Лучи осеннего солнца мягко ложились на паркет в гостиной, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Алина медленно прошлась босиком по еще прохладному дереву, вдыхая тишину. Эта тишина была ее наградой. Два года тотальной экономии на всём, от кофе с собой до новых сапог, бесконечные переговоры с банком и помощь родителей — и вот он, этот просторный сорокаметровый «островок». Их с Димой островок. Теперь и сына, Степана.
Она подошла к широкому подоконнику, где в горшке кустилась герань, подаренная мамой на новоселье. За окном типичный двор-колодец, но для Алины это был вид на свободу. Никаких соседей за стеной, скандалящих до полуночи. Никакой свекрови, входящей без стука в их прежнюю однокомнатную «хрущёвку». Только их пространство. Их правила.
Из спальни донёсся кряхтящий звук, потом сопение. Степан заворочался в своей колыбели. Алина улыбнулась. Эти звуки, эти новые, материнские тревоги — часть её новой, правильной жизни.
Ключ щёлкнул в замке. Дима вошёл, снимая куртку. Лицо у него было какое-то… приготовившееся.
— Привет, любимая. Как день? — Он поцеловал её в щёку, прошел на кухню, открыл холодильник.
— Нормально. Степка только что поел, сейчас уснёт, надеюсь. А у тебя?
Дима молча достал банку пива, поставил её на стол, но не открывал. Он смотрел на неё, переминаясь с ноги на ногу.
— Слушай, тут мама звонила.
В животе у Алины похолодело. «Мамой» в их семье была только Валентина Петровна.
— И что? — Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.
— Ну, она скучает дико. Одинокая там, в своей квартире. Говорит, сердце пошаливает.
— Мы виделись позавчера, Дима. На прогулке. Она тогда на сердце не жаловалась. Жалела, что у Степана шапочка не по сезону, по её мнению.
— Ну знаешь, она же переживает! — Дима вздохнул, сел на стул. — Она предлагает… Она хочет пожить у нас. Недельку-другую. Помочь тебе с малышом. Чтобы ты отдохнула.
Комната, такая уютная секунду назад, будто сжалась. Стены нависли.
— Помочь? — Алина рассмеялась коротким, сухим смешком. — Дима, мы только вырвались. У нас всё налаживается. Я справляюсь.
— Я знаю, что справляешься! Ты у меня молодец. Но мама… Ей тяжело одной. А тут внук. Она может и покормить его, и погулять, пока ты поспишь или дела какие сделаешь.
— У нас тут одна спальня, Дима. Где она будет спать? На раскладушке в гостиной? Это же наше общее пространство.
— Ну, поспит на диване! Невелика беда. Неделю можно и потерпеть ради семьи.
Слово «семья» он произнёс с особым, давящим ударением. Алина подошла к окну, отвернулась. Она видела своё отражение в тёмном стекле — уставшие глаза, простой хвост. Она хотела мира. Хотела, чтобы Дима был на её стороне. Но он уже стоял на стороне своей матери, просто выполнял роль посла.
— Дима, я не готова. Я не хочу, чтобы кто-то сейчас «помогал». Я хочу привыкнуть к нашей жизни втроём. К нашему распорядку.
Он встал, подошёл сзади, обнял её за плечи. Шепнул в волосы:
— Ал, ну пожалуйста. Для меня. Она так просила. Я не могу ей отказать. Она же одна меня подняла, ты знаешь. Если я ей в такой малости откажу… Мне будет совестно.
В его голосе звучала та самая мальчишеская виноватость, против которой она никогда не могла устоять. Это была его ахиллесова пята — чувство долга, превращённое матерью в чувство вины. Алина закрыла глаза. Мысленно представила Валентину Петровну на её диване. Её тапочки у их порога. Её советы на кухне.
— Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как трещина проходит по хрупкому фасаду её крепости. — Пусть приезжает. Но только на неделю. Чётко. Договорись с ней.
— Конечно! Спасибо, родная! — Дима оживился, зацеловал её в шею. — Увидишь, всё будет отлично. Ты отдохнёшь.
Он пошёл звонить матери, уже оживлённо что-то обещая в трубку. Алина осталась у окна. Её взгляд упал на старую шкатулку из тёмного дерева, стоявшую на книжной полке. В ней лежали документы на эту квартиру. Свидетельство о регистрации права собственности, где было только её имя. Родители настояли: «Пусть будет твоё, так надёжнее». Она тогда спорила, хотела общее. Как хорошо, что не послушала себя.
Она подошла к полке, сняла шкатулку. Открыла. Папка с документами лежала на месте. Она потрогала её, словно проверяя амулет. Эта папка и Степан — теперь её главные крепости. Самые уязвимые и самые защищённые.
Из кухни доносился радостный голос Димы: «Да, мам, конечно! Алка только обрадовалась! Место подготовим!»
Алина положила шкатулку обратно. Трещина в стенах её идеального мира стала чуть шире. А впереди была целая неделя.
Валентина Петровна прибыла не через три дня, как договаривались, а уже на следующее утро. Звонок в домофон прозвучал, когда Алина кормила Степана. Дима был на работе.
— Кто там? — спросила Алина, прижимая к себе сына.
— Это я, родная! Открывай! — голос в трубке был бодрым, почти праздничным.
Сердце Алины упало. Она не ждала её сегодня. Не убрала в прихожей, не приготовила гостевые тапочки, не сварила «нормальный» обед из трёх блюд. Она провела рукой по растрёпанным волосам и нажала кнопку открытия.
Через пять минут дверь распахнулась. На пороге стояла Валентина Петровна — невысокая, плотная женщина с короткой химической завивкой. Она держала две огромные сумки-тележки и рюкзак за плечами, словно собиралась жить не неделю, а минимум сезон.
— Ну, здравствуй, здравствуй! — бурно выдохнула она, закатывая сумки в прихожую, минуя предложенные Алиной тапочки. Её пронзительный взгляд сразу скользнул по коридору, оценивая обстановку. — Ох, и намучилась я, пока доехала. Таксист попался тупой, чуть не в другую сторону повёз.
