиков других. Выгоднее в разы.
Алексей нахмурился. Они никогда не обсуждали смену поставщиков. Максим отвечал за общение с клиентами, за логистику, но финансовые потоки и ключевые контракты всегда были зоной личного контроля Алексея.
— Макс, стоп. Какие договорённости? Мы же не…
Его слова утонули в новом взрыве смеха со стороны гостей. И в этот момент на фоне этого смеха чётко, почти металлически, прозвучал звонок в дверь. Не привычный перезвон, а резкий, настойчивый, требовательный гудок домофона.
Все на террасе на секунду замолчали, переглядываясь. Кто это мог быть в такой час? Друзья все здесь.
Ирина первой сорвалась с места, ее лицо на мгновение стало непроницаемой маской.
— Наверное, соседи, — быстро сказала она. — Шумим сильно. Я щас.
Она практически выбежала в дом. Максим застыл со стопкой в руке, его взгляд прилип к стеклянной двери.
Алексей, отбросив все сомнения, шагнул за ней. Он прошел через гостиную, где в вазе для фруктов все так же лежал его безмолвный телефон, и оказался в прихожей как раз в тот момент, когда Ирина, не глядя в глазок, нажала на кнопку разблокировки электронного замка.
— Ира, ты что делаешь? — успел крикнуть Алексей.
Но было поздно. Тяжелая дубовая дверь распахнулась, и в проеме, заливаемом светом уличного фонаря, встали трое. Двое мужчин в строгой, без опознавательных знаков форме, и один в гражданском, с непроницаемым, усталым лицом. За их спинами в темноте маячили силуэты еще нескольких людей и припаркованная машина без мигалок.
— Алексей Викторович Соколов? — спросил человек в гражданском, его голос был ровным, без эмоций.
— Я… — растерянно начал Алексей, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А в чем дело?
— Следственный комитет, — гражданский коротко показал удостоверение. — Вам понятие о поводе и основании задержания будет объявлено. Прошу пройти. У нас имеется санкционированный судом обыск. Прошу всех присутствующих не покидать помещение и не предпринимать попыток уничтожить какие-либо предметы или информацию.
В прихожую, давясь внезапной тишиной, стали заходить остальные гости. Их праздничные лица были искажены шоком и непониманием.
— Что происходит? — кто-то спросил шёпотом.
—Лёша, это ошибка?
Но Алексей уже ничего не слышал. Его взгляд упал на Максима, который наконец вышел из гостиной. И брат не смотрел на оперативников. Он смотрел на Ирину. И они обменялись быстрым, ёмким взглядом — не паники, не удивления, а скорее… делового подтверждения. Как партнёры, проверяющие, что этап плана выполнен.
Вдруг в голове у Алексея всё сложилось. Слишком гладкий развод, на котором настаивали Ольга и… Максим, который уговаривал «не тянуть и не усложнять». Звонок бухгалтера. Странная суетливость Ирины. Новые «договорённости» о поставках.
— Макс… — хрипло вырвалось у Алексея. — Что ты наделал?
Максим отвел глаза. Его лицо, обычно такое открытое, стало чужим и каменным.
— Тебе надо отвечать за свои дела, Лёша, — тихо, но чётко произнесла Ирина. Она стояла рядом с братьями, и в её позе не было ни капли сочувствия, только холодное наблюдение. — Мы же всегда тебе говорили — бухгалтерию надо вести прозрачно.
Эти слова прозвучали как приговор. «Мы». Не «он», а «мы».
Один из оперативников шагнул вперёд.
— Алексей Викторович, прошу вас. Руки за спину.
Холод металла наручников, щёлкнувших на запястьях, был шокирующе реальным. Этот физический холод пронзил весь наркоз неверия. Алексей видел, как люди в форме расходятся по его дому, как они поднимаются на второй этаж, как один из них направляется в кабинет — туда, где стоял его рабочий компьютер и сейф с документами.
— Ордер на обыск, — сухо произнес следователь, протягивая ему бумагу.
Алексей скользнул взглядом по тексту. «По факту мошенничества в особо крупном размере… уклонения от уплаты налогов… на основании заявления…» И ниже, в графе «заявители», он увидел имена. От которых перехватило дыхание. Его бывшая жена, Ольга Игоревна Соколова. И его родной брат, Максим Викторович Соколов.
Мир сузился до этой бумаги. Шум, голоса, присутствие друзей — всё исчезло. Осталась только эта белизна с черными буквами, замораживающими душу. Он поднял голову и увидел, как из кабинета выносят системный блок его компьютера и толстую папку с финансовыми отчётами. Ту самую папку, которую Максим брал у него неделю назад, сказав, что нужно «сверить цифры с новым логистом».
Ирина, стоявшая рядом со следователем, кивнула в сторону гостиной.
— Там, у дивана, на нижней полке книжного шкафа, он обычно хранит ещё одну папку с контрактами. Старыми. Возможно, они тоже важны.
Это предательство, произнесённое таким деловым, помощливым тоном, было страшнее крика. Алексей попытался сделать шаг в её сторону, но оперативник мягко, но твёрдо удержал его за плечо.
— Всё, — просто сказал Алексей, и его голос прозвучал как голос совершенно другого человека, сломленного и пустого. — Всё кончено.
Его вывели из дома, который ещё час назад был его крепостью. На пороге он на секунду задержался, оглянувшись. В свете люстры он видел бледные, испуганные лица друзей. И лицо брата, которое тот прятал, наклоняясь, чтобы завязать шнурок. И лицо Ирины, уже говорившей по телефону, — спокойное и сосредоточенное. Она обустраивала свою новую жизнь. В его доме.
Дверь захлопнулась за его спиной. Последнее, что он услышал перед тем, как его голову мягко наклонили, сажая в машину, — это приглушённые, но знакомые звуки шампанского, снова откупоренного внутри.
Камера временного содержания пахла хлоркой, сыростью и немытым телом. Алексей сидел на холодной лавке, прислонившись спиной к бетонной стене, и пытался заставить себя думать. Но мысли были разрозненными осколками, которые больно ранили изнутри. Проблеск фар проезжающей на улице машины скользил по потолку, и в этом мелькающем свете снова и снова всплывало лицо Максима. Не то, что было сегодня — каменное и отчуждённое, а то, каким оно было раньше. Мальчишкой, который прятался за его спиной в школьных драках. Юношей, которому Алексей, уже начавший своё дело, купил первый приличный костюм для собеседования.
Как это всё превратилось в то, что случилось сегодня? Какой червь точил их отношения все эти годы, пока он, Алексей, был слеп и глух?
Утром его перевели в СИЗО. Процедуры, унизительный досмотр, форма, пахнущая чужим потом. Он двигался как автомат, подавленный не столько физическими неудобствами, сколько абсолютной пустотой внутри. Предательство брата было чёрной дырой, которая засасывала все остальные чувства.
На второй день к нему пустили адвоката. Это был немолодой человек с усталыми, умными глазами, представившийся Дмитрием Сергеевичем. Они сидели в крошечной комнате для свиданий, разделённые толстым стеклом с перфорацией для переговоров. Адвокат открыл тонкую папку.
— Алексей Викторович, мне нужно, чтобы вы сосредоточились. Всё, что вы чувствуете, — гнев, обиду, непонимание — оставьте за дверью. Здесь только факты. Вы понимаете обвинение?
— Они сказали… мошенничество. Налоги. Я ничего этого не делал, — голос Алексея звучал хрипло и безнадёжно.
— Обвинение строится на трёх китах, — адвокат говорил спокойно, отстранённо. — Первое: фиктивные контракты на поставку запчастей от фирм-однодневок, по которым со счетов вашего ООО «АвтоЛюкс» в течение последних восемнадцати месяцев было выведено двадцать три миллиона рублей. Деньги обналичены и исчезли.
