Бытует расхожее мнение, будто до революции новогодняя ночь оставалась исключительно придворным ритуалом — императорские балы, церемониальные тосты, скучающие фрейлины. Мол, простой народ и интеллигенция этого праздника не знали и знать не желали. Исторически — полная чепуха.
Письма, дневники, мемуары — весь этот бумажный океан свидетельствует совсем об ином. Ночь с 31 декабря на 1 января жила своей особенной жизнью. Жила в ресторанных залах и дворянских гостиных, в кабаках с еловыми ветками на крышах и в маскарадных кортежах, несущихся по заснеженным улицам обеих столиц.
Начнём, как водится, с Пушкина. Куда же без него?
Новогоднюю ночь 1830/1831 года Александр Сергеевич провёл вовсе не при дворе, а в Москве, в недавно открывшемся ресторане «Яр» на Кузнецком мосту. Сам Транкиль Ярд, французский повар и основатель заведения, приветствовал гостей. Привёл туда поэта закадычный друг Павел Нащокин, а украшением вечера стал настоящий цыганский табор.
После этой ночи Пушкин писал Вяземскому: «Новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос "—Приехали сани":
Давыдов с ноздрями,
Вяземский с очками,
Гагарин с усами,
Девок испугали
И всех разогнали…»
Та самая «Татьяна-пьяная» — цыганка Татьяна Дмитриевна Демьянова, популярнейшая исполнительница романсов. Пушкин был с ней на короткой ноге. А про ресторан писал потом с характерной иронией:
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?
Кстати, о шампанском. Принято считать, что этот напиток стал новогодним атрибутом лишь в советское время. Очередной миф. Пушкин возил шампанское друзьям в качестве новогоднего подарка. Он же участвовал в маскарадных кортежах, разъезжая по Петербургу в чёрном домино и карнавальной маске — длинный плащ с капюшоном, какой надевали на маскарады представители знати. Суть забавы была проста: хозяева пытались узнать ряженых гостей, а те старались не выдать себя. Шутки, смех, угощения в каждом доме.
А ёлка? С ёлкой история любопытная. После смерти Петра про украшение домов хвойными деревцами благополучно забыли. К началу XIX века ёлки укоренились лишь в одном месте — на крышах кабаков. По ним, торчащим над улицей, и узнавали питейные заведения. Меняли такие ёлки раз в год, перед Новым годом. Отсюда и пошли наши «ёлки-палки», «ёлки зелёные» и насмешливое «Опять под ёлкой валялся?».
Перенесёмся на три десятилетия вперёд. 1859 год. На Невский проспект, 42, приносят пакет с загадочной надписью: «Его Превосходительству Федору Ивановичу Тютчеву от Великого князя генерал-адмирала — для будущего бала». Внутри — только очки. Никаких объяснений.
Тютчев пришёл в ярость. Он решил, что великий князь Константин Николаевич так его проучил за невнимательность: на недавнем балу поэт князя попросту не заметил. Экспромтом родились стихи, отправленные в тот же день:
Есть много мелких, безымянных
Созвездий в горней вышине,
Для наших слабых глаз, туманных,
Недосягаемы оне…
И как они бы ни светили,
Не нам о блеске их судить.
Лишь телескопа дивной силе
Они доступны, может быть.
Но есть созвездия иные,
От них иные и лучи:
Как солнца пламенно-живые,
Они сияют нам в ночи.
Их бодрый, радующий души
Свет путеводный. Свет благой
Везде, и в море и на суше,
Везде мы видим пред собой.
Для мира дольнего отрада.
Они — краса небес родных.
Для этих звёзд очков не надо,
И близорукий видит их…
Но разгадка оказалась иной. Князь заказал одинаковые очки для всех участников «кадрили розового домино» — чтобы на маскараде никто не узнал августейшую особу. В императорской семье долго и добродушно смеялись над этим недоразумением. А чтобы сгладить неловкость, Тютчева 1 января 1860 года наградили орденом Святого Владимира третьей степени. Поэт, впрочем, и этим оскорбился — счёл награду слишком скромной для своих шестидесяти лет.
Традиции празднования во многом пришли к нам от немцев. Немецкие принцессы на русском престоле, их влияние на аристократию — цепочка очевидная. В доме Цветаевых, где мать Марины была урождённой Мейн, Рождество и Новый год справляли именно на немецкий манер.
Сестра поэтессы, Анастасия, вспоминала волшебство подготовки: «Внизу меж спальней, коридорчиком, чёрным ходом, девичьей и двухстворчатыми дверями залы что-то несли, что-то шуршало тонким звуком картонных коробок, что-то протаскивали, и пахло неназываемыми запахами...»