Она обняла Алину одной рукой, небрежно поцеловала в щёку, при этом её глаза уже искали внука.
— Давай-ка моего сокровища посмотрю. Ой, какой худенький! — Она сразу протянула руки, чтобы забрать Степана, который, оторвавшись от груди, смотрел на новую бабушку широкими глазами. — Мамочка, наверное, молочка своего мало тебе даёт, да? Беспокоимся мы, беспокоимся.
Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не отдала сына.
— Он не худенький, у него всё по нормам. И только что поел. Сейчас срыгнуть может.
— Пустяки! Я своих двоих вырастила, знаю, — Валентина Петровна легко, но настойчиво взяла Степана из рук невестки. — Иди, разгружай мои сумки, там продукты, я не могла к вам с пустыми руками. А мы с внучком познакомимся.
Алина застыла на секунду, потом безвольно наклонилась к сумкам. Внутри действительно было полно еды: банки солений, домашние пирожки, свёртки с мясом. Но вместе с тем — её собственная подушка в знакомой ситцевой наволочке, тапочки, фен и даже маленькая настольная лампа.
— Мама, ты зачем столько всего? На неделю же…
— А кто его знает, как сложится, — уклончиво бросила свекровь, покачивая Степана. — Может, вам помощь подольше нужна будет. Ой, да что это у вас тут так холодно? Сквозняк, наверное. Ребёнка простудить недолго.
Она прошла в гостиную, крепко держа Степана, и сразу направилась к батарее, щупая её тыльной стороной ладони.
— Терпимо, — заключила она. — Димочка мой, наверное, мёрзнет тут. Он всегда зябкий был.
«Димочка твой надевает носки, если холодно», — мысленно парировала Алина, выгружая банки на кухонный стол.
Вечером началось. Дима вернулся, обрадовался матери, они громко общались на кухне, пока Алина пыталась уложить перевозбуждённого новыми впечатлениями Степана. Когда она вышла, накрывая на стол, то замерла.
На её месте во главе стола уже сидела Валентина Петровна. Рядом стоял стакан Димы, а её, Алинин, стакан был скромно отодвинут к противоположному краю.
— Садись, Аллочка, суп остывает, — сказала свекровь, как будто так и должно быть.
За ужином Дима оживлённо рассказывал о работе. Валентина Петровна внимала, подкладывая ему добавку.
— Кушай, сыночка, ты на работе небось и не поешь нормально, — затем она повернулась к Алине. — А ты, я смотрю, супчик жидковатый сварила. Дима любит погуще, наваристей.
— Мам, всё нормально, вкусно, — пробурчал Дима, не поднимая глаз от тарелки.
— Нормально-нормально, — вздохнула Валентина Петровна. — У нас так не принято было. Я всегда борщ так варила, что ложка стояла. И картошечку, бывало, отдельно подашь. А у вас тут… — она окинула взглядом современную кухню с её минимализмом, — …всё как-то наскоро. Дима, тебе носки шерстяные привезла. Твои старые, любимые.
После ужина Алина попыталась помыть посуду. Через пять минут свекровь уже стояла рядом.
— Давай я, давай я. Ты не так губку отжимаешь, мытьё тогда неэкономное. И средство ты слишком много льёшь, это вредно. Лучше горчицей, по-старинке.
Она буквально вытеснила Алину от раковины. Та отступила, чувствуя себя гостьей на своей же кухне. Она пошла в гостиную, где Дима смотрел телевизор. Села рядом, хотела обнять его за руку, найти хоть каплю поддержки.
Из кухни тут же раздался голос:
—Димочка, иди-ка сюда, помоги матери полку в шкафчике поправить, что-то она у меня заедает.
Дима апатично поднялся и ушёл. Алина осталась одна перед мелькающим экраном. Она обняла себя за плечи. Всего несколько часов — а её мир перевернулся. Её диван, её кухня, её муж. Всё будто стало временно арендованным, а истинная хозяйка, наконец-то, вернулась и наводила свои порядки.
Перед сном, когда Алина уже укладывалась в спальне, дверь приоткрылась без стука.
— Спите? — просунулась голова Валентины Петровны. Она смотрела прямо на шкаф, где на верхней полке стояла та самая деревянная шкатулка. — У меня к тебе вопрос, Алина. Вот эти все документы на квартиру… Они где у вас лежат? Надо бы проверить, всё ли в порядке. Да и Диме надо в них разбираться, мужчина в доме. А то мало ли что…
Тот вечер после разговора о документах прошёл в тяжёлом, гробовом молчании. Валентина Петровна заперлась в гостиной, изредка слышались всхлипы и шорох упаковки с лекарствами. Дима, вернувшись с работы, попытался было поговорить с матерью, но та только махнула рукой и отвернулась к стене.
— Пусть обижается, — с непривычной для себя твёрдостью сказала Алина, укладывая Степана. — Я сказала то, что думаю. У нас договорённость — неделя. Послезавтра её срок.
Дима ничего не ответил, только устало потер переносицу. Он был похож на растерянного мальчика, застигнутого скандалом двух самых важных женщин в его жизни. Он не поддержал её, но и не стал, как обычно, упрашивать уступить. Это был прогресс, мелкая, горькая победа.
На следующее утро Алина проснулась с ощущением лёгкости. Воздух в квартире, казалось, стал чище. Она услышала из гостиной не привычные постукивания и ворчание, а тишину. «Может, ушла гулять», — подумала она с надеждой.
Но, выйдя на кухню, она застала неожиданную картину. Валентина Петровна, обычно подчёркнуто деловитая, стояла у плиты в своём стареньком халате. На столе уже кипел чайник, лежала нарезка сыра и колбасы. И пахло… ванилью и яблоками.
— Доброе утро, — тихо, без обычной напористости, сказала свекровь. Она даже не обернулась, помешивая что-то в кастрюльке. — Компот варю. Яблоки застоялись, надо использовать. Хоть что-то полезное сделаю перед отъездом.
Алина насторожилась. Эта покорность, эта тихая, почти смиренная интонация были неестественны.
