Я почти успела.
Вот это обиднее всего: не “опоздала безнадёжно”, не “сама виновата, проспала”, а именно почти — когда до двери остаётся метров двадцать, и ты уже видишь, как люди внутри самолёта раскладывают куртки, как кто-то в проходе суёт чемодан на полку, и кажется, что сейчас ты просто протиснешься, выдохнешь и всё.
Табло мигнуло красным, будто специально дождалось моего рывка:
ПОСАДКА ЗАВЕРШЕНА.
У стеклянного рукава стояла стюардесса. Лицо не злое и не доброе — такое, какое бывает у человека, который весь день вежливо говорит “нет”.
— Я с задержанного рейса! — вылетело у меня. — Мы же… нам дверь открывали! У меня пересадка на Казань!
Она посмотрела на часы. Потом на меня. И сказала спокойно, к делу:
— До Казани теперь завтра. Следующий рейс — в 06:20. Регистрация с пяти.
Я стояла, глядя на неё, и пыталась придумать чудо. Хотя бы маленькое. Типа “а давайте вы ещё раз откроете дверь”. Но чудеса, как выясняется, по расписанию не ходят.
— Где тут ночуют? — спросила я, уже не ругаясь, а просто… как человек, который внезапно остался без пола под ногами.
— В зале ожидания. У розеток обычно война. У батареи теплее.
Она развернулась к двери. Всё. Разговор закончился.
Я пошла обратно, волоча чемодан, который скрипел колёсиками так, будто тоже возмущался.
Зал ожидания ночью — это не “пусто”, а “не по-человечески”. Кресла стоят рядами, свет белый, воздух сухой, и каждый звук — слишком громкий.
В углу спал мужик в пуховике, обняв коробку с тортом. Как младенца, честное слово. У стойки “Информация” дремал охранник. На стойке висела табличка:
ПЕРЕРЫВ. НЕ СТУЧАТЬ.
Я подошла к автомату с кофе. На экране гордо светилось “HOT DRINKS”, а рядом бумажка: “Временно не работает”. Слово “временно” в аэропорту вообще отдельный жанр юмора.
Я села у розетки — и она оказалась мёртвой. В ней торчала чужая вилка без провода, как вырванный зуб.
Открыла ноутбук, чтобы “поработать”. Потому что если не работать, придётся признать, что ты устала. А признавать я не любила. Я вообще многое не любила признавать: что у меня жизнь на колесах, что дома я бываю как гость, что всё время “потом”, “после отчёта”, “после командировки”.
— Ничего, — сказала я вслух, просто чтобы услышать хоть чей-то голос. — Переночую на кресле. Я взрослая.
— Взрослые хуже всех ночуют на креслах, — ответили справа.
Я вздрогнула так, что чуть не уронила ноутбук.
На соседнем сиденье сидел парень. Невысокий, худой. Форма тёмная, без знаков, кепка выцветшая — не новая, не фирменная. Лицо странное: как будто ему и двадцать, и сорок одновременно, и он сам не уверен, какой вариант правильный.
Я быстро оглянулась по залу. Никто не шевелился. Охранник спал. Мужик с тортом храпел.
— Ты откуда взялся? — спросила я, на всякий случай понизив голос. — Тут же… никого.
Парень пожал плечами.
— Тут всегда кто-то есть. Просто вы обычно не смотрите туда, где нет табло.
Я хотела сказать что-нибудь язвительное, но меня догнала мысль: ночью в аэропорту лучше не спорить с людьми, которые появляются из воздуха. Там, где обычный человек ночью не появляется, обычно появляются те, кому тут место.
— Ты кто? — спросила я.
Он чуть кивнул, будто представляться в пустом зале — обычное дело.
— Роман. Можно Ромка. Я… аэропортовый.
— В каком смысле?
Он задумался, выбирая слова, как будто не хотел звучать сумасшедшим.
— У дома — домовой. У воды — водяной. У кладбища — свой. А у аэропорта… — он посмотрел вокруг, будто проверяя, не слышит ли кто лишний. — Тоже есть. Я слежу за тем, что люди оставляют. Не только вещи. Иногда — куски себя.
Я нервно усмехнулась.
— Отлично. Тогда открой мне дверь на мой рейс.