— Какие контракты? У нас постоянные поставщики, все легальные!
— Второе, — Дмитрий Сергеевич продолжал, не реагируя на его возглас. — Занижение выручки в официальной отчётности минимум на сорок процентов и, как следствие, уклонение от уплаты налогов в особо крупном размере. И третье: использование имущества, формально принадлежавшего вашей супруге, Ольге Игоревне, в качестве залога для получения кредитов на развитие бизнеса, которые затем также были обналичены и выведены.
Алексей слушал, и холодный пот выступил у него на спине. Он узнавал элементы своего бизнеса, но они были искажены, вывернуты наизнанку, словно кто-то собрал пазл из знакомых деталей, но сложил из них чудовищную, не соответствующую действительности картину.
— Я… Я не понимаю. Этого не может быть. У меня бухгалтер — Сергей Петрович, он педант, он бы никогда…
— Сергей Петрович находится в больнице с гипертоническим кризом, — прервал его адвокат. — Его нашли вчера вечером в его же кабинете. Предварительный вывод — сильнейший стресс. Он не может давать показания. А вся текущая документация, которую изъяли у вас в кабинете, аккуратно подшита и подтверждает каждую цифру обвинения.
Алексей закрыл глаза. Он видел папку в руках Максима. «Лёш, мне нужно сверить остатки по складу с этими новыми счетами, дай старые контракты на недельку».
— Это Максим, — выдохнул он. — Мой брат. Он имел доступ ко всему. Он уговорил меня подписать кучу бумаг «для банка», «для отчётности»… Я доверял ему.
— Доверие — не статья Уголовного кодекса, — холодно констатировал адвокат. — Пока у нас есть только ваши слова против материальных доказательств. И против показаний.
— Каких показаний?
Дмитрий Сергеевич перелистнул страницу.
— Заявление в правоохранительные органы написали два человека. Ваша бывшая супруга, Ольга Игоревна. Она утверждает, что вы годами оказывали на неё давление, заставляя подписывать финансовые документы, которых она не понимала, и угрожали ей в случае развода. И ваш брат, Максим Викторович.
Алексей замер, впиваясь взглядом в стекло.
— Что… что он сказал?
— Он подтверждает версию Ольги Игоревны. И даёт дополнительные показания. Что вы, пользуясь его доверием как родного брата, втянули его в незаконные схемы. Что он, якобы, пытался вас образумить, но вы грозились разорить его и его семью. Что он, мол, хранил копии всех сомнительных документов, опасаясь, что вы попытаетесь свалить всю вину на него. Именно эти документы он и предоставил следствию.
Внутри у Алексея всё оборвалось. Он сидел, не двигаясь, ощущая, как мир окончательно рушится в какую-то беспросветную, абсурдную бездну. Не просто предательство. Гениально подлое, расчётливое предательство, обрамлённое в форму законности. Его сделали козлом отпущения за всё, что они, видимо, выводили сообща — Максим и Ольга.
— Почему? — прошептал он, больше самому себе. — Дом? Мастерскую? Он же мой брат…
— Мотивы следствие не исследует глубоко, — сказал адвокат. — Есть факт, есть ущерб, есть обвиняемый. Вы — идеальный кандидат. Вы — официальный владелец и генеральный директор. Все документы с вашей подписью. Ваш брат в этих бумагах фигурирует лишь как доверенное лицо, почти жертва. А ваша бывшая жена, благодаря брачному договору и своевременному разводу, выведена из-под удара. Её имущество не подлежит аресту.
План, как пазл, сложился в голове Алексея. Столь же чётко, как складывалась ложная доказательная база. Гладкий, «цивилизованный» развод, который они с Ольгой, как он думал, придумали вдвоём. Её внезапное согласие на все условия. Настойчивость Максима: «Брось, Лёх, не цепляйся, делов-то, разойдитесь по-хорошему». И её, Ирины, постоянные намёки на то, какая Ольга меркантильная и как она «наверняка что-то замышляет». Их отводили его подозрения в нужную сторону, чтобы он сам, своими руками, разобрал последний заслон между собой и катастрофой.
— Что мне делать? — спросил Алексей, и в его голосе впервые зазвучала не безнадёжность, а хриплая, яростная решимость.
Адвокат внимательно посмотрел на него.
— Во-первых, перестать быть пассивной жертвой. Вам нужно вспомнить всё. Каждую бумагу, которую вы подписывали не глядя. Каждый раз, когда Максим просил у вас доверенность или доступ. Во-вторых, искать слабые места в их конструкции. Такое масштабное дело не могло пройти без следов. Должны быть люди, которые видели или знали что-то. Контрагенты, которые не являются «однодневками». Ваш бухгалтер, когда придёт в себя, может что-то прояснить. Вам нужно искать союзников.
— У меня отняли всё. Дом, бизнес, репутацию. Кто захочет быть со мной в союзниках?
— Тот, кого они тоже обманули или предали, — сказал Дмитрий Сергеевич, закрывая папку. — Или тот, кому их жадность перешла дорогу. Вам нужно заставить себя думать не как обиженный брат, а как главный свидетель по делу о собственном разорении. Каждая деталь важна. Вспомните.
Алексей кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться. Он закрыл глаза, отгоняя образ улыбающегося Максима. Вместо этого он пытался вызвать в памяти образы документов, папок, разговоров.
И вдруг, как удар током, он вспомнил.
— Дядя Саша, — вырвалось у него.
— Кто? — насторожился адвокат.
— Александр Иванович. Наш старый мастер. Он ветеран, работает у меня… работал со дня открытия. Он ворчал на все нововведения, говорил, что бумажная работа душит дело. Он мог вести свои учётные тетради, старым способом. Параллельно. И он… он не любил Максима. Говорил, что тот «пачкун» и ничего в машинах не смыслит, только трепется. Максим его терпеть не мог. Если кто-то и мог что-то видеть или записать…
На лице адвоката впервые промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес.
— Это начало, — сказал он. — Очень зыбкое начало. Но начало. Дайте мне его полные данные. И продолжайте вспоминать. Каждый день, каждую минуту.
Когда свидание закончилось и Алексея повели обратно в камеру, в его душе что-то изменилось. Отчаяние не ушло, но его теперь пронизывали острые, колючие нити ярости и холодного расчёта. Они сплели паутину вокруг него. Что ж, значит, ему придётся научиться быть пауком. И найти в их идеальной паутине дыру.
Тем временем в загородном доме Алексея царила непривычная, показная тишина. Шумной вечеринки как не бывало. Гости разбежались, как только захлопнулась дверь за оперативниками, оставив после себя лишь окурки в пепельницах, пустые бутылки и чувство неловкости. Теперь пространство осваивали двое.
Ирина методично, комнату за комнатой, проводила инвентаризацию. Она открывала шкафы, проводила пальцем по полкам, оценивающе разглядывала фарфоровые сервизы и картины. Её движения были лишены суеты, в них была холодная, системная эффективность. В руке она держала планшет, куда вносила заметки: «Люстра в гостиной — бронза, «Мурано», нуждается в чистке. Ковёр персидский, состояние хорошее».
Максим стоял посреди гостиной, где ещё пахло дорогим табаком и шампанским, и нервно раскачивался на носках. Глаза его были красными от недосыпа и скрытого напряжения. Он смотрел, как жена перебирает вещи его брата, и ему было не по себе.