— Не надо было беспокоиться, — осторожно произнесла она, ставя на подогреватель бутылочку для Степана.
— Беспокоиться… — Валентина Петровна вздохнула. Выключила огонь под компотом. Наконец она повернулась. Её глаза были немного припухшими, но без следов истерики. Смотрела она куда-то мимо Алины, в стену. — Ты права была. Вчера. Лезу не в своё дело. Старая уже стала, вредная. Хочу как лучше, а получается… Просто вижу, как ты устаёшь с ребёнком, и Дима мой вечно на работе… Хотела помочь. А только нервы всем потрепала.
Она говорила это монотонно, словно заученную речь. Алина молчала, не зная, как реагировать. Сердце подсказывало — ловушка. Но вид уставшей, постаревшей за ночь женщины вызывал жалость. Ту самую, на которую всегда играла Валентина Петровна.
— Ладно, — наконец выдавила Алина. — Давайте просто досидим эти дни спокойно. Без ссор.
Свекровь кивнула, накрыла компот крышкой.
— Согласна. Спокойно. Выпей компотику, пока тёплый. Сахар не клала, ты же не любишь приторное. Я пойду, вещи потихоньку собирать начну.
Она вышла из кухни, шаркая тапочками. Алина осталась одна, ошеломлённая этой внезапной капитуляцией. Может, она всё же переборщила? Может, свекровь просто хотела чувствовать себя нужной, а она, Алина, была слишком резка?
Она села за стол, налила себе компота в кружку. Прозрачный, янтарный, с дольками яблок и изюминками. Пахло уютом, детством, какой-то иллюзорной безопасностью. Она сделала глоток. Вкус был приятным, чуть терпковатым. Не слишком сладким, как и обещали.
Выпила почти всю кружку, устав от собственных мыслей и этого нервного напряжения последних дней. Компот действительно был хорош.
К полудню странная слабость начала обволакивать её, как вата. Голова стала тяжёлой, веки налились свинцом. «Не выспалась, наконец-то расслабилась», — подумала она, с трудом укачивая Степана. Ребёнок уснул быстро, а её собственное сознание уплывало куда-то, сопротивляться было невозможно. Она еле донесла сына до колыбели, рухнула на свою кровать рядом, накрывшись лёгким пледом. Мысль была обрывочной: «Надо просто… прикрыть глаза… на пять минут…»
Пять минут растянулись в чёрную, беззвёздную пустоту.
Она проснулась от сухого, противного ощущения во рту. Язык будто прилип к нёбу. Голова раскалывалась, в висках стучал тяжёлый молот. В комнате было темно, только слабый свет фонаря за окном выхватывал знакомые очертания комода, пеленального столика.
Алина с трудом приподнялась на локте. Рядом, в своей колыбели, тихо посапывал Степан. На ней был не плед, а тёплое зимнее одеяло, которое она сама доставала только в сильные морозы. Оно было грубо наброшено, угол свисал на пол.
Кто её накрыл? Дима? Он так не делает, он сам спит как убитый.
Сердце ёкнуло, посылая тревожный сигнал сквозь туман в голове. Она встала, пошатываясь. Ноги были ватными. Вышла в коридор. В гостиной горел торшер, освещая аккуратно сложенное на диване постельное бельё свекрови. Самих её и Димы не было видно. На кухне — темнота и тишина.
Жажда гнала её к раковине. Она налила стакан воды, жадно выпила, потом ещё. Вода немного прояснила сознание. Эта слабость, это ощущение «отключки»… Оно было неестественным. Не похоже на обычную усталость.
И тут её взгляд упал на дверцу книжного шкафа в гостиной. Она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на сантиметр. Но Алина всегда закрывала её плотно, чтобы пыль не попадала.
Лёд пробежал по коже. Она подошла к шкафу, почти не дыша. Верхняя полка. Шкатулка. Она стояла на своём месте. Казалось, нетронутой.
Дрожащими руками Алина сняла её. Она показалась странно лёгкой. Она поставила шкатулку на журнальный столик, под свет торшера. Золотая замочная скважина смотрела на неё, как чёрный, насмешливый глаз.
Она открыла крышку.
Внутри, на бархатном ложементе, лежали старые фотографии, несколько поздравительных открыток, свидетельство о рождении Степана. И больше ничего.
Папка с документами на квартиру — договор, свидетельство о регистрации права, выписки — исчезла.
Алина застыла, не в силах пошевелиться. Звук отдалённого лифта за стеной, тиканье часов на кухне — всё смешалось в оглушительный гул в ушах. Она смотрела на пустую шкатулку, и кусочки мозаики с ужасающей скоростью складывались в чёткую, отвратительную картину.
Тихая, смиренная свекровь.
Компот.
Неестественный,мёртвый сон.
Одеяло,которым её накрыли.
И открытая дверца шкафа.
Её не просто обокрали. Её усыпили. Буквально. Как назойливую собаку. Чтобы спокойно, без лишнего шума, вынуть из-под носа самое ценное.
Слабость исчезла. Её сменила холодная, точечная ярость. Такая острая и чёткая, что мир вокруг снова приобрёл резкость. Она медленно закрыла крышку шкатулки. Звук щелчка прозвучал в тишине квартиры как приговор.
В голове была только одна мысль, кристально ясная, выжженная этой подлостью: это война. И правила в ней только что кардинально изменились.
Тишина в квартире была теперь иного качества. Она не была пустой или мирной. Она была густой, заряженной, будто воздух перед грозой. Алина стояла посреди гостиной, глядя на пустую шкатулку. Холод внутри сменился странным, почти металлическим спокойствием. Вся усталость, вся нервная дрожь последних дней ушли, испарились под жаром одного чёткого вопроса: «Что делать?».
Кричать, будить Диму, требовать объяснений? Это было бы первым, самым очевидным порывом. Но именно этого от неё и ждали. Ждали истерики, слёз, беспомощных обвинений. Чтобы потом сказать: «С чего ты взяла?», «Сама куда-то задевала», «У тебя, дорогая, после родов нервы». Чтобы сделать её снова виноватой, неуравновешенной, неадекватной.
