— Ты вообще в своём уме? Это моя квартира!
Голос Насти сорвался на визг, но ей было всё равно. Она стояла в центре гостиной, своей гостиной, и не узнавала её. Воздух был густым и спёртым, пахнул чужим парфюмом, жареной рыбой и немытыми носками. На её диване, том самом, угловом, светло-сером, который она два года копила, теперь красовалось ярко-рыжее покрывало в леопардовых разводах. По стеклянной столике стояли кружки с чайными подтёками, а на полу, прилипнув к ламинату, лежала засаленная крошка.
Сергей, её брат, сидел за кухонным столом и смотрел на неё с искренним, почти детским недоумением. Он казался таким большим и неуместным в этой когда-то продуманной до мелочей обстановке.
— Насть, успокойся. Садись, чаю налью. Что ты орёшь-то? — он потянулся к заварнику.
— Я не сяду! — она выдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Год. Ровно год назад всё казалось таким простым. У Сергея — развод, двое детей, ипотечная трёшка на окраине, где всё напоминало о рухнувшей семье. У неё — свежекупленная однокомнатная в старом, но уютном центре, шаговая доступность до работы. «Поменяемся на полгодика, Насть, — умолял он тогда, похудевший, с тёмными кругами под глазами. — Мне надо из этой обстановки, дети нервные. А тебе, я думаю, даже интересно будет пожить в большом пространстве, помарафонить». Она пожалела. Её однокомнатная была её крепостью, первым своим углом после лет общих квартир, но он же брат. Кровь.
И вот полгода растянулись в год. Сначала у него проблемы на работе, потом дети болели, потом он «вошёл в колею» и просил не торопить. Она звонила, приезжала, забирала почту, забирала какие-то свои вещи. Всё было нормально, немного захламлено, но нормально. А потом звонки стали реже. Он отмахивался: «Да всё хорошо, не переживай». Последние два месяца она его почти не видела — он был «в завалах». И вот сегодня, предупредив за сутки, она приехала. С чемоданом. Домой.
И обнаружила это.
— Где мои вещи? — спросила она, с силой сжимая ручку чемодана. — Где мой сервиз? Где книги, которые были в стеллаже?
— Ну, ты знаешь, дети… — начал Сергей, избегая её взгляда. — Машка как-то зацепилась, стекло разбилось. Я убрал, чтобы не поранились. А книги… Игорек в школе стал хуже учиться, психолог сказала — может, слишком много отвлекающего в комнатах. Я часть в коробки сложил, на балконе.
В этот момент из спальни, её спальни, вышла женщина. Молодая, в ярком домашнем халате, с телефоном в руке. Настя видела её пару раз мельком в видеосообщениях от брата — «знакомься, это Лена». Но тогда это была просто незнакомая женщина в кадре. Теперь же она шла по квартире уверенной, хозяйственной походкой, оценивающе скользнув глазами по Насте.
— Серёж, что-то у вас громко тут, — сказала она сладким, сипловатым голосом. — Я малыша уложить пытаюсь.
Она подошла к Сергею, положила руку ему на плечо. Протективный жест. Моя территория, мой мужчина.
— Здравствуйте, Настя, — кивнула Лена. — Ну что, осматриваетесь? Квартирка, конечно, милая, но сильно устаревшая. Вот этот гарнитур, — она мотнула головой в сторону стенки из светлого дуба, которую Настя выбирала с дизайнером, — наверное, уже можно на помойку? Углы не модно сейчас.
Настя почувствовала, как кровь ударила в виски. Она перевела взгляд на брата.
— Она что здесь делает? И почему говорит о моём гарнитуре в таком тоне?
Сергей потёр переносицу, нервный жест, знакомый с детства.
— Насть, давай без сцен. Лена сейчас… она живёт здесь. С нами. Ей негде было, а с детьми она ладит отлично. Игорек математику подтянул, Машка на танцы ходит.
— Живёт, — повторила Настя. — В моей квартире.
— В нашей, — мягко поправил Сергей. — Ну, в общем, в той, где мы сейчас. Насть, послушай… Мы тут с Леной думали. Тебе же одной в трёх комнатах — пустота, духота. А нам… ну, ты видишь, нам тесно. Дети подрастают. И вообще… — он сделал паузу, подбирая слова. — Там, в моей квартире, тебе же нормально? Место, тихий район…
— Мне там не «нормально»! — перебила она. — Мне там чуждо! Моё место здесь! Мы же договаривались на полгода! Прошёл год!
— Обстоятельства меняются! — в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Ты взрослый человек, должна понимать. Семье нужна стабильность. А деньги… деньги лишние никогда не помешают. Лена подсказала дельную мысль.
Лена, всё ещё стоявшая рядом, одобрительно прикоснулась к его волосам.
