— А ну выверни карманы. Я стиралку запускаю.
Олег недовольно буркнул что-то из коридора, но джинсы стянул. Швырнул их в ванную, прямо на кафель, хотя корзина для белья стояла в полуметре.
Я вздохнула. Нагнулась. Спину кольнуло — привет, остеохондроз, на который все нет денег подлечить.
Джинсы пахли улицей, бензином и застарелым потом.
Привычно полезла в карманы. Это у меня уже рефлекс. В прошлом месяце постирала его паспорт, потом бегали по МФЦ, восстанавливали, платили пошлину.
В левом — горсть мелочи и засаленная маска (господи, до сих пор таскает).
В правом — фантик от жвачки и сложенная вчетверо бумажка.
Я развернула. Чек.
Термобумага, скомканная, теплая от его тела.
Глаза пробежали по строчкам.
«СберБанк». Перевод клиенту Сбера.
Получатель: Тамара Игоревна К.
Сумма: 150 000 руб. 00 коп.
Дата: Вчера.
В ушах зазвенело. Тонко, на одной ноте. Пиииии.
Я села на бортик ванной. Холодная эмаль обожгла кожу через тонкие домашние штаны.
Вчера.
Вчера вечером он сидел на кухне, ковырял вилкой макароны по-флотски и глядел на меня глазами побитой собаки.
«Нет премии, Люся. Кризис. Начальник сказал, фонд урезали. Скажи спасибо, что вообще зарплату не задержали».
А я верила.
Я кивала, подливала ему чай и думала, где перехватить пять тысяч до аванса, чтобы заплатить за коммуналку.
Сто пятьдесят тысяч.
Тамара Игоревна К. — это его мама. Моя любимая свекровь.
Зачесался нос. Сильно, до боли. Я потерла переносицу кулаком, сжимая в руке этот проклятый чек.
Во рту пересохло. Язык стал шершавым, как наждачка.
Встала.
Подошла к зеркалу.
На меня смотрела усталая тетка пятидесяти лет. Седина у корней (на краску денег жалко, крашусь сама хной). Зуб передний со сколом — месяц назад откололся, хожу, улыбаюсь, не разжимая губ. Стоматолог насчитал тридцать тысяч за коронку.
«Потерпи, Люся, — говорил Олег. — Вот премию дадут, сделаем тебе голливудскую улыбку».
Премию дали.
Только улыбка будет не у меня.
Я вышла из ванной.
В квартире пахло жареным луком. Я готовила суп. Зажарка на старом масле, вытяжка гудит, как трактор, но не тянет — фильтр менять надо, а он стоит две тысячи.
Олег сидел на диване. Смотрел новости. Там опять пугали ростом цен и тарифов.
Он был в одних трусах, чесал живот.
— Люсь, а у нас майонез есть? Чет суп пустой какой-то будет.
Я подошла к телевизору.
Встала перед экраном.
— Майонеза нет. Денег нет. Кризис же.
— Ну ты че загораживаешь? Отойди.
Я разжала кулак.
Чек спланировал ему на грудь. Прямо на волосы.
Олег скосил глаза. Взял бумажку.
Развернул.
Я видела, как меняется его лицо. Сначала недоумение. Потом узнавание. Потом страх. И, наконец, злость.
Та самая злость, которой защищаются, когда поймали за руку.
— Ты че, по карманам шаришь?
— Я стирала.
— Это личное пространство! Ты не имеешь права!
— Сто пятьдесят тысяч, Олег.
Я говорила тихо. Голос сел.
— Ты сказал, премии не было. Ты сказал, начальник урезал фонд. А сам перевел маме сто пятьдесят тысяч. Вчера.
Олег скомкал чек и швырнул его на пол.
— Ну перевел! И что? Это моя мать! Ей нужнее!
— Нужнее? — Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — У нее пенсия двадцать пять тысяч. И квартира трешка, которую она сдает квартирантам. А у меня зуб сломан. Я жую на одну сторону, Олег. У нас кредит за твою машину просрочен. Коллекторы звонили утром, пока ты спал.
— Не начинай! — Он вскочил. Диван скрипнул. — Маме забор на даче менять надо! Старый покосился! Она пожилой человек, она переживает! А твой зуб подождет. Не развалишься. Замажь пломбой временной и ходи.
Забор.
На даче, куда меня не пускают уже три года. «Там места мало, Люся, мы с сыночком вдвоем хотим побыть».
Я стояла и смотрела на мужа.
Двадцать лет.
Я штопала ему носки. Я готовила ему обеды с собой в контейнеры, чтобы он не тратился в столовой. Я отказалась от поездки в санаторий, когда у него сломалась коробка передач.
«Мы же семья. Мы же банда».
— Значит, забор, — повторила я.
— Да, забор! — Он начал ходить по комнате. — Ты эгоистка, Люся. Только о себе думаешь. Мать — это святое. Она меня родила!
— А я тебя двадцать лет обслуживаю. Бесплатно.
Я пошла на кухню.
Ноги были ватными.
Выключила суп. Газ с шипением погас.
На столе — липкая клеенка. В углу крошки, которые я не успела вытереть.
Села на табуретку.
Взяла телефон.
Зашла в приложение Сбера.
На счету — 1 200 рублей. До зарплаты неделя.
В корзине на «Вайлдберриз» висят ботинки. Зимние. Мои старые промокают, если наступить в лужу глубже сантиметра.