«Нет, — подумала Алина, медленно проводя пальцем по бархату шкатулки. — Так не пойдёт».
Она тихо закрыла крышку, поставила шкатулку на полку. Не стала даже притворяться, что не заметила пропажи. Просто вернула её на место. Потом подошла к дивану, взяла свой телефон из-под подушки. Батарея была почти заряжена. Она открыла приложение для диктофона, нажала кнопку записи. Красная точка замигала, как крошечный, безжалостный глазок.
Потом она пошла на кухню. Включила свет. Налила в чайник воды, поставила его на огонь. Все движения были медленными, обдуманными, как у хищника, готовящегося к прыжку. Шум кипящего чайника был хорошим, бытовым звуком, который заглушит возможную дрожь в её голосе.
Дверь из гостиной скрипнула. В проёме появилась Валентина Петровна. Она была в том же халате, на лице — маска озабоченной невинности.
— Ой, ты уже проснулась? Я слышала шум. Хотела проверить, как ты. Ты так крепко спала, даже не шевелилась, я уж беспокоиться начала. Прикрыла тебя одеялом, чтобы не замёрзла.
Алина повернулась к ней. Не улыбнулась. Просто смотрела.
— Да, странный сон был. Как будто меня оглушили. Ничего не слышала, не чувствовала.
— Это переутомление, — живо откликнулась свекровь, избегая прямого взгляда. — Я тебе говорила, надо отдыхать. Дима на кухне у соседей, трубу им помогает чинить. Скоро вернётся.
— Мама, — сказала Алина тихо, но чётко. Телефон лежал на столе экраном вниз, в полуметре от неё. Красная лампочка была скрыта. — Вы документы не видели случайно? Я тут вспомнила, что мне в банк нужно завтра. По поводу страховки квартиры. Там копии документов на собственность требуют.
Она видела, как у Валентины Петровны на долю секунды дернулся уголок глаза. Но голос остался ровным, даже заботливым.
— Какие документы, Аллочка? Ты что-то важное потеряла?
— Да так, папку одну. Обычно в шкатулке на полке лежала. А сейчас её там нет.
— Может, Диме отдала? Или сама куда-то убрала, да забыла? — свекровь качнула головой. — У тебя голова-то сейчас не варит, с ребёнком одним. У меня тоже бывало, ключи в холодильнике находила.
— Нет, я не отдавала. И не убирала. Она всегда лежала там, — Алина сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Странно. Очень странно. В квартире кроме нас никого нет. И Дима, и вы знали, где она лежит. Вы же спрашивали.
Валентина Петровна налила себе воды из фильтра. Рука не дрожала, но движение было каким-то резким.
— Ну, что ты на меня-то смотришь? Я в твоих бумагах не копаюсь. Мне они на фиг не сдались. Ты своё имущество сама должна беречь. Или Диме доверить. Мужик в доме — он и есть голова. Ему и карты в руки.
«Карты в руки», — мысленно повторила Алина. Ключевая фраза.
— То есть вы считаете, что документы на мою квартиру должны быть у Димы?
— А чьи ещё? — свекровь широко открыла глаза, изображая искреннее непонимание. — Вы же семья! Всё общее. А раз общее, то мужчине виднее, где и как что хранить. Чтобы жена по глупости какой-нибудь не натворила. Он же голова семьи.
— Я не натворю ничего плохого. Это моя квартира. Куплена на деньги моих родителей. Оформлена на меня. Для моей же безопасности, — произнесла Алина, отчеканивая каждое слово.
— Вот видишь, какая ты недоверчивая! — воскликнула Валентина Петровна, и в её голосе наконец прорвалась знакомая, едкая нотка. — Уже и мужу не доверяешь! «Моя квартира»… Какая же это семья после такого? Разве что на бумаге. Если ты его так не любишь и боишься, то зачем замуж вышла? Он тебе чужой, что ли?
Алина не отвечала. Она слушала. Слушала этот поток слов, где забота о «семье» была лишь ширмой для утверждения власти.
— Дима, — продолжала свекровь, уже увереннее, — он добытчик. Он всё для вас делает. А у тебя в голове какие-то бумажки да страх, что тебя обидят. Да мы тебя, милая, в обиду не дадим! Если ты ведёшь себя как надо. А документы… Не пропадут. Найдутся. Когда нужно будет.
Последняя фраза повисла в воздухе прямым, ничем не прикрытым намёком. «Когда нужно будет». То есть — когда они решат, что она ведёт себя «как надо». Или когда решат что-то сделать с её квартирой.
Чайник выключился, щёлкнув. Резкий звук заставил обеих вздрогнуть.
— Ладно, — сказала Алина, наливая кипяток в заварник. Рука была твёрдой, как камень. — Раз вы не видели, придётся искать. И, наверное, в полицию заявлению писать. О краже. Страховка-то не ждёт.
Она посмотрела прямо на свекровь. Та замерла с полным стаканом воды в руке. На её лице впервые мелькнуло что-то, кроме надменности или притворной заботы. Мелькнул чистый, животный страх.
— В полицию? — прошептала она. — Да ты с ума сошла! Какая кража? Своей же семьи огласку позорить!
— Мои документы пропали в моей квартире, — холодно констатировала Алина. — Это факт. Я сделаю то, что положено в таком случае. А семья… Семья не ворует у семьи, Валентина Петровна.
Она взяла со стола телефон, незаметно нажала кнопку остановки записи. Красная точка погасла. У неё в руках была теперь не просто пустая шкатулка. У неё было оружие. Плёнка, на которой запечатлелся голос её свекрови, признающий, что документы «найдутся, когда нужно будет», и намекающий, что они у Димы.
Она больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя следователем, который только что получил ключевую улику. Война была объявлена. И теперь у неё был первый трофей.
Она дождалась утра. Эта ночь была самой долгой в её жизни. Она не спала, лежала рядом с посапывающим Степой и смотрела в потолок. Мысли, которые сначала метались как испуганные птицы, к рассвету выстроились в жёсткий, холодный алгоритм. Страх сменился решимостью, боль — ясностью.