— Не могу, — честно сказал Ромка. — Дверь уже улетела.
И добавил, быстро, чтобы я не взорвалась:
— Но могу сделать так, чтобы ночь не была как бетон.
Он достал из кармана маленький блокнот и карандаш. На обложке было напечатано “Служебные заметки”, а кто-то сверху пририсовал кривой самолётик.
— Морской бой?
Я посмотрела на блокнот, на его серьёзное лицо, на пустой терминал — и вдруг поняла, что мне, кажется, хочется согласиться. Не из доверия. Из усталости. Потому что если не согласиться — я останусь одна на креслах, и ночь будет бесконечной.
— Давай, — сказала я. — Только я не поддамся.
— Я тоже, — кивнул он. — Я принципиальный.
Мы чертили клетки, ставили корабли. Ромка радовался попаданию так, будто сбил настоящий лайнер. Когда промахнулся, строго сказал:
— Это не промах. Это разведка.
Я впервые за вечер засмеялась — коротко, почти стыдно. И от смеха стало теплее.
Потом в животе заурчало так громко, что я сама смутилась.
— Голодная? — тут же спросил Ромка.
— Да.
— Это решаемо.
— Если у тебя есть ключ от автомата, я выйду за тебя замуж.
Он фыркнул.
— Автоматы — мёртвые. Идём.
— Куда?
— Туда, где люди не “пассажиры”. Где просто люди. Служебные.
Он встал и пошёл к проходу, где висела цепочка и табличка “ПОСТОРОННИМ НЕЛЬЗЯ”. Я уже открыла рот сказать “нас же…”, но цепочка не звякнула. Просто чуть качнулась, будто уступила.
— Ты это как сделал? — спросила я шёпотом.
— Я не делаю, — спокойно ответил он. — Я здесь.
Коридоры за терминалом были другим миром: обычные стены, не нарядный свет, двери с номерами, шум вентиляции. Там аэропорт переставал быть “мечтой” и становился работой.
Мы дошли до маленькой комнаты: чайник, стол, две табуретки, календарь с котом и надписью “НЕ ПАНИКУЙ”. За столом сидела женщина в жилете уборщицы, жевала пирожок и листала телефон.
Она подняла глаза.
— О, Ромка. Опять кого-то привёл?
Я застыла.
Женщина посмотрела на меня и кивнула, как будто мы знакомы.
— Садись. Чай будешь? Пирожки с картошкой. Горячие, осторожно.
— Вы… вы его видите? — вырвалось у меня.
Она пожала плечами, будто вопрос был про погоду.
— Я тут пятнадцать лет. Тут если никого не видеть — с ума сойдёшь. А Ромка… он хороший. Только один.
Ромка сделал вид, что его это не тронуло, но я заметила, как он на секунду отвёл глаза.
Я ела пирожок и чувствовала, как с меня снимают напряжение слоями. Не потому, что “волшебство”. Потому что мне дали чай, еду и место, где не надо быть сильной.
Когда мы снова вышли в коридор, Ромка стал тише.
— Ты правда… такой? — спросила я. — Аэропортовый?
Он повертел карандаш в пальцах.
— Раньше здесь была база маленькой авиакомпании, — сказал он. — Свои люди. Механики, диспетчеры, девчонки на регистрации. Они меня чувствовали. Не в лоб, не “ой, домовой”, просто… знали, что тут кто-то помогает. И я был… при них.
— А потом?
— Потом компанию купили, базу закрыли. Всех перевели в большой узел. Они уехали.
Он сделал паузу и тихо добавил:
— Я тоже должен был уйти. Но в ту ночь было много рейсов. Много нервов. Много забытых вещей. Я задержался — совсем чуть-чуть. И остался здесь навсегда навсегда.
— Ты не можешь просто уйти? — спросила я.
Он пожал плечами.
— Я привязан. Не к стенам. К потоку. К “между”. Я — про ожидание, про пересадку, про “сейчас-сейчас”. Я могу пройти служебной дверью, могу быть рядом с тем, кто меня видит… но выйти из аэропорта — это как вынести отсюда воздух в кармане. Нужен якорь.
— Якорь?
Ромка усмехнулся.