Цена вопроса — 4 000 рублей.
Я не заказала. Экономила. Ждала его премии.
Олег зашел на кухню.
— Че сидишь? Наливай давай. Я жрать хочу.
— Суп не готов.
— В смысле?
— В прямом. Картошка сырая. Доваривай сам.
— Ты офигела?
— Нет. Я просто поняла приоритеты.
Я встала.
Подошла к холодильнику.
Достала кастрюлю с котлетами, которые накрутила вчера вечером. Фарш домашний, свинина-говядина. Килограмм мяса ушел.
Взяла мусорное ведро.
— Ты че делаешь? — Олег вытаращил глаза.
Я вывалила котлеты в ведро. Прямо на очистки от картошки.
— Э! Ты дура?! Мясо денег стоит!
— Моих денег, Олег. Я покупала с аванса. А раз у тебя денег на семью нет, а есть только на мамины заборы, то и котлет у тебя нет. Ешь забор. Он, наверное, вкусный. За сто пятьдесят-то тысяч.
Олег стоял, открыв рот. Он никогда не видел меня такой.
Я всегда была удобной. Понимающей.
«Ну ладно, потерпим». «Ну ладно, маме нужнее».
— Я ухожу, — сказал он вдруг. Угрожающе. — К маме пойду. Раз ты такая.
— Иди.
— И пойду! И деньги все ей отдавать буду! А ты тут сдохнешь одна, с голоду пухнуть будешь!
— Иди, Олег.
Он вылетел в коридор.
Гремел вешалками. Матерился, ища второй носок.
Я не вышла провожать.
Сидела на кухне и смотрела на липкое пятно на клеенке.
Почему я его не вытерла?
Почему я вообще терпела эту клеенку пять лет?
«Потерпи, Люся».
Дверь хлопнула.
Стало тихо.
Только холодильник гудит. И у соседей сверху кто-то двигает мебель. Звук такой, будто рояль таскают.
Я взяла телефон.
Зашла в «Ватсап».
Группа «Семья» (я, Олег, свекровь).
Свекровь час назад выложила фото.
Новый забор?
Нет.
Фото из турагентства.
«Еду в Сочи! Санаторий "Русь"! Сыночек подарок сделал! Золотой мой!»
И смайлики. Сердечки, пальмы, солнышки.
Забор, значит.
Я усмехнулась. Губа треснула, выступила капелька крови.
Я слизнула ее. Солоно.
Зашла в «Госуслуги».
Заказала выписку из ЕГРН. Квартира наша. В долевой собственности.
Потом открыла приложение банка.
Кредит на машину.
Оформлен на меня.
Да, я дура. Пять лет назад у него была плохая кредитная история, и я взяла автокредит на себя. Он платил. Вроде бы.
Проверила график.
Просрочка два месяца. Штрафы. Пени.
Сумма долга — 400 000 рублей.
Я набрала номер.
— Алло? Приставы? Здравствуйте. Я по поводу исполнительного производства... Нет, я не хочу платить. Я хочу сообщить местонахождение автомобиля для ареста. Да. Записывайте адрес. Улица Ленина, дом 5... Да, стоит во дворе. Забирайте.
Положила трубку.
Руки дрожали.
Но это была не та дрожь, когда страшно.
Это был адреналин.
Олег уехал на мамину «дачу» (в Сочи, видимо) на автобусе? Вряд ли. Машина под окном.
Я подошла к окну.
Вот она. Его «ласточка». Серебристая «Тойота».
Он ее любит больше меня. Больше мамы.
Пусть забирают.
Пусть продают с торгов.
Закроют долг. А остаток... остатка не будет.
Я пошла в ванную.
Закинула свои вещи в стирку.
Достала с полки его шампунь. Дорогой, от перхоти.
Вылила в унитаз.
Смыла.
Смотрела, как густая синяя жижа уходит в воронку.
Вечером позвонила свекровь.
— Люда! Ты что устроила?! Олежек приехал сам не свой! Ты его куском хлеба попрекаешь?
— Тамара Игоревна, как Сочи? Погода хорошая?
В трубке повисла тишина.
— Ты... ты откуда знаешь?
— Интернет, Тамара Игоревна. Великая сила. Забор-то крепкий? Не сдует морским бризом?
Она бросила трубку.
Я легла спать на чистые простыни.
Одна.
Никто не храпел под ухом. Никто не тянул одеяло.
Утром я проснулась от звука эвакуатора.
Выглянула в окно.
«Ласточку» грузили на платформу.
Телефон разрывался. Олег.
Я сбросила.
Потом заблокировала.
Зашла на «Вайлдберриз».
Нажала кнопку «Оплатить» на ботинках.
Списала последние деньги с кредитки.
Плевать.
Зато ноги будут в тепле.
А зуб... Зуб я вылечу.
Я подам на развод. Разделим квартиру. Продам свою долю и куплю студию.
И сделаю себе зубы.
И буду улыбаться. Во весь рот.
Я вышла на кухню.
Сняла старую липкую клеенку. Скомкала ее.
Выкинула в ведро, прямо на котлеты.
Стол под ней был деревянный, старый, но чистый.
Провела ладонью по дереву.
Шершавое. Теплое.
Настоящее.
А как бы поступили вы? Простили бы мужа за такую ложь ради мира в семье? Или финансовая измена страшнее физической? Пишите в комментариях, обсудим!