11. «Пантелей Прокофьевич перекрестился на беленький стручок далёкой колокольни, взял косу. Горбатый нос его блистал, как свежелакированный, во впадинах чёрных щёк томилась испарина. Он улыбнулся, разом обнажив в вороной бороде несчётное число белых частых зубов, и занёс косу, поворачивая морщинистую шею вправо. Саженное полукружье смахнутой травы легло под его ногами».
С чем тут не согласился бы профессиональный редактор так это со сравнением далёкой колокольни со стручком, а кроме того - с лакированным носом и чёрными щеками, а также с несчётным числом зубов во рту у Пантелея Прокофьевича, непременно объяснив молодому автору, что: сравнивать строгую вертикаль колокольни с изогнутым стручком нельзя; не стоит уделять внимание разным деталям особенностям персонажа, не имеющим в данном случае никакого значения; вряд ли пусть даже у пожилого казака наполовину турка щёки могут казаться чёрными, а количество зубов у него вряд ли превышало человеческую норму – двадцать восемь, называть которую несчётным числом значит допускать литературную небрежность. И вот ещё одно замечание к цитате №11. Справедливость его подтвердит любой, кто хоть однажды, если не косил траву косой собственноручно, то хотя бы наблюдал за процессом косьбы. Дело в том, что смахнутая косой трава никогда не ложится под ногами, а укладывается в валок слева от косца.
12. «Дойду вон до энтого кустика, косу отобью», - подумал Григорий и почувствовал, как коса прошла по чему-то вязкому».
Что тут сказать? Похоже молодой писатель, несмотря на своё происхождение, про косьбу и отбивку кос знал тогда только понаслышке. Не отбивают косы на сенокосе у какого ни будь кустика, а только время от времени правят оселком. Отбивка же косы дело, не терпящее спешки, долгое, муторное даже и требующее особой сноровки; потому занимались ею в канун сенокоса в своих усадьбах самые опытные из косцов. Для сего важного занятья обычно в хозяйстве имелась нарочитая скамья, слегка напоминавшая игрушечную детскую лошадку. С одной из сторон над скамейкой возвышался чурбачок, в верхнем торце которого укреплялся отбой – особого рода маленькая наковаленка с выступающим узким обушком. Поперёк передних ножек конька врезался брусок, как опора для стоп отбивщика. Садился на скамейку - конька отбивщик, как и положено – верхом, ставил стопы на опорный брусок, приспосабливал поудобней на коленях косу, вооружался молотком, лучше всего подходящим для отбивки косы, и, прижимая её жало-остриё к наковаленке – отбою, ударял по жалу молотком под прищуренным сосредоточенным взглядом, очень медленно перемещая косу по обушку отбоя. Под несильными, но точными ударами жало косы утонялось и получало в ходе такой холодной проковки особую прочность.
13. «Аксинья ела, не поднимая глаз, на шутки Дарьи нехотя улыбалась. Испепеляя щёки, сжигал её беспокойный румянец».
Здесь обращает на себя внимание чрезмерность в характеристике румянца на лице Аксиньи. Тут бы понять, что значит «беспокойный» румянец? Людям знакомы разные румянцы – яркие, бледные, лёгкие, здоровые, нездоровые, во всю щёку, едва заметные, а вот у автора – беспокойный! С редакторской точки зрения это что-то вроде «сапога всмятку». Но ведь к тому же этот «беспокойный румянец» ещё и безжалостно сжигает Аксинью, испепеляя при этом её щёки!
14. «Тлеющий хворост обволакивал сидевших медовым запахом прижженной листвы».
Прижженная листва, пахнущая медовым запахом это также правдиво, как компостная куча, источающая аромат дорогого парфюма.
15. «Дремотно вызванивал по брезентовой крыше будки сеяный на сито дождь».
Глагол «вызванивал» совершенно не соответствует контексту фразы. Ну не могут капли дождя, падающие на мокрый брезент, звенеть! После внесения автором по совету редактора правки, фраза могла быть написана, например, так: «Дремотно шуршал падающий на брезентовую крышу будки словно просеянный через мелкое сито дождь».
16. «Оскользаясь по грязи, затопотали лошади, из-под подков брызнули искры».
И так автор описывает езду конных упряжек по размытой дождём грязной дороге. Вопрос: может ли такое быть, чтобы из-под копыт, утопающих в грязи конских ног брызнули искры? Увы, это небывальщина!
17. «Страшный удар в голову вырвал из-под ног землю, кинул Аксинью к порогу. Она стукнулась о дверную притолоку спиной, глухо ахнула».
В большинстве случаев в устройстве дверного проёма, как в крестьянских русских избах, так и в казачьих куренях боковые элементы дверной колоды именовались косяками, а верхний элемент – притолокой, поэтому Аксинья в данной драматической ситуации могла стукнуться спиной не о притолоку, а о косяк.
18. «Закуривал Степан посреди хаты и прозевал, как поднялась Аксинья в дыбки».
Литературный русский язык имеет в своей лексической кладовой выражение «конь встал на дыбы», а вот «подняться в дыбки» применительно к человеку – отсутствует. И здесь во весь рост встаёт вопрос о допустимости использования писателем, пишущем на общенациональном литературном языке, слов и выражений, характерных для региональных диалектов и говоров. Ответ на него представляется очевидным: в прямой речи персонажей, а также в воспроизведении их мысленных суждений диалектизмы не только допустимы, но даже необходимы, как способ придания тексту художественного произведения местного колорита, эстетического объёма и достоверности. Авторский же текст, при этом, должен быть свободен от регионального словаря именно по той причине, что главным средством автора для выражения его мыслей, и чувств должен являться общенациональный литературный язык.
19. «Аксинья, залитая кровью, ветром неслась к плетню, отделявшему их двор от мелеховского».
Фраза на первый взгляд яркая, чувственная, метафоричная, но, в сущности, в своей противоречивости наполнена неправдой. Рассудим: Степан нанёс Аксинье удар в голову – один единственный, но страшный. Аксинья, падая от удара кулаком, ещё и, наверное, сильно ушибла спину о дверной косяк, и, если и не потеряла сознание, то, наверняка была в полуобморочном состоянии. Могла ли она, с трудом поднявшись с пола, к тому же ещё залитая кровью, стремглав выбежать из дома и ветром нестись к плетню? Да нет, конечно! Другая неправда заключается в том, что после одного, пусть и тяжелого, удара кулаком в лицо не бывает столь обильного кровотечения, чтобы можно было употребить оборот «залитая кровью», будто полоснул Степан в гневном приступе ревности Аксинью несколько раз казачьим острым ножом. Посему после вмешательства редактора разбираемую в этом тезисе фразу автор, возможно, переписал бы в таком варианте: «Аксинья с окровавленным лицом, заплывшими глазами и густо засиневшими веками, едва переставляя заплетающиеся ноги, заковыляла к плетню, отделявшему их двор от мелеховского».
20. «У плетня Степан настиг её. Черная рука его ястребом упала ей на голову. Промеж сжатых пальцев набились волосы. Рванул и повалил на землю, в золу – в ту золу, которую Аксинья, истопив печь, изо дня в день сыпала у плетня».
Вызывает недоумение слишком частое упоминание чёрного цвета отдельных частей тела у персонажей: черная ладонь у Прокофия Мелехова (Цит.№4), черные щёки у Пантелея Прокофьевича (Цит.№11) и вот теперь здесь – чёрная рука Степана. Описание сцены отвратительного избиения стилистически не совместимо с употреблением красивого эпитета, а последовательные уточнения, куда именно повалил Степан Аксинью, совершенно бессмысленны и поэтому излишни.