Дети ждали, замирая. Близко к полночи раздавался звонок — приглашение в залу. «И во всю их сияющую широту, во всю высь вдруг взлетающей вверх залы, до самого её потолка — она!» — так описывала Анастасия явление ёлки.
Ёлку украшали настоящими свечами. Первую зажигал отец, от неё остальные — дедушка. Игрушки в доме Цветаевых были произведениями искусства: стеклянные шары (редкость!), фарфоровые фигурки, авторские куклы. Их бережно хранили из года в год.
Героем праздника был не Дед Мороз, а Рождественская дама — отголосок легенды о Богородице, разъезжающей на ослике и раздающей детям подарки. Этот образ отразится потом во взрослых стихах Марины:
Серый ослик твой ступает прямо,
Не страшны ему ни бездна, ни река…
Милая Рождественская дама,
Увези меня с собою в облака!
А в голодном 1920-м Цветаева писала другу: «У нас ёлка — длинная выдра, последняя ёлка на Смоленском, купленная в последнюю секунду, в Сочельник. Спилила верх, украсила, зажигала третьегодними огарками. Аля была больна (малярия), лежала в постели и любовалась, сравнивая ёлку с танцовщицей (я — про себя: трущобной!)». Год этот был страшен: умерла от голода младшая дочь Ирина, муж воевал неизвестно где, от целого дома осталась чердачная комната. Но ёлка — была.
Двоюродная сестра Бориса Пастернака, Ольга Фрейденберг, вспоминала рождественские каникулы 1909 года в Петербурге: «Я возила его на Стрелку, и мы любовались одинокой поэзией островов. <...> Я таскала его за собой, как брата, он ходил за мной, как влюблённый. У Лившицов была где-то у чёрта на куличках своя бельевая лавка. Мы поставили Борю за прилавок, и он продавал кальсоны и лифчики, рекомендовал, божился, зазывал прохожих с порога. Хохот, молодость, дикие взгляды и смех покупателей!»
Молодость. Она звенела в этих воспоминаниях особенно отчётливо.
Настоящим подарком для всей русской богемы стало открытие «Бродячей собаки» в новогоднюю ночь с 1911 на 1912 год. Арт-подвал на Михайловской улице, где молодая Ахматова сидела у камина в чёрном шёлковом платье, окружённая воздыхателями. Где Маяковский возлежал на турецком барабане в роли раненого гладиатора. Где жизнь начиналась в одиннадцать вечера и не прекращалась до шести утра.
Открытие "Бродячей собаки"
Появилось это место прозаично. Борис Пронин и Алексей Толстой искали, где отпраздновать Новый год да представить пьесу Толстого (в которой аббат должен был родить на сцене ежа). Нашли подвал, созвали друзей. Николай Петров вспоминал: «Когда уже был поднят не один тост, и температура в зале в связи с этим также поднялась, неожиданно возле аналоя появилась фигура Толстого. В шубе нараспашку, в цилиндре, с трубкой во рту он весело оглядывал зрителей... — Не надо, Коля, эту ерунду показывать столь блестящему обществу, — объявил в последнюю минуту Толстой, но сложившейся праздничной атмосфере это уже не могло помешать».
С той ночи на люстре провисела белая перчатка, заброшенная актрисой Ольгой Высоцкой, а на свече — чёрная бархатная маска.
А знаменитые «Ананасы в шампанском» Северянина родились именно на новогоднем застолье. Маяковский, перед которым стояли шампанское и ананасы, обмакнул кусочек фрукта в бокал и предложил соседу сделать так же. Тот попробовал — и тут же:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо́ и остро́!
Новый 1916 год Маяковский встречал у Бриков. Там впервые появилась футуристическая ёлка — подвешенная вверх ногами, украшенная жёлтой кофтой, игральными картами и бумажными штанами с облаком ваты (отсылка к «Облаку в штанах»). Лиля Брик вспоминала: «Вася Каменский обшил пиджак пёстрой набойкой, на щеке нарисована птичка, один ус светлый, другой чёрный. Я в красных чулках, короткой шотландской юбке, вместо лифа — цветастый русский платок. Чокались спиртом пополам с вишнёвым сиропом».
А Есенин на Рождество порой приезжал в родное Константиново. На станции Дивово встречал его дед Фёдор Андреевич Титов. Согревшись в чайной, садились в сани и ехали по заснеженным полям — тем самым, что воспеты в стольких стихах.
Новогодняя ночь русской словесности — это живые люди за праздничным столом. Споры, смех, нелепые недоразумения, песни, перевёрнутые ёлки и шампанское, которое пили задолго до всяких советских традиций. История быта — она ведь тоже история. Иногда — самая честная.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.