— Да что тут сложного, — заговорила она, обращаясь уже напрямую к Насте. — Твоя однушка, там, в центре — она же пустует! Мы с Серёжей её… оптимизировали. Сдаём посуточно. Туристы, командировочные. Очень востребовано. Деньги капают, неплохо так. Это же по сути семейный бизнес. Ты в нём даже не участвуешь, а дивиденды получаешь — мы тебе процент перечислять готовы.
Настя смотрела то на брата, то на эту женщину. В ушах стоял гул. Её квартиру… сдают. Чужие люди спят на её кровати, готовят на её плите, роняют пепел на её ковёр. А её вещи? Вещи, которые остались там?
— Вы… вы сдаёте мою квартиру, — сказала она глухо. — Без моего ведома. И вы прописали сюда… её? — кивок в сторону Лены был как плевок.
— Временно прописали, для соцзащиты, — быстро сказал Сергей. — И не «её», а Лену. Настя, что за тон? Ты же не жадная? Мы же семья. Ты всегда была за нас горой. А сейчас как будто чужая. Тебе что, жалко помочь родному брату и его детям устроить жизнь?
Удар был низким и грязным. «Не жадная». Все её отказы, вся её боль сводились к жадности. Он всегда умел играть на чувстве вины, на этой «крови». Но сейчас масштаб был иной.
— Вынести мои вещи, — сказала Настя тихо и чётко. — Из моей спальни. Сейчас. Я остаюсь здесь. Вы — уезжаете. Туда, в вашу ипотечную трёшку. И прекращаете сдавать мою квартиру. Я напишу в агентство, в полицию, куда угодно.
Сергей встал. Он был выше её на голову, широк в плечах. Добрый, немного бесхребетный Серёжа, которого она защищала в школе от хулиганов, вдруг стал выглядеть чужим и твёрдым.
— Никуда мы не уедем, Настя. Мы обжились. Дети привыкли. Лена тут всё обустроила. А ты… ты приезжай в гости когда хочешь. Или оставайся на пару дней, на диване. Дверь тебе всегда открыта. А свою однушку… забудь пока. Там уже контракт на полгода вперёд оплачен. Деловые люди. Неудобно.
Он говорил это спокойно, как о чём-то решённом и само собой разумеющемся. Лена смотрела на неё с лёгкой, презрительной усмешкой. «Победила», — говорил этот взгляд.
— То есть ты просто… украл у меня дом, — прошептала Настя. В глазах потемнело.
— Не драматизируй, — отрезал Сергей. — Ничего я не украл. Мы временно поменялись условиями. Тебе одной — многовато. А нам — в самый раз. И денежный поток семье. Всё логично. Ты посиди, подумай, остынь. У нас как раз пирожки в духовке, — он кивнул в сторону кухни, и Настя вздрогнула от этого бытового, смертельного уюта, который они устроили на её костях.
Она не помнила, как вышла в подъезд. Хлопнула дверью, своей собственной дверью, но звук был чужим, приглушённым чужой жизнью. Спускалась по лестнице, держась за перила. На улице был ноябрь, противный, с дождём и первым ледяным ветром. Он обжёг ей лицо, и это было кстати. Она села в свою машину, старую иномарку, которую купила на первые премии и не меняла, потому что любила. Сейчас она была единственным её пространством, которое не удалось захватить.
Она не поехала на ту окраину, в его квартиру. Она сняла номер в гостинице у вокзала — дешёвый, с запахом сырости и табака. Села на кровать, сжала голову руками. Мысли скакали, как испуганные мухи. Посуточно. Прописана. Гарнитур на помойку. Семейный бизнес. Не жадная.
Она достала ноутбук. Начала искать. Юридические форумы. Консультации. Ответы были однообразно мрачными: если нет договора аренды или обмена, если она добровольно отдала ключи, если брат прописан в её квартире (а он был прописан, ещё с тех пор, когда помогал с ремонтом, «для временной регистрации»), то выселить его быстро не получится. Судебные тяжбы — месяцы, а то и годы. А факт того, что он сдаёт её квартиру, ещё нужно доказать. Снять объявление, найти свидетелей. Он же не дурак, наверняка через подставных или с кривыми договорами.
Она позвонила ему через два дня. Голос был ледяным, деловым.
— Сергей, мне нужны вещи. С балкона. И та техника, что осталась в кладовке. Фотокамера, ноутбук старый, блендер.
На том конце провода он обрадовался, приняв это за капитуляцию.
— Конечно, Насть! Забирай, что нужно. Только предупреди заранее, а то мы с Леной можем быть заняты.
Она приехала, когда он был на работе. Договорилась «с Леной». Та впустила её неохотно, следя за каждым движением. Вещи с балкона оказались запылёнными, некоторые коробки отсырели. Камера отдала сыростью. Ноутбука в кладовке не оказалось.