— Вещь, которая тоже застряла. Потерянная, но не выброшенная. Ждущая. Как я.
Я посмотрела на него и вдруг поймала себя на неприятном узнаванье. Я ведь тоже всё время “между”. Между городами. Между “потом отдохну” и “ещё немножко потерплю”. Между “вот закончу” и “ещё один отчёт”.
Под утро терминал ожил. Пошли первые сонные пассажиры. Зашуршали куртки. Кто-то начал ругаться у стойки. Охранник проснулся и сделал вид, что он вообще не спал.
Ромка напрягся.
— Пора. Твой рейс.
Мы дошли до выхода на посадку. У меня в руках был посадочный, и я держала его так, будто он мог снова убежать.
И тут я сказала — до того, как успела испугаться:
— Поехали со мной.
Ромка моргнул.
— Куда?
— Домой. Ко мне. — Я сама услышала, как глупо это звучит, и всё равно продолжила. — У меня квартира. Не дворец. Но тёплая. Кот есть. Вредный, но жить можно. Я… — я запнулась, потому что дальше было уже про меня, а это всегда сложнее. — Мне кажется, мне тоже нужен кто-то, кто будет следить, чтобы я не теряла себя. Не вещи.
Он смотрел долго. Так, будто проверял: это жалость или решение.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Да.
Ромка выдохнул, как человек, который наконец-то разрешил себе надеяться.
— Тогда мне надо кое-что забрать, — сказал он. — Быстро. Я догоню. Только… если я сяду рядом с тобой, меня могут заметить те, кто не должен. Так что… не пугайся.
— Чего?
— Что я буду рядом “ниже уровня глаз”, — усмехнулся он и исчез в толпе так ловко, будто всегда умел быть невидимым.
Я прошла по рукаву в самолёт. Нашла своё место у окна. Люди рассаживались, хлопали полками, спорили за подлокотники. Стюардесса улыбалась натренированной улыбкой.
Я смотрела в проход и ждала. Не рейс — его.
Дверь закрыли.
Внутри что-то сжалось: “Ну вот. Не успел. Передумал. Или просто… не может”.
Самолёт тронулся. Я опустила взгляд — и увидела у своих ног маленького плюшевого медведя. Потёртого, с надорванным ухом. На шее — пластиковая бирка, как у багажа. На бирке:
Lost&Found. 2023
Я точно не доставала его из сумки. У меня вообще не было медведя.
— Тише, — раздалось снизу.
Под креслом, там, где обычно живёт пыль и случайные салфетки, шевельнулась тень — и из неё осторожно “собрался” Ромка. Будто он не залез туда физически, а сложился в маленькое пространство, потому что иначе нельзя.
Он держал медведя двумя руками, как самое дорогое.
— Его никто не забрал, — прошептал он. — Два года. Он тут жил между “потеряли” и “найдут”. Это… якорь. С ним я могу уйти.
— И тебя никто не видит? — тоже шёпотом спросила я, чувствуя, как сердце стучит в горле.
— Почти никто. Те, кто работает ночами, иногда чувствуют. А пассажиры… пассажиры смотрят в телефоны.
Он улыбнулся — чуть виновато.
— Прости, что в ногах. Иначе нельзя. Я должен быть рядом с тем, кто меня зовёт. Тогда “граница” пропускает.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что мне вообще не страшно. Мне… правильно.
— Значит, забрали, — тихо сказала я и провела пальцем по бирке. — Теперь он наш. И ты тоже.
Ромка смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было такое облегчение, что у меня подступило к горлу что-то детское и глупое.
Самолёт ускорился. Огни полосы поплыли назад. В момент отрыва у меня внутри тоже будто что-то оторвалось — не от земли, от привычки жить “транзитом”.
Я смотрела в окно, и впервые за долгое время думала не “куда лечу”, а “куда возвращаюсь”.
Ромка устроился у моих ног, прижав медведя к груди.
— Марина… — шепнул он, пробуя моё имя, как новый адрес. — А у тебя дома цветы есть?
Я усмехнулась — тихо, чтобы никто не обернулся.
— Нет, — сказала я. — Но будут.
И это прозвучало не как обещание “когда-нибудь”, а как план. Нормальный, человеческий. Не временный.