— Может, не надо всё вот так сразу? — тихо произнёс он. — Мало ли что… вдруг…
— Вдруг что? — Ирина обернулась, и её взгляд был острым, как лезвие. — Вдруг он вернётся? Не вернётся он, Макс. Ты сам видел доказательства, которые мы подготовили. Он по уши в дерьме. Его ждёт реальный срок. А это, — она широким жестом обвела комнату, — теперь наше. По праву. Ты вложил в этот бизнес годы! А жил тут, как приживальщик, в этой своей каморке на втором этаже.
— Но он же мой брат… — слабо пробормотал Максим, отводя взгляд в сторону террасы, где всего сутки назад они поднимали тосты.
— Брат, который смотрел на тебя сверху вниз! — Ирина резко приблизилась к нему, понизив голос до шипящего шёпота. — «Макс, привези-ка», «Макс, договорись», «Макс, подпиши тут». Ты был его обслугой. А я? Я была для него просто женой его братишки. Здесь всё должно было принадлежать тебе если не наполовину, то уж точно не в меньшей степени. Теперь так и будет. Но для этого нужно не хныкать, а действовать.
Она подошла к книжному шкафу, сняла с полки серебряную рамку с фотографией, где молодой Алексей обнимал за плечи Максима на фоне только что открывшейся мастерской. Без тени сомнения Ирина вынула снимок, порвала его пополам прямо по фигуре Алексея и бросила в корзину для мусора. Пустую рамку поставила на место.
— Вот и всё. Сентиментальность нам ни к чему. Сегодня тебе нужно ехать в «АвтоЛюкс». Провести собрание, успокоить «трудовой коллектив». И сделать чистку. Все, кто был лично предан ему, должны уйти. Начиная с этого… Сашки, что ли.
— Дяди Саши? — Максим поморщился. — Он старый фрик, он ничего не понимает. Пусть себе ковыряется в моторах.
— Он старый и опасный, — поправила Ирина. — Он всё видит и всё помнит. Он может задавать ненужные вопросы. Его нужно уволить. Первым. Скажи, что в связи со сменой собственника и оптимизацией. Дай ему отступные, только чтобы он ушёл по-тихому. И забери у него все ключи, пропуски и, особенно, какие-нибудь его самодельные журналы, если они есть.
Максим кивнул, покорный её воле. В этот момент его телефон завибрировал. Он посмотрел на экран и побледнел.
— Это… это адвокат. Общий, который вёл дело о разводе. Что ему сказать?
— Ничего, — Ирина выхватила телефон у него из рук. — Я сама. Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич… Да, мы в курсе, ужасная ситуация… Нет, мы пока не можем комментировать, слишком потрясены… Да, конечно, если будут вопросы от следствия, мы готовы помочь установить истину… Спасибо. — Она положила трубку, её лицо было спокойным. — Видишь? Просто и ясно. Мы — шокированные, но законопослушные родственники. Теперь иди. Делай свою часть работы.
Час спустя Максим, стараясь придать себе вид уверенного хозяина, входил в помещение автомастерской. Знакомая запахшая машинным маслом, бензином и металлом атмосфера теперь казалась ему чужой. Механики, завидя его, притихли, перестали стучать молотками. В их взглядах читался немой вопрос и настороженность.
Максим прошёл в бывший кабинет Алексея, теперь свой, и вызвал к себе старшего мастера, Александра Ивановича, того самого дядю Сашу. Тот вошёл, не спеша вытирая об ветошь замасленные руки. Его лицо, изборождённое морщинами, было непроницаемым.
— Саша, присаживайся, — начал Максим, развалившись в кожаном кресле.
— Стоять не устал, — отрезал старый мастер, оставшись посреди кабинета. — Что надо-то?
— Видишь ли, ситуация… В связи с печальными событиями и моим вступлением в права единоличного собственника, нам придётся провести оптимизацию. Пересмотреть кадры. Ты человек опытный, но годы уже не те. Работа у нас тяжёлая, ответственность. Решили тебе дать возможность отдохнуть. На пенсию, так сказать. Выходное пособие выплатим, конечно, достойное.
Александр Иванович молча смотрел на него. Его взгляд, маленькие, колючие глаза, словно сверлил Максима насквозь.
— Собственника? — медленно проговорил он. — Это как? Алексей Викторович что, продал дело?
— Алексей Викторович сейчас не в положении чем-либо распоряжаться, — сухо сказал Максим, чувствуя, как под этим взглядом по спине бегут мурашки. — У нас с ним были договорённости. И я теперь здесь главный. Так что сдавай дела. И все журналы, отчёты, что у тебя там есть на руках. Всё, что не является официальной отчётностью.
На лице дяди Саши дрогнули уголки губ, будто от намёка на улыбку, но в глазах не было и тени веселья.
— Журналы у меня свои, — сказал он твёрдо. — Для памяти. За десять лет каждый двигатель, что через мои руки прошёл, там записан. Это моё. Не официальное. Для памяти.
— Всё, что относится к деятельности фирмы, является собственностью фирмы, — парировал Максим, вспоминая слова Ирины. — Сдавай.
— Ага, — протянул Александр Иванович. — Понял. Значит, так. Пособие своё оставь. Рассчитай меня по трудовой, всё как положено. А свои «журналы памяти» я, пожалуй, при тебе сожгу. Чтобы никому головной болью не стали. Устраивает?
Максим насторожился. Слишком легко. Слишком покорно.
— Устраивает. Приноси.
— Сейчас, — старик вышел и через пять минут вернулся с толстой, потрёпанной тетрадью в чёрной клеёнчатой обложке. Не заходя в кабинет, он прямо в коридоре, на глазах у замерших механиков, подошёл к металлической бочке для мусора. Высек зажигалкой пламя и поджёг угол тетради. Огонь быстро охватил пожелтевшие страницы, испещрённые аккуратным почерком. Все смотрели, как чёрный пепел поднимается вверх и рассыпается.
Максим, стоя в дверях кабинета, почувствовал облегчение. Угроза нейтрализована. Старый упрямец уходит, а его глупые записи обращены в пепел.
— Ладно, — буркнул он. — Рассчитают тебя в бухгалтерии. Можешь быть свободен.
Александр Иванович, не сказав больше ни слова, скинул рабочий халат с именем «Алексей» на вышитой карточке, аккуратно повесил его на гвоздь и, в одном комбинезоне, пошёл к выходу. Он не оглянулся ни разу.
Вернувшись домой, Максим доложил Ирине об успехе. Она похвалила его, и это похоже было на то, как хвалят ребёнка, выполнившего несложное поручение. Вечером, сидя в гостиной Алексея, она сделала несколько селфи: одно — в его любимом кресле у камина, другое — в свете огромной люстры «Мурано». Она выложила их в соцсети с подписью: «Наконец-то чувствую себя дома. Новый этап. #тишина #мойдом #начинаетсяжизнь».
Она не стала выкладывать третье фото, которое сделала для себя. На нём она с холодной улыбкой держала перед камерой ошейник старой овчарки Алексея, пса по кличке Граф. Пса, которого в её присутствии утром забрал приютный волонтёр. «Слишком старый, слишком тоскует по хозяину», — сказала она тогда, глядя, как преданные глаза собаки смотрят на закрывающуюся дверь её дома.
Глубокой ночью Максим не мог уснуть. Он ворочался на чужой кровати в чужой спальне. Ему мерещился запах гари от сожжённой тетради. И почему-то казалось, что старый мастер сжёг её слишком уж поспешно, слишком демонстративно. Как будто играл спектакль. Но зачем? Что может сделать одинокий старик против выстроенной ими, казалось бы, идеальной схемы?
Максим встал, подошёл к окну и закурил, глядя на тёмный сад, который теперь был его. Чувство триумфа, которое он испытывал днём, куда-то ушло. Его сменило тяжёлое, давящее предчувствие. Они выиграли битву. Но война, как вдруг понял Максим, только начиналась. И он уже не был уверен, что знает всех её участников.