Ранним утром, пока Валентина Петровна ворочалась на диване в гостиной, а Дима храпел в спальне, Алина тихо встала, оделась и, прикрыв за собой дверь, вышла на лестничную клетку. Она отправила голосовое сообщение подруге-юристу, Лере, коротко описав ситуацию: «У меня из дома пропали оригиналы документов на квартиру. Есть подозрения, кто взял. Запись разговора есть. Что делать?»
Ответ пришёл через двадцать минут, обстоятельный и сухой, как медицинское заключение. Лера прислала список. Алина читала его, стоя у окна на лестнице, в тусклом свете зимнего утра.
«1. Заявление в полицию о краже. Обязательно. Даже если вернут — это факт давления. 2. Одновременно — заявление о административном правонарушении по статье о подмешивании препаратов (снотворное). Это серьёзнее, если докажешь, но сложно. Нужны свидетели, возможно, экспертиза. Но сама угроза такой статьи многих отрезвляет. 3. Параллельно — подача иска в суд о признании действий, создающих угрозу жизни и здоровью ребёнка (то же снотворное в доме), для дальнейшего ограничения или лишения родительских прав. Это козырь. Самый сильный. Особенно против отца, который был в курсе или покрывал. Запись приложим ко всему.»
В конце Лера написала: «Аль, это война. Ты готова? Если да — действуй без эмоций. Как автомат. Они играют грязно. Значит, правила отменяются.»
Алина скопировала текст в заметки. Она была готова.
Дима проснулся ближе к десяти. Он вышел на кухню помятый, с больной головой — вчерашний «ремонт трубы у соседей» явно пах алкоголем. Он молча сел за стол, ожидая завтрака. Алина не стала его готовить. Она поставила перед ним чашку пустого чая и села напротив.
— Документы на квартиру пропали, — сказала она ровно, без предисловий.
Дима поморщился, не глядя на неё.
— Опять началось? Мама говорила, ты вчера какую-то ерунду про документы городила. Наверное, сама куда-то засунула в своём беспорядке.
— Они лежали в шкатулке на полке. Шкатулка на месте. Папки внутри нет. В квартире за последние два дня были только я, ты и твоя мать.
— То есть что? Я украл? Или мама? — он поднял на неё воспалённые глаза. В них читались раздражение и усталость от «женских драм».
— Я не знаю, кто именно физически их взял. Но я знаю, где они сейчас. И знаю, зачем.
Дима отпил чаю, поморщился от горечи.
— Глупости. Найдётся. Перестань накручивать.
— Дима, — её голос оставался низким и спокойным, почти ласковым. — Вчера вечером, после того как я выпила тот самый компот и отрубилась на пять часов, твоя мать накрыла меня одеялом. А потом искала в шкафу документы. Я с ней разговаривала об этом. У меня есть запись.
Он замер с чашкой в руке. Цвет медленно спадал с его лица.
— Какая… какая запись?
— Диктофонная. На телефоне. Хочешь послушать? Там много интересного. Про то, что «мужчина в доме — голова», и «документы найдутся, когда нужно будет». И про то, что я тебе не доверяю, а раз не доверяю — значит, чужая.
Она не доставала телефон. Просто смотрела на него, давая словам проникнуть в сознание. Видела, как в его голове крутятся шестерёнки, пытаясь найти безопасный выход. Отрицать? Злиться? Обвинить её в подлости?
— Ты… тайком записывала? Мою мать? — получилось только это. Шёпот, полный не столько гнева, сколько недоумения.
— Я защищала себя. И своего сына. Потому что вы, двое взрослых людей, усыпили меня, как собаку, чтобы обокрасть. Слышишь, Дмитрий? ОБОКРАСТЬ. В своём же доме.
— Никто тебя не усыплял! — он рявкнул, ударив кулаком по столу. Чашка подпрыгнула. — Устала ты! Нервы! Мама хотела помочь!
— Помочь украсть? — Алина наклонилась вперёд. — Хорошая помощь. Слушай дальше. У меня была консультация с юристом. Сейчас я сделаю три вещи. По порядку.
Она достала телефон, открыла заметки и начала зачитывать, отчеканивая каждый пункт, как приговор.
— Первое. Я иду в полицию с заявлением о краже документов. Оригиналов. Это уголовная статья, Дима. Будут вопросы ко всем, кто был в квартире. К тебе, ко мне, к твоей матери. Объяснять, зачем ей, пенсионерке, мои бумаги на квартиру, будут следователи.
— Ты с ума сошла! — он вскочил, сжав кулаки. — Позорище на всю улицу!
— Второе, — продолжала она, не обращая внимания на его вспышку. — Параллельно я пишу заявление о факте подмешивания в мой напиток неизвестного препарата, повлёкшего потерю сознания. Это уже административное, а может, и уголовное. Нужна будет экспертиза. Может, даже вскрытие… того, что осталось в компоте. И твоя мать станет главной подозреваемой. У неё ведь проблемы с сердцем, да? Такие дела её здоровью не помогут.
Дима сел обратно. Он смотрел на неё, будто видел впервые. В его глазах был ужас. Ужас человека, который понял, что тихая, уступчивая жена исчезла. На её месте сидел холодный, расчётливый противник.
— И третье, самое важное, — Алина сделала паузу, чтобы это прозвучало максимально весомо. — Подача иска в суд о лишении тебя родительских прав. Основание — соучастие в действиях, создающих прямую угрозу жизни и здоровью нашего несовершеннолетнего сына. Ты знал о планах матери? Знал. Ты покрывал кражу? Покрывал. Ты допустил, что в доме, где живёт младенец, применяются снотворные препараты с неизвестными последствиями. Суды, Дмитрий, в таких вопросах обычно на стороне матери. Особенно если у неё есть аудиодоказательства и готовность писать заявления в полицию. Ты станешь отцом, который не имеет права даже близко подойти к своему ребёнку. Навсегда.
В комнате воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Дима тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. Его взгляд блуждал по столу, по стенам, избегая её глаз.