— А, его… — Лена сделала невинное лицо. — Серёжа говорил, он давно сломанный, мы его сдали в утилизацию. Экология же.
Настя молча кивала. Она шарила по углам, открывала шкафы в гостиной. Её взгляд упал на массивный старый комод красного дерева. Бабушкин комод. Он стоял на своём месте, но сверху на нём теперь красовалась безвкусная китайская ваза. Она потянула за верхний ящик. Заедал. Сильнее. Вылез с трудом. Внутри валялись чужие детские вещи, какие-то бумаги. Но в глубине, за задней стенкой ящика, был потайной отсек. Его сделал ещё дед. Отсек был пуст. А там должны были лежать бабушкины серебряные сервизные ложки в футляре и несколько старинных золотых монет, которые Настя хранила как неприкосновенный запас. «На чёрный день», — говорила бабушка.
— Ищете что-то? — раздался за спиной сладкий голос.
Настя медленно выпрямилась.
— Что-то пропало из этого комода.
— Ой, ну откуда мы знаем, — пожала плечами Лена. — Старая мебель. Может, мышами повытаскивали. Или прежние жильцы. Вы же столько людей через квартиру пропустили, сдавая её.
Это была пощёчина. Настя поняла. Они не просто обжились. Они обчистили её. Медленно, планомерно, пользуясь её доверием и территорией. Вещи исчезали, а она, наивная, списывала это на свою забывчикость или на «детей». Но это был системный грабёж.
Она съездила в свою однокомнатную. Под видом потенциальной арендаторши. Её встретила опрятная девушка с бейджиком агентства. Квартира была чистой, безликой, как все посуточные. Её диван застелили серым чехлом, её картины сняли, на стенах остались следы от гвоздей. На книжных полках стояли декоративные пластиковые кактусы. Она спросила про хозяев. Девушка улыбнулась: «Собственник сдаёт через нас, вопросы решаем мы. Всё официально».
Выйдя на улицу, Настя села на лавочку и смотрела на свой подъезд. Чужая жизнь текла в её стенах, приносила кому-то доход. Её брат и его женщина считали деньги, снятые с её жизни. Семейный бизнес.
Яд, который копился неделями, сгустился во что-то твёрдое, холодное и очень острое. Жалость испарилась. Осталась только ясная, как лезвие, мысль: они считают её тряпкой. Ресурсом. Активом, который не умеет возразить. «Сестра — не актив, её нельзя амортизировать». Эта фраза родилась в голове сама собой, отточенная и беспощадная.
Она начала действовать тихо и методично. Сначала нашла через знакомых бригаду грузчиков — не шабашников, а серьёзных ребят, работавших с офисными переездами. Объяснила ситуацию без эмоций: «Нужно вывезти всё моё имущество из захваченной квартиры. Всё. До голых стен. Быстро и чётко. За одни сутки. Пока хозяин на работе». Парни, послушав, свистнули: «Жёстко, сестра». Но деньги есть деньги, а история их зацепила.
Потом — поездка в его ипотечную трёшку на окраине. Она ещё числилась там временно прописанной. Ключ от почтового ящика у неё оставался. Среди рекламных проспектов и квитанций она нашла то, что искала: письма из банка, из каких-то микрофинансовых организаций. Сопящие от злости, она сфотографировала всё. Суммы, сроки, номера договоров. Сергей всегда был небрежен с бумагами. Долги. Небольшие, но их было несколько. Ипотека висела дамокловым мечом. Вот откуда нужда в «денежном потоке». И вот куда, она была теперь уверена, делись её вещи. Не «в утиль». В залог. Или проданы.
Она зашла в квартиру. За год она стала немного роднее, но всё равно чужой. Дети были в школе. Она обошла комнаты, составляя в ухе план. Потом села и выписала на листок всё, что привезла сюда год назад и что купила уже здесь для временного обустройства. Всё, что было её. И всё, что стояло в её настоящей квартире и имело ценность. Оценочную, рыночную. Она не была юристом, но понимала: чтобы не сесть за самоуправство, нужна железная аргументация. Компенсация. За аренду её квартиры за год по рыночным ценам. За порчу и утерю имущества. За моральный вред, в конце концов. Она насчитала сумму, которая заставила её самой вздрогнуть. Потом вычла из неё примерную стоимость всего, что она собиралась вывезти. Даже с запасом в его пользу. Оставался символический ноль. Идеальный баланс.
Она договорилась с грузчиками на среду. У Сергея в этот день была плановая инвентаризация на складе, он уезжал в семь утра и возвращался не раньше десяти вечера. Лена, как выяснилось из её же хвастливых постов в соцсетях, вела детей в это время в аквапарк, «загородный, на целый день».
