ГЛАВА 17. «СПЛЕТНИ»
Сплетня — самый живучий организм в селе. Ей не нужен свет. Она плодится в темноте, на рынках, у колодцев, в телефонных разговорах. Новость о благословении Яхьи стала для неё настоящим пиршеством. И если мужчины говорили об этом сдержанно, то женский круг превратился в поле боя.
Первой под удар попала Зухра, когда она вышла в магазин. К ней подлетела, словно ворон на вспаханное поле, соседка Халимат.
— Зухра, салам алейкум. Как дела? — начала она приторно-сладко, поправляя платок. — Готовишься, поди, к свадьбе? Такая радость в доме… хоть и нестандартная.
Зухра сжала ручку сумки, но ответила вежливо, хотя и холодно:
— Ва алейкум ассалам, Халимат. Да, готовимся. Радость и правда большая. Аллах дал.
Халимат понизила голос, приняв выражение фальшивого участия:
— Конечно, конечно… Только вот… ты не переживай, если что. Дети сейчас все такие, своевольные. Моя-то племянница в Грозный выскочила за лезгина, так тоже все языки чесали. А теперь живут — ничего. Только… — она оглянулась по сторонам, — русский-то… он как? Не выпьет? Не поднимет на нее руку? Ведь не знаем мы их нравов-то.
Удар был точен. Под видом заботы — намёк на худшее. Зухра побледнела.
— Мой зять — воспитанный человек, — сквозь зубы проговорила она. — И руки он поднимает только на книги. Спасибо за беспокойство.
Она развернулась и ушла, чувствуя на своей спине колючий, жадный взгляд. Но испытания на этом не закончились. Дома её ждал телефонный звонок из школы, где она когда-то работала. Звонила бывшая коллега, смущённая и виноватая.
— Зухра, привет. Это Раиса. У меня к тебе вопрос… не по делу. Просто… моя дочь Лиана учится с твоей Софият в Москве, на первом курсе. Она говорит… что видела её несколько раз с тем парнем. И, говорит, он вроде бы… не чеченец. Это правда? Мы просто переживаем. Вдруг наша Лиана тоже надумает…
Круг сжимался. Сплетня добралась до Москвы и, как бумеранг, возвращалась обратно, обрастая новыми подробностями. Зухра поняла: это не просто пересуды. Это проверка на прочность всей их семьи. Если они сдадутся, отступят — их перестанут уважать. Навсегда.
Вечером за ужином атмосфера была гнетущей. Даже Артём, обычно старающийся разрядить обстановку, молчал, опустив глаза в тарелку.
Внезапно Яхья отложил ложку и, обведя всех тяжёлым взглядом, объявил:
— Завтра к нам приедет гостья. Патимат. Тётя Патимат. Вы её помните.
Ислам насупился:
— Та самая, что живёт одна на краю села? С которой даже родня не общается?
— Та самая, — кивнул Яхья. — Она придет. И вы все — дети, жена, ты, Артём — будете её слушать. И не перебивать.
Имя Патимат вызывало в семье смешанные чувства. Старая, нищая женщина в полуразрушенном доме. О ней ходили странные слухи. Говорили, что в молодости она была красавицей, но совершила что-то ужасное, за что была проклята и изгнана из рода. Дети боялись её, взрослые сторонились. Зачем она нужна Яхье сейчас?
ГЛАВА 18. «НЕОЖИДАННЫЙ СОЮЗНИК»
На следующий день Патимат пришла. Несмотря на бедность и ветхость одежды, она держалась с невероятным достоинством. Её лицо, изборождённое морщинами, было спокойным, а глаза — пронзительно-ясными, будто не стареющими. Она обвела взглядом собравшихся, дольше всех задержавшись на Софият и Артёме.
— Яхья зовёт — я иду, — произнесла она тихим, но на удивление сильным голосом, без старческой дрожи. — Потому что знаю — зачем. Вы все тут сидите, как на иголках. Вас грызёт чужое мнение. Как черви яблоко. Так?
Зухра робко попыталась возразить:
— Тётя Патимат, это не…
— Молчи, дочка, — мягко, но властно перебила её Патимат. — Я не для упрёков пришла. Я пришла рассказать вам одну историю. Мою. А вы уж потом решите — стоит ли дрожать перед пустым звоном.
Она сделала глубокий, долгий вздох, и казалось, даже ветер за окном затих, чтобы её услышать.