В камере следственного изолятора время текло по-особенному. Оно не летело и не тянулось — оно густело, как испорченный мёд, обволакивая сознание тяжёлыми, липкими думами. Алексей уже не просто отчаивался или злился. Он анализировал. Снова и снова, как заевшую пластинку, он прокручивал в голове последние месяцы, выискивая щели в стене, которую выстроили вокруг него.
Воспоминание о дяде Саше не давало ему покоя. Этот старый, принципиальный мастер, который ворчал на любые нововведения, который до последнего вел учёт вручную в своей потрёпанной тетради, потому что не доверял «этим вашим компьютерам, где всё исчезает по щелчку». Он не любил Максима. Открыто считал его пустышкой и подхалимом. Если кто и мог заметить странности в документах или в движении запчастей, так это он.
Но сжечь свои записи… Этот поступок, о котором рассказал адвокат, со слов одного из механиков, не вязался с образом упрямого, педантичного старика. Зачем было приходить и так демонстративно жечь тетрадь у всех на глазах? Это было похоже на спектакль. На отвлекающий манёвр.
Эту мысль Алексей высказал Дмитрию Сергеевичу на очередной встрече. Адвокат, обычно сдержанный, нахмурился, задумавшись.
— Вы предполагаете, что у него остались копии? Или иные доказательства?
—Не знаю. Но Саша — не человек, который просто так уничтожает результаты десятилетней работы. Он этой тетрадью дорожил как ребёнком. Если он её сжёг, значит, либо её содержание было для него опасно, либо… он хотел, чтобы все думали, что она уничтожена.
—В любом случае, нам нужен личный контакт с ним. Но осторожный. Если ваш брат и его жена заподозрят, что старик что-то знает, они могут на него оказать давление. Или хуже.
Возможность для контакта появилась неожиданно и с другой стороны. Через три дня Дмитрий Сергеевич пришёл на свидание с новостью. Его лицо выражало усталую удовлетворённость.
— Бухгалтер, Сергей Петрович, пришёл в себя. Он отказался давать официальные показания, опасаясь за себя, но в частной беседе со мной кое-что прояснил. Последние полгода ваш брат активно требовал у него доступ ко всем банковским электронным ключам и настоял на смене паролей в учётной системе под предлогом «повышения безопасности». Сергей Петрович сопротивлялся, но Максим ссылался на ваше устное распоряжение. В итоге бухгалтер создал сложные пароли, а распечатанный листок с ними… передал лично вам, как он утверждает.
Алексей напрягся, пытаясь вспомнить.
—Он… да, приходил как-то в кабинет, сунул мне в руки конверт, сказал, что это «резервные ключи от всего, на всякий пожарный». Я тогда был с головой в сделке с немецкими поставщиками, сунул конверт, не глядя, в сейф. И забыл.
—Сейф был обыскан. Конверта там не было, — констатировал адвокат. — Но это не главное. Главное — Сергей Петрович подтвердил, что в последние месяцы видел, как Максим привозил на склад партии запчастей без сопроводительных накладных от их официальных поставщиков. А в учёт они потом вводились задним числом как раз через те самые «однодневки». И ещё одна деталь: ваш брат пытался уговорить бухгалтера подписать акт о списании большого количества дорогостоящего оборудования якобы в утиль. Сергей Петрович отказался, потребовал осмотра комиссией. Через неделю ему позвонила некая женщина (он уверен, что это была Ирина) и очень вежливо, но недвусмысленно намекнула на проблемы у его внучки в школе, если он будет «слишком принципиальным». После этого он и слег с давлением.
Картина приобретала чёткость. Угрозы, шантаж, подделка документов. Но всё это — слова. Нужны были вещественные доказательства. И здесь снова всплывал дядя Саша.
Адвокат разработал план. Через доверенное лицо — дальнего родственника одного из механиков, сохранившего лояльность Алексею, — к Александру Ивановичу была направлена осторожная просьба о встрече. Не в кафе и не у него дома, где могли быть глаза и уши Максима, а на нейтральной, безопасной территории. Старый мастер долго колебался, но в итоге согласился.
Встреча была назначена ранним утром в тихом сквере у старой часовни, куда приходили лишь редкие прохожие. Со стороны адвоката присутствовал его помощник — молодой человек с диктофоном в кармане. Алексей, конечно, оставался в камере, мучаясь от неизвестности.
Александр Иванович пришёл точно в срок. Он выглядел постаревшим, но в его осанке и взгляде чувствовалась прежняя стальная упругость.
— Я знал, что вы придёте, — хрипло сказал он, садясь на скамью рядом с помощником адвоката. — Когда жгли ту тетрадь, я сразу подумал: если у Лёши есть хоть капка разума в голове, он через своих людей меня найдёт.
—Александр Иванович, Алексей Викторович очень надеется на вашу помощь. Он считает, что вы могли что-то видеть или знать.
—Видеть? — старик усмехнулся беззвучно. — Я не видел, сынок. Я записывал. Тот фейерверк в бочке — это была сказка для дурака Максимки и его змеи подколодной. Настоящие записи у меня. И не в одной тетрадке.
Он достал из внутреннего кармана старого плаща потёртую папку на молнии. Внутри лежали не только листы в клетку с аккуратными колонками цифр и VIN-кодами. Там были фотографии, сделанные на старый кнопочный телефон плохого качества, но всё же довольно различимые. На них — машины на погрузке в ночное время, лица грузчиков, номера машин. А также копии нескольких накладных, скомканных и выброшенных в мусорный бак на заднем дворе мастерской, которые старый мастер, по своей привычке к порядку, подобрал и расправил.
— Вот, гляди, — он ткнул пальцем в цифры. — Это по документам фирмы «Вектор» им пришло десять коробок амортизаторов по десять штук. Итого сто. А вот моя запись в тот день: на склад заехала одна паллета, на ней было шесть коробок. Шестьдесят штук. Куда остальные сорок делись? А деньги за все сто проведены. И так — раз за разом. А эти фотки — это когда ночью приезжали фуры, грузили новые, нераспакованные генераторы и стартеры. Те самые, что числились на складе как «неликвид» и якобы списаны в утиль. Я спал тут же, в комнатке при мастерской, меня шум разбудил. Сфоткал из окошка.
Помощник адвоката с трудом скрывал волнение, перелистывая страницы. Это была система. Чёткая, изобличающая картина махинаций.
— Почему вы… почему вы не пошли сразу в полицию? — спросил он.
Дядя Саша посмотрел на него с глубоким,усталым укором.
—И сказать что? Что я, старый пердун, не доверяю новому директору? Меня бы послали куда подальше. А Лёша… Лёша тогда был слеп и глух. Он брату своему верил, как самому себе. Мне Ирина, эта… — он с силой выдохнул, подбирая слово, — … эта женщина, так и сказала, когда я как-то заикнулся про расхождения: «Саша, ты уже старенький, пора на пенсию, не лезь не в своё дело, а то мало ли что с твоей дачей в деревне может случиться». Они и Сергея Петровича запугали. А тут ещё этот ихний развод гладкий такой… Я понял — дело пахнет большой крысой. Решил молчать и собирать. Ждать момента.
— А почему вы решили помочь сейчас? — уточнил помощник, включая диктофон.
—Потому что они перешли грань, — голос старика зазвенел сталью. — Засадить человека, отца семейства (пусть и без семьи теперь), в тюрьму — это одно. Это у них «бизнес». А вот пса… — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Графа. Пса, который тут десять лет жил, который каждого из нас знал и никому зла не делал. Забрать и сдать в приют, обречь на смерть, потому что он «старый и грустит»… Это уже не бизнес. Это подлость последняя, беспричинная. У меня свой пёс на даче был, тоже овчарка… Я знаю, что они чувствуют. После этого я понял — с этими людьми нельзя по-хорошему. Им надо дать по зубам. По законным.