Утро среды было хмурым, но сухим. Ноябрь скрипел за окнами машины холодом. Настя стояла у своего подъезда с двумя бригадирами — Игорем и Валерой. Она вручила им пачку распечатанных листов — опись с фотографиями, схему расстановки мебели, список приоритетов.
— Всё, что в списке, — сказала она. — Всё. Встроенную кухню тоже. Я сама её заказывала, устанавливала. Панели, фасады, мойка, техника. Сантехнику не трогаем, это общее имущество дома. Двери — межкомнатные и входная. Я их меняла. Ламинат… ламинат оставляем. Пусть живут на бетоне. Но ковёр в гостиной — мой. Снимаем люстры, которые я вешала. Всё.
Они работали с потрясающей, зверской эффективностью. Восемь человек. Через два часа из квартиры вынесли всю мягкую мебель, матрасы, её старый комод, телевизор, книги. Ещё через час начался демонтаж кухни. Звук отвёрток, шуршание упаковочной плёнки, сдержанные команды. К трём часам дня квартира опустела. Остались голые стены с торчащими проводами, голый пол, пустые проёмы, где раньше были двери. В центре гостиной, на бетонной плите перекрытия, стояла одна-единственная вещь: детский стульчик для кормления, явно купленный уже Сергеем. Он смотрелся жалко и нелепо.
Настя приклеила к одной из стен, на самое видное место, лист ватмана. Сверху крупно: «АКТ ВОЗМЕЩЕНИЯ». Ниже — столбики цифр. Аренда её однокомнатной по рыночной ставке за 12 месяцев. Стоимость утраченных вещей (ноутбук, сервиз, украшения — с приложением старых фото и чеков, которые она чудом нашла в облаке). Стоимость повреждённого имущества (царапины на полу, пятно на диване, сломанная полка). Моральный вред — сумма с тремя нулями. Итоговая сумма к выплате ей.
А ниже, отдельно, — «ПРИНЯТО КОМПЕНСАЦИЕЙ». Перечень всего вывезенного сегодня с примерной оценочной стоимостью. Всё, от дивана до дверных ручек. В конце — жирная черта и: «Баланс: 0 (ноль) рублей 00 копеек».
Внизу, под всем этим, она написала от руки, печатными буквами: «Сергей. Семейный бизнес закрыт. Сестра — не актив, её нельзя амортизировать. Ищи другую. Ключи под ковриком у входной двери твоей квартиры. Больше не пиши. Не звони».
Она вышла последней, оглядев это пустое, эхо-гремящее пространство. Запах чужих духов выветрился, остался запах пыли, металла и свежей бетонной крошки. Она прикрыла дверь. Замок щёлкнул пусто, без створок.
Вечером она наблюдала из окна своей новой, съёмной студии, как грузовик разгружал её вещи на охраняемую площадку. Завтра начнётся расстановка. Кухню, ту самую, встроенную, она пока ставить не будет. Продаст. Купит новую. На свои деньги.
Телефон взорвался в десять вечера. Десятки пропущенных, сообщения, переходящие в истерику. Она не читала. Потом начались звонки от его друзей, от маминой подруги («Настенька, что же ты натворила, родные люди!»). Она ставила на беззвучный режим.
Самый длинный текст пришёл от Сергея под утро. «Ты сумасшедшая. Ты уничтожила мой дом. У детей нет кроватей! Лена в истерике. Ты украла всё! Я вызову полицию! Я подам в суд! Ты вернёшь каждую вещь! Ты моя сестра, как ты могла? Мы же кровь!»
Она перечитала его, холодно улыбаясь. Кровь. Семейный бизнес. Не жадная.
Написала короткий ответ: «Полицию вызови. Объясни им, как ты сдавал мою квартиру без моего ведома. Объясни, куда делись бабушкины ложки и монеты. Предоставь чеки на покупку «украденной» мной кухни и дверей. Жду в суде. А пока — ищи двери на помойке. Там, куда ты отправлял мой гарнитур».
Ответа не последовало. Только через неделю пришло смс от неизвестного номера, явно Лены: «Вы — чудовище. Он ваш брат! У него дети!»
Настя удалила сообщение. Она как раз принимала работу у мастера, который устанавливал её старую, родную входную дверь на порог студии. Тот же замок, те же царапины внизу от велосипеда.
— Готово, — сказал мастер, протягивая ей ключи.
Она взяла их, повернула в скважине. Звук был глухим, тяжёлым, полновесным. Щелчок — чёткий, металлический, окончательный.
Она облокотилась о косяк, закрыла глаза и вдохнула. Воздух был пустым, ничьим. Он пах свободой. И этот звук, этот щелчок её замка в её двери, был самым сладким, самым ядовитым и самым справедливым звуком на свете. Война только начиналась, но первая битва была выиграна. И дом, даже если это была всего лишь студия в сорока метрах, снова стал крепостью. Её крепостью.
Конец.