— Ты… ты не можешь… — прохрипел он.
— Могу. И сделаю. Ясно и чётко, без эмоций. У меня есть план, номера телефонов и полное отсутствие страха. Ты отнял у меня ощущение безопасности в моём доме. Я отниму у тебя сына. Это справедливо.
— Чего ты хочешь? — спросил он наконец, и в его голосе слышалось не сопротивление, а капитуляция.
— Ультиматум, — сказала Алина. — Он простой. У тебя есть ровно двадцать четыре часа. До этого же времени завтрашнего дня. Первое: оригиналы всех документов в полном составе лежат обратно в той шкатулке. Второе: твоя мать навсегда покидает эту квартиру. Сегодня. Не через неделю, не завтра — сегодня. Она уезжает к себе, и ты меняешь номер своего телефона, если нужно, чтобы она больше никогда не решала за тебя, как жить твоей семье.
— А если… если не успеем? — спросил он жалобно.
— Тогда ровно в десять ноль-ноль завтрашнего утра я начинаю выполнять свой план. Сначала полиция. Потом суд. И ты, и твоя мать станете фигурантами. А я с сыном буду жить в своей квартире, с новыми замками и спокойной душой. Выбор за тобой.
Она встала, отнесла свою чашку к раковине. Потом повернулась к нему, всё ещё сидящему сгорбленным над столом.
— И, Дима… Не пытайся меня уговаривать, давить на жалость или злиться. Все эти рычаги сломаны. Во мне осталась только мать, которая защищает своего ребёнка. И она беспощадна.
Она вышла из кухни, оставив его наедине с пустой чашкой и страшным выбором. У неё не было сомнений в его решении. Он был слаб. И он испугался за себя. Этого было достаточно.
Теперь всё зависело от того, хватит ли у Валентины Петровны ума отдать то, что она так нагло присвоила.
Тишина после ультиматума продержалась недолго. Через час из гостиной послышались приглушённые, но яростные переговоры. Шёпот Валентины Петровны, похожий на шипение, и сдавленные, оправдывающиеся реплики Димы. Алина сидела в спальне с Степой, кормила его и слушала этот тревожный гул за стеной. Сердце стучало ровно и громко. Она не боялась. Она ждала.
Спустя ещё полчаса в квартире раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Не в домофон — прямо в дверь, будто кто-то долбил в неё кулаком. Алина вздрогнула, Степан на руках заёрзал.
Дверь распахнул Дима. И в квартиру, сметая его с порога, ворвались два громких голоса.
— Где она?! Где эта неблагодарная тварь?! — Это был пронзительный, истеричный голос, который Алина узнала сразу — тётка Димы, сестра Валентины Петровны, Галина. За ней, тяжело дыша и шаркая ногами, вкатилась в прихожую сама свекровь, её лицо было искажено гневом и триумфом: «подмога» прибыла.
— Вот, полюбуйтесь, Галя, на невестку! — завопила Валентина Петровна, указывая пальцем в сторону спальни, откуда вышла Алина с ребёнком на руках. — Живём тут, душу в неё вкладываем, а она нас обвинять вздумала! В полицию собралась! Мужа шантажирует!
Галина, крупная женщина в яркой куртке, нахмурилась, оценивая Алину с ног до головы уничтожающим взглядом.
— Так вот ты какая, — процедила она. — Молодая ещё, а уже такая хитрая. Себе на уме. Сестру мою довела до слёз, бедная, на диване трясётся! Иди сюда, поговорим по-хорошему.
Они двинулись в гостиную, заполняя собой пространство. Дима беспомощно мялся у стены, не зная, куда деться. Алина не стала уходить в спальню. Она прошла на кухню, поставила Степана в шезлонг в дверном проёме, откуда он был виден, но не слышал бы всего напрямую. Затем повернулась к ним, опершись спиной о кухонный стол. Руки сами собой скрестились на груди — защитная, но твёрдая поза.
— Говорите, — коротко сказала она.
— Как ты смеешь?! — начала Галина, выдвигаясь вперёд. — Твоя свекровь — вторая мать! Она тебе жизнь облегчала, а ты её в воры записала? Да я на тебя в суд за клевету подам!
— За подачу заявления в полицию о реальной краже? — спокойно переспросила Алина. — Пожалуйста. Только сначала объясните, куда делась папка с документами из моей шкатулки. Вы, кажется, в курсе событий.
— Какие документы? Какая кража? — Галина развела руками, изображая крайнее недоумение. — У семьи всё общее! Может, Диме нужны были для чего? Мужчине, хозяину! А ты тайком да втихаря, всё себе, да на себя! Эгоистка!
— Квартира куплена на деньги моих родителей и оформлена на меня, — голос Алины был как ледяная струя. — Никакого «общего» тут нет. Это моя собственность. И её похитили. Я имею право подать заявление.
— Похитили! Слыхали, Валя? Похитили! — закатила глаза Галина. — Своя же семья взяла бумажки посмотреть, а она — «похитили»! Ты семью разрушаешь! Детёныша без отца оставишь, себя опозоришь! Кто тебя потом замуж возьмёт, с таким-то характером?
Валентина Петровна, получив поддержку, расправила плечи. Слёзы исчезли, осталась только привычная властность.
— Всё правильно сестра говорит. Ты думаешь только о себе. О деньгах, о квартирке своей. А про семью забыла. Про то, что Дима — твой муж. И он имеет право на твоё имущество! По закону!
— По закону, — чётко повторила Алина, — имущество, приобретённое до брака или полученное по безвозмездной сделке (подарок, наследство), является личной собственностью. Брачный договор мы не заключали. Так что нет. Не имеет. А вот кражу документов, которые подтверждают это право, закон как раз карает.
Наступила короткая пауза. Родственницы явно не ожидали таких юридически грамотных контраргументов.
— Да ты жадная! — выпалила Галина, переходя на личности, когда закончились аргументы. — Мужика своего обобрать решила! Он, небось, ипотеку помогал выплачивать!