— Мне было восемнадцать, — начала она, глядя в пустоту, где, видимо, разворачивались картины её прошлого. — Любила я одного парня. Не из нашего села. Из соседнего ущелья. Лезгина. Звали его Шамиль. Умный, смелый, с глазами, как у горного орла. Мы встречались тайком два года. Мечтали… Он хотел меня украсть, по обычаю. Но я сказала нет. Хотела всего честно. Чтобы отец мой дал благословение.
Она помолчала, будто переживая заново ту давнюю боль.
— Я пришла к отцу. Сказала всё как есть. Что люблю лезгина. Что он хороший человек. Что просит моей руки. Отец мой… он не кричал. Он просто побледнел и сказал: «Или ты отрекаешься от этой безумной идеи, или ты — не моя дочь. Твой выбор — позор для всего нашего тухума». Родня встала стеной. «Убьём», «прогоним», «опозорим».
— И что вы сделали? — не выдержав, прошептала Софият.
— Я была молодой. Гордой. И очень глупой, — с горькой улыбкой ответила Патимат. — Я думала, что любовь — это меч, которым можно разрубить любые оковы. Я сбежала. Пришла к Шамилю. Мы уехали в его село. Нас обвенчали по их обычаям. Я думала — вот оно, счастье. Но… мои не простили. Его родня — тоже не была в восторге. Мы были между двух огней. Чужие и там, и тут.
Пальцы её нервно перебирали складки платья.
— Потом… потом была война. Грязь, кровь, страх. Шамиль ушёл на фронт. И не вернулся. Письмо пришло — «пропал без вести». А я осталась одна. В чужом селе. С его фамилией, но без его защиты. Его семья стала меня винить. Мол, из-за меня, проклятой чеченки, он погиб. Выгнали. Я вернулась сюда. Но и здесь меня не ждали. «Сама навлекла», «предательница», «проклятая». Так я и осталась одна. На всю оставшуюся жизнь.
В комнате стояла гробовая тишина. Даже Ислам смотрел в пол, сжав кулаки.
Патимат обратилась напрямую к Софият и Артёму:
— Я рассказала это не для жалости. А для науки. Я выбрала любовь. Но я была слаба. Я думала, что любовь — это только про двух людей. Нет. Любовь — это ещё и про силу. Силу выстоять. Силу построить свой мир так крепко, чтобы ничье злорадство его не поколебало. Я бежала. И проиграла. А вы… — она ткнула костлявым пальцем в их сторону, — вы не бежите. Вы стоите и смотрите в глаза всем. И Яхья, — она повернулась к нему, — ты стоишь рядом. Это уже победа. Не моя. Ваша.
— Почему ты никогда ничего не сказала? — глухо спросил Яхья. — Почему молчала все эти годы?
— А кому было говорить? — пожала она плечами. — Кто бы услышал? Слушали бы только ради очередной сплетни. Но сейчас… сейчас я вижу — история повторяется. Только игроки другие. И я не хочу, чтобы эта девочка, — она указала на Софият, — кончила так же, как я. Одна в старом доме с призраками «а что, если бы…».
Она тяжело поднялась и, уже у порога, снова обратилась к Софият:
— Запомни, дочка. Счастье, за которое не нужно бороться, — не счастье, а подачка. А за настоящее всегда придётся драться. Со всем миром. И если твой избранник готов драться за тебя, а не прятаться — значит, он твой. И плевать на всех халиматов вокруг.
А затем её суровый взгляд упал на Артёма:
— А ты, русский, не подведи. Не дай ей стать такой, как я. Потому что одно дело — выбрать, другое — пронести этот выбор через всю жизнь. Это и есть настоящая честь мужчины.
Она ушла так же тихо, как и пришла. Но в доме после её визита что-то изменилось. Страх перед сплетнями не исчез, но он перестал быть всепоглощающим. Рядом с трагедией Патимат их собственные трудности казались… преодолимыми. Зухра впервые за неделю спокойно вздохнула. Софият сжала под столом руку Артёма. Он ответил твёрдым, уверенным пожатием.
— А ведь правильно старуха сказала, — хрипло проговорил Ислам уже после её ухода. — Мы что, слабее её? Отец принял решение. Значит, так надо. А кто недоволен — пусть идёт лесом.
Однако, уходя, Патимат бросила Яхье на пороге ещё одну фразу, тихую, только для него одного:
— Следи за Зухрой. Её грех, который она за собой тащит, тяжелее, чем твоё решение. Он может сломать её в самый неподходящий момент.
Дверь захлопнулась. Ветер снова завыл за окном, но теперь его вой звучал не как угроза, а как напоминание о вечности и ничтожности мелких людских страхов.