Он передал папку.
—Тут всё. Даты, номера, мои расшифровки. И ещё одна ниточка. Грузчиков тех ночных я потом одного выследил, разговорил. Он слышал, как водитель фуры говорил по телефону, называл имя, куда везти. Назвал склад на окраине, принадлежит какой-то фирме «Регион-Трейд». Может, ваши следователи копнут.
Когда помощник адвоката уходил, дядя Саша окликнул его.
—И Лёше передайте. Пусть держится. Мужик он правильный, хоть и доверчивый, как дитя. А я… я пока на даче. Если что — знают, где искать.
Вечером того же дня Дмитрий Сергеевич, получив папку и расшифровку диктофонной записи, впервые за всё время дела позволил себе сдержанную улыбку.
—Это серьёзно, Алексей Викторович. Это уже не просто слова. Это вещественные доказательства, указывающие на реальное движение товаров и фальсификацию документов. Этого достаточно, чтобы ходатайствовать о проведении повторной, уже целенаправленной экспертизы финансовой деятельности и обыска по новым адресам. И, что самое важное, это даёт основания требовать очной ставки между вами и вашим братом. Чтобы он объяснил эти расхождения под протокол.
В камере СИЗО Алексей, выслушав доклад адвоката, молчал несколько минут. Он думал не о цифрах и не о доказательствах. Он думал о старом мастере, который рисковал, собирал эти бумажки. И о своём псе, Графе, о преданных глазах, которых он больше, возможно, не увидит. В его сердце, сжатом ледяным комом предательства, что-то дрогнуло. Появилась не надежда — она была ещё слишком призрачна. Появилась ясность. Ты не один. Есть ещё правда. И есть люди, для которых понятия «честь» и «подлость» не пустые слова.
Он поднял голову и посмотрел на адвоката. В его глазах, впервые за многие дни, появился не отблеск отчаяния, а твёрдый, холодный огонь.
—Дмитрий Сергеевич, что нам делать дальше?
Прошла неделя. Неделя мучительного ожидания, бесконечных прокручиваний одного и того же в голове и леденящего бездействия. Алексей в камере СИЗО чувствовал себя загнанным зверем, но теперь у него была цель — не просто вырваться, а понять весь масштаб заговора. Папка, переданная дядей Сашей, работала как часы. Адвокат Дмитрий Сергеевич, вооружившись конкретными фактами, цифрами и фотографиями, подал ряд ходатайств: о проведении почерковедческой экспертизы подписей на спорных контрактах, об истребовании данных по фирме-однодневке «Вектор» и, самое главное, об изменении меры пресечения.
Доводы были вескими: появились новые, ранее не исследованные обстоятельства, указывающие на возможную фальсификацию доказательств и на то, что обвиняемый мог быть введён в заблуждение своими ближайшими родственниками. Упоминались и угрозы в адрес бухгалтера Сергея Петровича, и давление на свидетеля Александра Ивановича. Суд, рассмотрев материалы, принял соломоново решение: меру пресечения в виде заключения под стражу заменить на подписку о невыезде. Основания для полного прекращения дела пока не видел, но версия защиты обрела право на существование.
Когда Алексей вышел из здания СИЗО на улицу, яркий дневной свет резанул по глазам. Воздух, даже городской, пах не свободой, а чужим, враждебным пространством. Он был на воле, но эта воля была условной, зыбкой, как тонкий лёд над той же чёрной водой. Его встретил Дмитрий Сергеевич на своём скромном автомобиле.
— Поздравляю с выходом, Алексей Викторович, но расслабляться рано, — сказал адвокат, трогаясь с места. — Это не победа, а передышка. Следствие продолжается. Теперь вы — ключевой свидетель по своему же делу. И первое, что вам нужно сделать — это увидеть всё своими глазами.
Они поехали не в городскую квартиру, которую он делил с Ольгой и которая теперь была только её, а за город. К дому. Его дому. Когда машина свернула на знакомую улицу, у Алексея сжалось сердце. Всё было тем же: клёны у забора, соседский гараж. Но его дом, его крепость, выглядел чужим. На воротах висел новый, более массивный замок. За штакетником была видна идеально подстриженная лужайка — Ирина ненавидела его «заросший бардак». На террасе, где они праздновали его развод, теперь стояли дорогие садовые кресла другого стиля.
— Вам не обязательно сейчас туда идти, — тихо сказал адвокат, видя, как бледнеет его подзащитный.
—Надо, — сквозь зубы ответил Алексей.
Он вышел из машины, подошёл к калитке. Новый замок. Он потянул её на себя — калитка была заперта изнутри. Тогда он обошел дом по периметру, к старому калитке у заднего двора, которая вела прямо к мастерской. Она тоже была заперта, но через щель в досках забора он увидел то, от чего дыхание перехватило.
Его мастерская, всегда содержавшаяся в образцовом порядке, теперь походила на бардак. Ворота были распахнуты, на земле валялись обрывки упаковочной плёнки, пустые коробки. Внутри не слышно было привычного гула работы, стука молотков. Лишь один молодой парень, незнакомый Алексей, лениво протирал тряпкой бампер какой-то иномарки. На месте вывески «АвтоЛюкс» висела новая, криво прикрученная табличка: «Автосервис. Ремонт любой сложности».
Он стоял, прижавшись лбом к шершавой доске забора, и чувствовал, как по щекам катятся горячие, бессильные слёзы ярости и горя. Они не просто украли. Они уничтожили дело его жизни, превратили его в это жалкое подобие.
В этот момент из боковой двери дома вышла Ирина. Она была в лёгком домашнем халате, с чашкой кофе в руках. Увидев его за забором, она не вздрогнула, не испугалась. Она медленно, с достоинством королевы, подошла к забору изнутри.
— Алексей, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом. — Ты на свободе. Поздравляю.
—Где Граф? — спросил он, не в силах выговорить ничего другого.
—Пёс? Мы отдали его в хорошие руки. Он здесь скучал, лаял по ночам. Мешал. Я думаю, ему там лучше.
—Ты… — Алексей стиснул кулаки, чувствуя, как трясётся всё тело. — Вы украли всё. Мой дом. Моё дело.
—Мы ничего не украли, — парировала Ирина, и в её глазах вспыхнул холодный огонёк. — Мы спасали то, что осталось, после того как ты устроил этот финансовый коллапс. Максим вкладывался в бизнес сильнее, чем ты думаешь. И теперь он разгребает твои ошибки. Тебе стоит быть благодарным, что у тебя вообще есть шанс отделаться условным сроком.
Она сделала глоток кофе, изучая его бессильную ярость с каким-то научным интересом.
—Советую тебе, Алексей, не лезть сюда. Не пытаться что-то вернуть. Подпиши согласие на продажу доли в бизнесе Максиму, чтобы покрыть часть ущерба. Это будет лучшим выходом для всех. И для Ольги, кстати, тоже.
С её уст это имя сорвалось слишком естественно, слишком по-деловому. Алексей почувствовал новый виток ненависти.
—Что Ольга? Что вы с ней сделали?
—Мы? Ничего. Она взрослая женщина. Она сделала свой выбор. Может, тебе стоит с ней поговорить. Выяснить отношения. Прояснить ситуацию. — Ирина повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась. — И смени номер телефона. Старые друзья могут надоедать.
Она скрылась в доме. Алексей остался стоять у забора, раздавленный, уничтоженный. Но в его голове, сквозь туман боли, пробилась мысль. Холодная и чёткая. «Поговорить с Ольгой». Это не было предложением о примирении. Это было указанием. Частью их плана.