— Ни копейки из его денег в первоначальный взнос не ушло, — холодно парировала Алина. — Все платежи — моя работа и помощь моих родителей. Ваш Дима «помогал» оплачивать текущие счета, пока я была в декрете. Как и должен был делать муж и отец.
— Ой, всё ты знаешь, всё у тебя учтено! — зашипела Валентина Петровна, подступая ближе. От неё пахло дешёвыми духами и лекарствами. — Сердце мне вымотала, нервы! Я из-за тебя в могилу сойду! И на свежей могиле моей Дима тебе эту квартиру подарит, милая! Поживёшь у меня на шее — узнаешь, как людей благодарить надо!
Алина не отступила ни на шаг. Она смотрела прямо в её глаза, в эти маленькие, злые точки.
— Благодарить? За то, что вы подмешали мне в компот снотворное, чтобы обокрасть? За то, что вы превратили мой дом в поле битвы? За то, что вы учите моего сына тому, что воровать и лгать — это нормально, если делаешь это «во благо семьи»?
— Какое снотворное?! — взвизгнула Галина. — Это клевета! Слышишь, Валя, это уже наглая клевета! Надо свидетелей собирать, она тебя оклеветала! Ты же больная женщина!
— Да, больная, — в голосе Алины впервые зазвучала не холодная ярость, а что-то другое — презрение и усталость от всего этого цирка. — Больная властью и наглостью. И вы знаете что? Мне надоело это слушать.
Она достала из кармана джинс телефон. Несколько касаний по экрану — и она поставила его на стол, повернув динамиком к ним.
— Вы так хорошо всё объясняете. Давайте ещё раз. Только теперь — с вашими же голосами.
Она нажала «play».
Из динамика послышался сначала лёгкий шум, затем — её собственный, спокойный голос: «Вы документы не видели случайно?» И сразу — ответный, сладкий, заботливый голос Валентины Петровны: «Какие документы, Аллочка? Ты что-то важное потеряла?»
В гостиной повисла мёртвая тишина. На лицах обеих женщин застыли маски. Галина перестала жестикулировать. Валентина Петровна побледнела, будто из неё выкачали всю кровь.
Запись продолжалась. Вот уже звучали её собственные слова: «…мужчина в доме — он и есть голова. Ему и карты в руки». И её же, свекрови, язвительная реплика: «А чьи ещё? Вы же семья! Всё общее…» И наконец, та самая, роковая фраза, произнесённая с леденящим спокойствием: «…документы… Не пропадут. Найдутся. Когда нужно будет.»
Алина нажала паузу. Звенящая тишина, которая воцарилась после этого, была громче любого крика.
Галина смотрела на сестру округлившимися глазами. Валентина Петровна стояла, не двигаясь, уставившись в пол. Вся её напускная мощь, вся игра в обиженную мать и праведную хозяйку рассыпалась в прах перед этим беспристрастным электронным свидетельством.
— Это… это монтаж, — выдавила она наконец, но голос был пустым, безжизненным. В него уже никто не верил. Даже она сама.
— Нет, — тихо сказала Алина. Она взяла телефон. — Это доказательство. С ним я пойду в полицию. И оно будет приложено к иску о лишении Димы родительских прав. Потому что вы, его родная мать, прямо здесь подтверждаете, что документы у вас. И что вы распоряжаетесь ими, как своими. А он — покрывает. И вы знаете, что самое смешное?
Она сделала шаг вперёд. Её голос теперь звучал тихо, но каждая буква в нём была отточенным лезвием.
— Вы сами, своими словами, только что доказали, что кража была. И мотив был. «Когда нужно будет». Для чего? Чтобы принудить меня к чему? Чтобы продать мою же квартиру? Чтобы выгнать меня из моего дома? Спасибо за признание. Оно очень пригодится.
Галина молча взяла свою сумку. Она больше не смотрела на Алину. Она смотрела на сестру с немым вопросом и ужасом. В её взгляде читалось: «Ты что наделала?»
Валентина Петровна обмякла. Она медленно, как очень старая женщина, опустилась на стул у кухонного стола. Её руки лежали на коленях и мелко-мелко дрожали. Триумф и гнев испарились, оставив после себя лишь жалкую, испуганную старуху, пойманную с поличным. Она не произнесла больше ни слова.
Скандал был окончен. Не громом и бранью, а тихим шелестом электронной записи и крахом всей выстроенной ею лжи. Алина подняла Степана из шезлонга, прижала к себе. Он был тёплым и живым, единственной настоящей реальностью в этом кошмаре.
— У вас, — сказала она, обращаясь уже ко всем троим — к немой Галине, к сломленной свекрови, к бледному, как полотно, Диме, — осталось меньше суток. Чтобы выполнить условия. И чтобы я никогда, слышите, НИКОГДА не видела вас на пороге своего дома.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Из-за двери не доносилось больше ни звука. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и тихий, безнадёжный шёпот.
Тот вечер и ночь прошли в абсолютной тишине. Такая тишина бывает только после катастрофы, когда грохот уже стих, а пыль ещё не осела. Алина не выходила из спальни. Она кормила Степу, укладывала его, сама ложилась, но не спала, а прислушивалась. Из гостиной доносились негромкие, монотонные звуки: шуршание ткани, щелчок застёжки, скрип дивана. Валентина Петровна собирала вещи. Без комментариев, без стонов. Молча.
Дима не зашёл. Он оставался за стеной, в пространстве, которое перестало быть общим. Алина не испытывала к нему ничего, кроме холодного, безразличного истощения. Он был не враг, а просто посторонний человек, который сделал свой выбор и теперь должен был уйти вместе со своей матерью.
На следующее утро, когда серый свет зимнего дня едва проникал в окна, она услышала шаги в коридоре, потом тихий стук в дверь.
— Войди, — сказала Алина. Она уже была одета, сидела на краю кровати рядом со спящим сыном.
Дверь открылась. На пороге стоял Дима. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза были красными, впавшими, лицо покрыто щетиной. В его руках была знакомая синяя папка. Он держал её, как держат что-то очень тяжёлое и очень хрупкое одновременно.
