В прихожей стоит два чемодана. Один большой, мой, с вещами, которые я скидывала в кучу трясущимися руками. Второй маленький, с рисунком Человека-паука — чемодан моего пятилетнего сына, Мишки. Мишка сейчас сидит в своей комнате и тихо плачет, не понимая, почему папа больше не разрешает ему выходить, а мама бегает по квартире с красными глазами. А я сижу на пуфике у двери и смотрю на мужа, Андрея. Он стоит у окна, спиной ко мне, и курит. В квартире, где мы никогда не курили. Его спина напряжена, как струна, а плечи опущены. Я знаю, что он сейчас чувствует. Я знаю, что убила его час назад. Убила одной фразой, которую нельзя забрать обратно, нельзя стереть, нельзя превратить в шутку.
Ссора началась из-за ерунды. Мишка разбил любимую кружку Андрея. Муж вспылил, начал кричать, что ребенок «криворукий», что он «весь в меня», такой же бестолковый и неаккуратный. Он кричал долго, с удовольствием вымещая на сыне накопившуюся усталость. И в какой-то момент меня перекрыло. Я смотрела на его искаженное злобой лицо и вспомнила всё. Вспомнила, как шесть лет назад он так же орал на меня, обвиняя в бесплодии. Вспомнила, как он пропадал на работе сутками, оставляя меня одну в пустой квартире. Вспомнила ту ночь, когда я, пьяная от обиды и вина, поехала в клуб и встретила там случайного парня. Я тогда хотела только одного — почувствовать себя живой, желанной, отомстить Андрею за его холодность. Я не планировала беременность. Это вышло случайно. Или, может быть, подсознательно я этого хотела.
И вот, стоя посреди кухни под его крики о «неудачном сыне», я не выдержала. Ярость застилала глаза. Я хотела сделать ему больно. Так же больно, как он делал мне. И я выплюнула эти слова ему в лицо, чеканя каждый слог: «Не смей на него орать! Он не в тебя такой, и слава богу! Этот ребенок — не твой. Я нагуляла его назло тебе, когда ты меня ни во что не ставил!».
В кухне повисла тишина. Такая страшная, звенящая тишина, от которой закладывает уши. Андрей замер с поднятой рукой. Он побледнел так, что кожа стала серой. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как рушится его мир. Пять лет он считал Мишку своим. Пять лет он учил его кататься на велосипеде, читал сказки, гордился тем, что у сына «его нос». И в одну секунду всё это превратилось в ложь. Я испугалась. Я тут же пожалела о сказанном. Я бросилась к нему: «Андрей, прости, я соврала, я просто хотела тебя задеть!». Но было поздно.
Он оттолкнул меня так сильно, что я ударилась о холодильник. «Вон», — сказал он тихо. Голос был чужим, мертвым. «Собирай вещи. Забирай своего ублюдка и уматывай. Чтобы через час духу вашего здесь не было». Я пыталась оправдаться, плакала, клялась, что это неправда (хотя мы оба знали, что это правда — Мишка совсем на него не похож, и Андрей всегда это подозревал, просто гнал от себя мысли). Но он даже не слушал. Он просто пошел в спальню, достал чемоданы и швырнул их мне под ноги. «ДНК-тест делать не будем, — сказал он ледяным тоном. — Я тебе верю. Ты бы не придумала такое дерьмо просто так. Ты всегда была дрянью, но я не думал, что настолько».
Сейчас прошло сорок минут. Вещи собраны. Идти мне некуда — родители в другом городе, денег на карте кот наплакал. Андрей сказал, что завтра же подает на развод и выпишет нас из квартиры. Он сказал, что заблокирует все счета. «Пусть тебя кормит настоящий отец, — бросил он, проходя мимо меня на кухню за новой сигаретой. — А для меня вы оба умерли». Самое страшное — это глаза Мишки. Он вышел из комнаты, прижимая к себе плюшевого зайца, и спросил: «Папа, а почему ты не идешь с нами?». Андрей даже не повернулся. Он просто закрыл дверь кухни перед носом ребенка, которого еще утром называл сыном.
Я понимаю, что виновата. Я совершила чудовищную ошибку шесть лет назад и еще более чудовищную — сегодня. Язык мой — враг мой. Я хотела уколоть мужа, а в итоге разрушила жизнь себе и ребенку. Я стою на пороге и не знаю, как жить дальше. У меня нет ни мужа, ни дома, ни работы. Есть только правда, которая оказалась никому не нужна, и маленький мальчик, который в одночасье стал сиротой при живом отце.
Как вы считаете, есть ли шанс, что он остынет и простит? Или такие слова — это билет в один конец, и прощения мне не заслужить никогда?