На следующий день, после бессонной ночи в дешёвой гостинице, он позвонил Ольге. Она ответила не сразу, голос её звучал натянуто и устало. Она согласилась на встречу, но не у себя дома, а в безликой кофейне в торговом центре на окраине города — месте, где их точно никто не знал.
Он пришёл первым, заказал эспрессо и ждал, глядя, как за стеклом снуют чужие люди с покупками. Когда она вошла, он едва узнал её. Раньше она всегда была безупречна: макияж, причёска, дорогой, но строгий стиль. Сейчас перед ним сидела осунувшаяся женщина в простых джинсах и ветровке, без косметики, с тёмными кругами под глазами. В её взгляде не было ни злобы, ни торжества. Был животный, не скрываемый страх.
— Спасибо, что пришёл, — тихо сказала она, садясь, не снимая куртку, как будто готовая сбежать в любую секунду.
—Ирина сказала, мне стоит с тобой поговорить, — начал Алексей, опуская формальности. — Прояснить ситуацию.
Ольга вздрогнула при упоминании имени.
—Она… она звонила тебе?
—Нет. Я к ним ездил. К нашему дому. Вернее, к её дому теперь.
Он видел,как она сглотнула, отвела взгляд.
—Лёша, ты должен понять… у меня не было выбора.
—Всегда есть выбор, — отрезал он. — Ты выбрала помочь им посадить меня.
—Нет! — она резко выдохнула, понизив голос до шёпота, озираясь по сторонам. — Я… я просто подписала то, что они сказали. Заявление в полицию. О том, что ты якобы угрожал мне, давил финансово. Больше я ничего не делала. Я не знала, что всё зайдёт так далеко!
— Не знала? — Алексей не мог скрыть горькой усмешки. — Ты, юрист по образованию, не знала, к чему приводят заявления о мошенничестве в особо крупном размере? Ты думала, меня вызовут для беседы?
—Они сказали, это формальность! — в её голосе послышались слёзы. — Максим клялся, что это просто рычаг давления, чтобы ты добровольно отказался от части активов в мою пользу после развода! Чтобы мы с тобой «разделили риски». Я думала, это просто ещё один пункт в наших переговорах о разделе! А потом… потом пришли эти люди. К тебе. И стало ясно, что это не игра.
— А когда стало ясно, почему ты не отозвала заявление? — спросил Алексей, пристально глядя на неё.
Ольга опустила голову,теребя бумажную салфетку.
—Потому что ко мне пришла Ирина. После твоего задержания. Она принесла папку. С распечатками моих старых долгов. С ипотекой моих родителей, которую я помогала оплачивать и брала для этого кредиты… не совсем официальные. Она сказала, что если я вздумаю что-то менять или отказываться от показаний, эти бумаги окажутся в моей прокуратуре по месту работы. А ещё — в банках. Меня уволят, на меня подадут в суд, родители потеряют квартиру… Я не могла, Лёша! Я испугалась!
Она плакала теперь уже открыто, тихо, безнадёжно. Но Алексей не чувствовал ни капли жалости. Только леденящее презрение. Она испугалась за себя. И предпочла погубить его.
— И что теперь? — спросил он без эмоций. — Они выполнили своё обещание? Твои долги волшебным образом исчезли?
Ольга покачала головой,вытирая слёзы кулаком, как ребёнок.
—Нет. Они… они отсрочили. Помогли реструктуризировать. Но папка у них остаётся. Она сказала, что это «страховка». Чтобы мы все оставались друзьями. А теперь… теперь они требуют нового. Чтобы я подписала ещё одно уточнение к показаниям. Что ты не только угрожал, но и привлекал меня к работе с этими фирмами-однодневками, будучи в курсе их незаконности. Это уже соучастие, Лёша! Меня могут втянуть в дело как сообщника!
Вот оно. Истинная причина её паники и этой встречи. Они выжимали из неё всё, до последней капли. Сначала использовали как инструмент, теперь хотели сделать запасным амортизатором на случай, если их версия начнёт трещать.
В голове у Алексея собрались последние пазлы. Жалкая, трусливая фигура Ольги была не менее отвратительна, чем холодная жестокость Ирины и алчное слабоволие Максима. Но теперь она была слабым звеном. Напуганным и готовым на всё, чтобы спасти свою шкуру.
— У тебя есть выбор и сейчас, — сказал он тихо, наклоняясь к ней через стол. — Ты можешь и дальше быть их марионеткой. И тогда, когда их схема окончательно рухнет, ты полетишь в тюрьму вместе с ними. Или ты можешь начать работать со следствием. Рассказать всю правду, как было на самом деле. Про угрозы, про шантаж. И тогда есть шанс, что тебя признают потерпевшей и выведут из числа обвиняемых.
Она смотрела на него широкими, полными ужаса глазами.
—Но они… они уничтожат меня!
—Они и так уничтожат тебя, когда ты станешь им не нужна или опасна. Ты уже это понимаешь. У тебя есть папка с долгами? Есть копии?
—Есть… есть кое-что, — прошептала она.
—Принеси моему адвокату. Всё, что у тебя есть. И дай официальные показания. Против них. Это твой единственный шанс выйти из этой истории хоть с чем-то.
Он встал, оставив на столе деньги за кофе.
—Подумай, Оля. Но думай быстро. У них, судя по всему, дела идут не очень. А загнанные в угол крысы кусают больнее всего. И первую, кого они сожрут, будешь ты.
Он вышел из кофейни, оставив её одну с её страхом и неизбежным решением. На улице он сделал глубокий вдох. Воздух снова пах не свободой. Он пах войной. Но теперь он знал расположение некоторых войск противника. И одно из них было готово к дезертирству.
Началась странная, необъявленная война на два фронта. Первый фронт был юридическим, тихим и методичным. Адвокат Дмитрий Сергеевич, получив от Ольги копии документов о долгах и её предварительные, записанные на диктофон, показания о шантаже, превратился в мастера тонкой настройки следствия. Он подал ходатайство о признании Ольги потерпевшей и свидетелем со стороны защиты, приобщил к делу данные Александра Ивановича о реальных поставках и фальсификации накладных, инициировал запросы в налоговую о фирмах-однодневках, которые фигурировали в его бухгалтерии.
Это была кропотливая, невидимая миру работа, которая, однако, начала приносить плоды. Следователь, ранее воспринимавший дело как простую формальность против «жадного бизнесмена», теперь чаще хмурился, задавал уточняющие вопросы, запрашивал дополнительные данные. Из категоричного обвинения дело начало медленно, но верно трансформироваться в сложную историю с множеством участников и противоречий.
Но Алексей понимал, что одной юридической машины мало. Ему нужен был воздух. Общественное мнение. Та самая сила, которой так ловко пользовалась Ирина, выкладывая фотографии в его доме. Ему нужно было лишить их этого спокойного, безнаказанного ощущения себя новыми хозяевами жизни.
Идею подал тот самый бывший механик, который помог организовать встречу с дядей Сашей. Парень был молод, разбирался в соцсетях и искренне болел за Алексея.
—Лёша, — сказал он, встретившись с ним в том же сквере у часовни. — Надо говорить. Но не прямо, понимаешь? Не «ой, меня обидели». Так никто не слушает. Надо сделать историю. Такую, чтобы люди сами начали спрашивать, возмущаться.
Алексей, чей прежний мир ограничивался бизнесом и семьёй, скептически хмыкнул:
—Какую историю? Я не блогер.