Он переступил порог, сделал несколько неуверенных шагов и молча протянул папку ей. Алина взяла её. Не открывала. Просто положила рядом с собой на одеяло. Вес был правильным.
— Всё? — спросила она без эмоций.
— Всё, — прошептал он. — Проверь, если хочешь.
— Не нужно. Если чего-то не будет, я это узнаю при первом же обращении. И тогда всё начнётся сначала. Но уже без предупреждения.
Он кивнул, глядя в пол. Его руки беспомощно повисли вдоль тела.
— Она… Мама уезжает сейчас. Такси вызвал. Она больше не придёт. Я… Я поговорил с ней.
— Мне неинтересно, что ты ей сказал, Дима. Мне интересно, что ты будешь делать дальше.
Он поднял на неё глаза. В них был тот самый растерянный мальчик, которого она когда-то, казалось, любила.
— Я не знаю, Ал… Я… Прости. Я не знал, что всё так…
— Знал, — перебила она его ровным, безжалостным тоном. — Ты всё знал. Ты видел, как она ведёт себя. Слышал её намёки про документы. Ты просто не хотел этого замечать. Тебе было удобнее, чтобы я терпела. Чтобы я была той, кто гнётся. Потому что гнуться перед матерью — для тебя привычнее и безопаснее.
Он не стал отрицать. Просто опустил голову.
— Я уйду тоже. На время. Пока… пока ты не захочешь поговорить.
— Я не буду хотеть, — отрезала Алина. Она сказала это без злобы, как констатацию погоды за окном. — Наш разговор закончен вчера. Юридически мы пока муж и жена. Но здесь, в этом доме, для меня ты перестал быть мужем в тот момент, когда позволил ей подсыпать мне в компот снотворное и украсть мои бумаги. Доверие не резиновое. Его можно порвать. И мы его порвали.
— Что же нам теперь делать? — в его голосе прозвучала настоящая, детская растерянность.
— Тебе — решать свою жизнь. Мне — жить свою. С сыном. В моём доме. Без страха, что меня обворуют или усыпят. Без необходимости выигрывать сражения на собственной кухне. Это и будет моим счастьем. Обычным, человеческим счастьем тишины и безопасности.
Из гостиной послышался звук передвигаемого чемодана, потом — звонок в дверь. Такси.
Дима вздрогнул, словно его позвали на казнь.
— Прощай, Дима, — сказала Алина. Она больше не смотрела на него. Она смотрела на Степу, на его пухлую щёку, прижавшуюся к простыне.
Он постоял ещё мгновение, потом развернулся и вышел. В прихожей раздались сдержанные голоса, звук открывающейся и закрывающейся двери. Потом — тишина. Настоящая, не временная, а окончательная.
Алина сидела неподвижно ещё минут десять. Потом встала, взяла папку и вышла в гостиную. Диван был пуст, постельное бельё аккуратно сложено стопкой. Следов присутствия Валентины Петровны больше не оставалось. Только едва уловимый запах её духов, который скоро выветрится.
Она подошла к книжному шкафу, сняла шкатулку. Открыла её. Аккуратно положила внутрь синюю папку. Документы были на месте. Все. Свидетельство о регистрации права собственности лежало сверху. Её имя. Только её.
Она закрыла крышку, поставила шкатулку на полку и закрыла дверцу шкафа. Щёлк.
Затем она подошла к окну в гостиной, отдернула штору. Внизу, у подъезда, стояло такси. Дима грузил в багажник те самые сумки-тележки. Валентина Петровна, сгорбившись, уже сидела на заднем сиденье, глядя прямо перед собой. Она не оглядывалась на окна их квартиры.
Дима захлопнул багажник, сел на passenger seat. Машина плавно тронулась, вырулила со двора и скрылась за углом.
Алина отпустила штору. Она обошла всю квартиру, комнату за комнатой, как когда-то в день новоселья. Только теперь это было не праздничное освоение, а возвращение. Она открыла окно на кухне. Морозный, колючий воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом вчерашнего компота и чужих духов. Он был свежим и чистым.
Через несколько дней раздался звонок на её телефон. Незнакомый номер. Она взяла трубку.
— Алло? — сказала она ровно.
В трубке несколько секунд было тихо, потом раздался тяжёлый, хриплый выдох и голос, который она надеялась никогда больше не слышать.
— Довольна? — проскрипела Валентина Петровна. В её голосе не было ни злобы, ни надменности. Только бесконечная, усталая горечь. — Разрушила семью. Выгнала мужа. Останешься одна с ребёнком. Одна, я тебе говорю. И пожалеешь.
Алина слушала, глядя в окно. На улице шёл первый за эту зиму по-настоящему пушистый снег. Он заваливал грязный асфальт, делая всё вокруг чистым и безмолвным.
— Лучше одна, — сказала она тихо, но очень чётко, — чем в компании воров и предателей.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Потом взяла этот номер и внесла его в чёрный список. Навсегда.
Потом она подошла к прихожей, взяла с полки связку ключей. На ней было три ключа: от двери, от почтового ящика и маленький, от квартиры её родителей. Она медленно сняла с кольца два ключа — те, что были когда-то отданы Диме и его матери. Положила их в ящик комода. На кольце остался только один ключ. Её ключ. От её дома.
Она вернулась в гостиную, села на диван, на то самое место, где ещё недавно спала её свекровь. Степан кряхтел в своей колыбели, просыпаясь. Скоро нужно будет его кормить, переодевать, гулять с ним. Будут бессонные ночи, усталость, рутина. Но эта рутина теперь будет только её. Без чужих советов, без оценивающих взглядов, без страха.
Она осталась одна. Но это одиночество не было пустым. Оно было наполнено тишиной, которой она так долго ждала. И в этой тишине, наконец, можно было расслышать самое главное — собственное дыхание, шелест падающего за окном снега и тихое, довольное посапывание её сына. Её крепость, хоть и со шрамами на стенах, снова принадлежала только ей. И этого было достаточно, чтобы сделать первый шаг в новую, свою жизнь.