—А и не надо быть. Нужно просто рассказывать. Без имён, но с деталями. Как строил бизнес с нуля. Как брал к себе брата, помогал ему. Как решил развестись по-человечески. И как в час, когда праздновал новую жизнь, всё рухнуло из-за предательства самых близких. Люди это чувствуют. Они ненавидят подлость.
Алексей долго колебался. Выставлять свою боль напоказ было противно его натуре. Но он вспомнил холодные глаза Ирины за забором. Вспомнил, как она сказала: «Советую не лезть». Это был страх. Страх перед оглаской.
Он создал анонимный канал в одном из популярных мессенджеров. Первый пост дался невероятно тяжело. Он писал его ночью, в номере гостиницы, снова и снова стирая фразы, которые казались слишком жалобными. В итоге получился сухой, безэмоциональный, но оттого ещё более страшный текст:
«Десять лет я строил дело. Не компанию-гигант, а хорошую, честную мастерскую, где клиентам не впаривали лишнего, а делали качественно. Взял к себе брата. Доверял как себе. Год назад решил развестись. Жена предложила мирно, без дележа. Я согласился, обрадовался даже. В день, когда суд поставил точку, мы праздновали с друзьями. Через час в дом вошли оперативники. Основание для задержания — многомиллионные махинации. Заявители — бывшая жена и родной брат. Теперь они живут в моём доме и ведут мой бизнес. А я жду суда. Вопрос не в справедливости — её, вероятно, не будет. Вопрос: насколько нужно быть уверенным в своей безнаказанности, чтобы вот так, среди бела дня, украсть жизнь человека?»
Он не ждал взрыва. Но взрыв произошёл. Пост ушёл в народ. Его начали расшаривать, комментировать. Люди, которых когда-то обслужили в «АвтоЛюксе», писали в комментариях: «Да это ж про ту мастерскую на выезде!», «Хозяина Алексея помню, мужик был золотой!», «Братан-то этот, Максим, всегда скользкий какой-то был». Появились предположения, догадки, гнев. Кто-то даже выложил фотографию новой вывески на мастерской и старую, с Алексеем и коллективом.
Второй пост был про пса. Коротко, без сантиментов: «Был у меня пёс. Граф. Жил в доме десять лет. Друзья, которые теперь там живут, отвезли его в приют. Причина: старый, грустит. Спросил: куда? Молчат. Нашёл сам. Его не стало через неделю. Есть вещи, которые не прощаются».
Этот пост вызвал уже не просто обсуждение, а бурю. Тема животного, преданного и преданного вторично, тронула даже тех, кого не трогали бизнес-разборки. На страницу Ирины в соцсетях хлынул поток гневных комментариев и сообщений. Её фотографии в интерьере чужого дома теперь обсуждались не с восхищением, а с язвительностью и осуждением: «Красивая жизнь на костях», «И на душе после этого спать не тяжело?», «Где Граф?».
Ирина, всегда державшая всё под контролем, впервые дала сбой. Она в панике начала удалять комментарии, блокировать пользователей, но это только подливало масла в огонь. Скриншоты разлетались мгновенно. Её образ холодной, расчётливой королевы трещал по швам, обнажая панику мелкой, испуганной стервы.
Напряжение стало просачиваться и в их «новую жизнь». К ним в дом, теперь уже вполне легально, как к новым владельцам бизнеса, пришла проверка из налоговой. Не та, общая, которую Максим, по его словам, «уладил», а целенаправленная, со списком конкретных контрагентов и периодов. Максим метался, пытаясь объяснить отсутствие первичных документов по «Вектору» и другим фирмам, ссылался на утерянные при переходе архивы, но у проверяющих были копии, предоставленные защитой. Лица у них были каменные.
А затем случилось то, чего они боялись больше всего — дала сбой их собственная, выстроенная на алчности и страхе, система. Новый «партнёр», тот самый, что скупал через «Регион-Трейд» выведенное с мастерской оборудование, почувствовав, что у новых владельцев начались проблемы, решил подстраховаться. Он потребовал у Максима эксклюзивного права на все дальнейшие «неликвиды» по бросовой цене, угрожая в противном случае «поделиться кое-какой информацией о происхождении товара».
Максим, загнанный в угол проверками, общественным давлением и теперь ещё и шантажом со стороны своего же сообщника, сорвался. Он пришёл домой пьяный, в ярости. Ирина пыталась его урезонить, но он уже не слушал.
— Молчи! — рявкнул он на неё, впервые за всё время. — Всё это твои гениальные планы! «Всё будет чисто», «мы будем королями»! А теперь что? Налоговая копает, в сети нас поливают грязью, а этот ублюдок Сидорчук вообще грозит нас сдать! Я в ихних схемах вообще ничего не понимал, это ты всё придумывала!
— Я придумывала, чтобы ты наконец перестал быть нищим приживальщиком! — закричала в ответ Ирина, теряя самообладание. — Чтобы у нас было всё, как у людей! А ты что? Ты только и мог, что подмахнуть бумажки да вино хлебать! И теперь ноешь, как ребёнок!
Их ссору, полную взаимных упрёков и страха, слышали через тонкие стены. Слышала и новая домработница, которую Ирина наняла для поддержания статуса. Та самая домработница, у которой сын работал курьером и был тем самым «доверенным лицом», через которого Алексей получал информацию о происходящем в доме.
На следующее утро, когда Максим с тяжелой головой пытался собраться для поездки к юристу (уже своему, отдельному от Ирины), в дверь позвонили. На пороге стоял судебный пристав с папкой в руках.
— Максим Викторович Соколов? На основании ходатайства защиты по уголовному делу и определения суда о принятии обеспечительных мер, налагаю арест на имущество, находящееся по данному адресу, за исключением предметов первой необходимости. Включая автомобили в гараже, предметы роскоши, коллекцию часов и антиквариат. Составлена опись. Прошу ознакомиться и предоставить доступ для опечатывания ценных предметов.
Ирина, стоя за спиной мужа, побелела как полотно. Арест имущества. Это значило, что следствие не просто копает, оно рассматривает их как потенциальных соучастников, чьё имущество может быть обращено в счет погашения ущерба. Их неприкосновенность, их новая жизнь, выстроенная на пепелище чужой, дала глубокую, зловещую трещину.
Пока пристав с помощником наклеивали ярлыки на бронзовые статуэтки и картины, Максим стоял посреди гостиной, глядя на пепельницу, в которой лежал окурок от его вчерашней сигареты. Он думал не о деньгах. Он думал о том, что всего месяц назад он сидел здесь же, поднимал бокал за свободу брата. И сейчас, впервые, ему стало по-настоящему, до тошноты страшно. Не от закона, а от осознания того, что та бездна предательства, в которую они прыгнули, не имела дна. И они падали в неё всё глубже, а вверху, на краю, собиралась толпа с факелами, которую уже нельзя было игнорировать.
Он посмотрел на Ирину. Она молча смотрела в окно, её идеальный профиль был напряжён. Но в уголке её глаза он увидел то, чего не видел никогда — дрожащий, едва уловимый страх. Их безупречный альянс дал трещину. И враг, которого они считали уже поверженным и беспомощным, только что нанёс им первый ощутимый, публичный удар. Война вышла из тени. И теперь им приходилось обороняться.
Зал суда был полон. Здесь не было праздного любопытства — атмосфера напоминала натянутую струну, готую лопнуть от любого резкого звука. На скамье подсудимых сидел Алексей, но ощущал он себя не обвиняемым, а, скорее, центром гигантской, тихой бури. Следствие, длившееся месяцы, собрало воедино все нити. Теперь они должны были быть представлены суду.
Противная сторона также присутствовала в полном составе. Максим и Ирина сидели на скамье свидетелей, но по выражению их лиц было ясно — они чувствовали себя подсудимыми. Ирина старалась держать осанку, но её взгляд, бегающий по залу, выдавал нервное напряжение. Максим выглядел раздавленным и постаревшим; он не смотрел в сторону брата, уставившись в свои сцепленные на коленях руки.
Судебное заседание превратилось в серию сокрушительных ударов по первоначальной версии обвинения. Прокурор, ещё недавно требовавший реального срока для Алексея, теперь говорил о необходимости тщательного изучения «вновь открывшихся обстоятельств». Он осторожно обвинял уже не одного человека, а «группу лиц».
Первым мощным ударом стали показания Ольги. Она, бледная, но собранная (под защитой программы свидетелей, на которую её вывели благодаря сотрудничеству со следствием), чётко и без эмоций описала весь алгоритм давления. Письма с долгами, визит Ирины, угрозы потери работы и квартиры родителей, ложные обещания о «формальности» заявления. Она предъявила суду ту самую папку копий, которую ей вручили.
— Я понимала, что участвую в чём-то неправедном, но страх за себя и свою семью был сильнее, — закончила она тихо, и в её голосе не было просьбы о снисхождении, лишь констатация факта. — Я совершила ошибку, признаю это. И готова нести ответственность.
Следующим был Александр Иванович. Он вышел к трибуне, не смущаясь ни черных мантий, ни пристальных взглядов. В руках он держал не потрёпанную папку, а её нотариально заверенные копии и заключение независимой экспертизы о подлинности фотоматериалов.
— Ваша честь, я не юрист и не бухгалтер, — начал он своим хрипловатым, простуженным голосом. — Я — механик. Моя работа — чтобы всё работало чётко, без обмана. Вот эти бумаги, — он потряс папкой, — это как отчёт о ремонте двигателя, который кто-то сознательно испортил, чтобы потом содрать за починку втридорога. Я всё записывал. Видел, как приезжали ночные фуры, как исчезало новое оборудование, как в документах одно, а в реальности — другое. И главное — видел, кто этим всем руководил. Это был не Алексей Викторович. Он в это время либо на объектах у клиентов был, либо с поставщиками легальными работал. А в офисе бумажки вертел Максим Викторович. По приказу или по своей воле — не мне судить. Но факт — он.
Когда адвокат Дмитрий Сергеевич задал прямой вопрос: «Кто, по вашему мнению, был инициатором и главным выгодоприобретателем этих схем?», дядя Саша посмотрел прямо на Ирину.
— Понимаете, в механике важен не только тот, кто крутит гаечный ключ, но и тот, кто даёт чертёж. Максим Викторович — он как ключ. А чертежи, мне думается, делала она. Потому что все эти хитрые схемы с фирмами, с перепродажами — это не мужская это работа. Это женская, кропотливая, с расчётом. И выгоду они делили вместе, это уж точно.
Ирина вскочила с места, её лицо исказила маска гнева.
—Это клевета! У этого старика личная неприязнь! Он был уволен за некомпетентность!
—Сидеть! — строго предупредил её судья. — Свидетель, продолжайте, но придерживайтесь фактов.
Но самый сильный удар нанёс не свидетель, а отсутствующий фигурант. Тот самый «партнёр» Сидорчук, почуяв, что дело пахнет крупными неприятностями, пошёл на сделку со следствием. Его письменные показания, оглашённые в суде, прямо указывали на Максима как на постоянного контрагента по сбыту краденого с предприятия оборудования, и на Ирину — как на «консультанта», которая диктовала цены и схемы оплаты через цепочку подставных лиц.
Кульминацией стал момент, когда Дмитрий Сергеевич представил суду заключение комплексной финансово-криминалистической экспертизы. Оно однозначно установило: подписи Алексея на ключевых, наиболее компрометирующих документах были подделаны с помощью высококачественного факсимиле, доступ к которому имел Максим. Была выстроена чёткая хронология: сначала через однодневки выводились деньги, затем, уже после развода, подделывались документы, чтобы вина легла на Алексея как на единоличного руководителя, а уже потом подавалось заявление в правоохранительные органы.
Прокурор, изучив все материалы, встал и заявил, что поддерживает ходатайство защиты о переквалификации действий Алексея Викторовича Соколова с «мошенничества в особо крупном размере» на статью о «халатности», выразившейся в недостаточном контроле за действиями доверенного лица, и о полном прекращении дела в части уклонения от уплаты налогов за отсутствием состава преступления. Основными же фигурантами по делу о мошенничестве, по мнению обвинения, теперь должны проходить Максим и Ирина Соколовы.
Суд удалился на вынесение приговора. Эти несколько часов были, пожалуй, самыми длинными в жизни Алексея. Он не чувствовал радости или предвкушения победы. Лишь опустошающую усталость и тяжёлый осадок на дне души.
Когда судья вернулся и зазвучали слова приговора, Алексей слушал, почти не понимая смысла. «…признать виновным по статье 293 УК РФ… назначить наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком… освободить из-под стражи в зале суда… в отношении Соколова М.В. и Соколовой И.Л. — направить материалы для выделения в отдельное производство и предъявления нового обвинения…»
Его не сажали. Его признали виновным в халатности. Он был свободен. Но это была свобода человека, прошедшего через ад. Он выходил из зала суда под сочувствующие и одобрительные взгляды, но эти взгляды не могли вернуть ему ни дома, ни бизнеса, который был фактически разграблен и обременён долгами, ни десяти лет жизни, отданных этому делу.
Максима и Ирину задержали тут же, в здании суда. Алексей видел, как брата, бледного и плачущего, уводили в сторону от него, и не почувствовал ничего. Ни мести, ни жалости. Пустота. Ирина шла с высоко поднятой головой, но в её глазах горел уже только животный, панический страх.
Через несколько дней Алексей стоял у ворот своей бывшей мастерской. Вывеску «Автосервис» уже сняли, помещение опечатали судебные приставы как арестованное имущество, фигурирующее в новом деле. Оно будет продано с торгов, вырученные деньги уйдут в счёт погашения ущерба, который удалось доказать.
К нему подошёл Александр Иванович. Старик молча постоял рядом, глядя на заколоченные ворота.
— Ну что, Лёша, — наконец сказал он. — Отсудился. И что теперь?
Алексей долго смотрел на ржавеющий замок.
—Не знаю, дядя Саша. Кажется, я выиграл и проиграл одновременно. Дом продадут с молотка. От мастерской — одни долги и воспоминания. Остался я. И условный срок. И опыт, который дороже любого дела.
—Опыт — да, — кивнул старик. — Ты теперь знаешь цену доверию. И цену подлости. Это дорогого стоит. А мастерскую… — он махнул рукой, — мастерскую можно новую открыть. Не такую пафосную. Честную. Маленькую. Если руки на месте и голова правильная, клиенты найдутся. У меня, например, руки ещё ничего.
Алексей посмотрел на него. В глазах старого мастера не было жалости. Было предложение. Предложение начать заново. Не из денег и амбиций, а из умения и чести.
— Ты прав, — тихо сказал Алексей. — Начинать надо. Но сначала — другое. Мне нужно съездить в тот приют. Узнать, где… где Графа похоронили. Должен же я ему хоть цветов отнести. Он был честнее многих людей.
Они молча пошли по улице прочь от опечатанных ворот. Сзади оставалась жизнь, украденная и разбитая. Впереди была другая жизнь — с горьким осадком предательства, с клеймом условного срока, с тяжёлым бременем потерь. Но впереди была и дорога. Узкая, трудная, но своя. И идти по ней предстояло одному. И только с теми, кому можно было посмотреть прямо в глаза, не отводя взгляда.
А ветер гнал по асфальту осенние листья, сметая следы вчерашних событий, готовя землю к новому циклу.