Тихий вечер в пятницу должен был быть временем отдыха, но в их квартире повисло привычное, густое напряжение. Елена мыла посуду на кухне, прислушиваясь к голосам из гостиной. Сквозь шум воды доносились ровные, назидательные интонации её свекрови, Людмилы Степановны, и редкие, покорные вкрапления голоса мужа, Андрея.
Она вытерла руки, сделала глубокий вдох и вошла в комнату, будто пересекая невидимую границу. Людмила Степановна сидела в самом центре дивана, ее кожаный саквояж стоял рядом, как знак того, что она здесь надолго. Андрей полулежал в кресле, уткнувшись в телефон.
— Лена, подойди, — не глядя на невестку, сказала свекровь, поправляя складки своей строгой блузки. — Мы тут с Андрюшей обсуждали.
Елена молча прислонилась к косяку. «Мы с Андрюшей» — это всегда плохие новости.
— Обсуждали вашу жизнь. Вернее, её отсутствие, — продолжила Людмила Степановна. — Прошло уже шесть лет, а что я вижу? Ни карьерного роста у Андрея, ни детей у вас. Одни посиделки в этой квартире. Ты даже интерьер за шесть лет не смогла обновить, всё те же занавески твоей покойной матери.
Елена почувствовала, как по телу разливается жар. Она посмотрела на Андрея. Он не отрывался от экрана, лишь его веко чуть дрогнуло.
— Мама, просто сейчас не время, — тихо пробормотал он в телефон.
— Какое не время? — голос свекрови зазвенел, как натянутая струна. — Время уходит, Андрей! А вы живёте в каком-то вакууме. Посмотри на неё! — она резким жестом указала на Елену. — Ни амбиций, ни огня. Просто плывёт по течению. Она тебя тянет на дно, сынок. Я чувствую это каждой костью.
— Людмила Степановна, — начала Елена, с трудом контролируя дрожь в голосе. — Мы с Андреем сами решаем, когда нам заводить детей и как нам жить.
— Сами? — свекровь икнула от притворного смеха. — Да вы ничего сами решить не можете! Кто вам машину помогал выбирать и половину суммы добавлял? Мы с отцом! Кто постоянно привозит продукты, потому что вы «зарабатываете мало»? Я! Вы даже дачу ту свою в запустение довели. Я вчера звонила соседке, та говорит — крыша течёт. Позор!
Дача. Это слово отозвалось в Елене тихой, знакомой болью. Дача, которую ей подарила тётя Оля. Кусочек детства, тишины и покоя. Туда Людмила Степановна впервые приехала месяц назад и с порода заявила, что из старого сарая нужно сделать баню, а яблони вырубить — они слишком много тени дают.
— За дачей мы сами разберёмся, — сказала Елена, глядя прямо на свекровь.
— Вот как раз нет, — парировала та. — Потому что вы не разбираетесь. Андрей устаёт на работе, ему некогда. А ты… Ты просто не умеешь хозяйничать. Поэтому я приняла решение.
Она сделала театральную паузу, доставая из саквояжа папку.
— Я договорилась со строителями. Они приедут на дачу в понедельник, оценят фронт работ. Отец Андрея даст денег на материалы. Мы сделаем там цивильный дом. А вы… вы можете приезжать летом, когда там всё будет готово. И не беспокойся о деньгах, — она бросила взгляд на Елену, полный ложного снисхождения. — Мы всё учли. Это наш вклад в ваше будущее.
Андрей наконец оторвался от телефона.
— Мама, это же здорово! Спасибо! Я как раз думал, что крыша…
Елена перебила его, и голос её прозвучал непривычно твёрдо даже для неё самой.
— Никто никуда в понедельник не поедет. И ничего делать на моей даче не будет.
В комнате воцарилась тишина. Людмила Степановна медленно подняла брови.
— Твоей? Твоей дачей, милочка?
— Да. Моей. Мне её подарили. На меня оформлены все документы.
— Какая разница, на кого оформлена! — свекровь махнула рукой. — Вы живёте в браке! Что твоё, то наше общее, Андрюшино. И что Андрюшино, то в итоге и моё, потому что я его мать и я в него вкладываюсь! Или ты не знаешь, как делится имущество при разводе?
Слово «развод» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.
— Мама, хватит, — беззвучно прошептал Андрей.
— Нет, не хватит! Я устала ходить вокруг да около! — Людмила Степановна встала, её фигура казалась вдруг огромной. — Ты, Елена, не партнёр моему сыну. Ты балласт. Шесть лет я наблюдала, как ты высасываешь из него силы. Пора заканчивать этот цирк. Пора разводиться.
Елена посмотрела на мужа. Он смотрел в пол, его пальцы судорожно сжимали телефон. Он не посмотрел на неё. В эту секунду в Елене что-то отключилось. Всё накопленное за годы — мелкие унижения, непрошеные советы, его молчаливое согласие, её собственная вынужденная покорность — спрессовалось в одну твёрдую, холодную точку внутри.
Людмила Степановна, увидев её молчание и бледность, решила, что добилась своего. Её тон смягчился, стал почти деловым.
— Я, конечно, понимаю, тебе будет тяжело. Поэтому мы не оставим тебя без ничего. Ты заберёшь свою старую мебель из спальни и, наверное, машину. Она старая, но тебе хватит. А мы с Андреем займёмся этой квартирой и дачей. Они, конечно, после развода будут поделены. Но мы не жадные. Мы предложим тебе какую-то небольшую компенсацию. Деньги на съёмное жильё.
Елена медленно перевела взгляд с мужа на его мать. В её глазах не было ни слёз, ни паники. Только ледяная пустота.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Людмила Степановна удовлетворённо кивнула.
— Наконец-то ты проявила благоразумие.
— Хорошо, — повторила Елена уже громче, чётко выговаривая каждое слово. — Давайте разводиться, Андрей. Как хочет твоя мама.
Андрей резко поднял голову, в его глазах мелькнуло недоумение и испуг. Он ждал истерики, мольбы, слёз — всего, что давало бы ему моральное право жалеть себя и обвинять её. Но не этого спокойного согласия.
— Лена… ты чего? Мама, может, действительно, слишком…
— Нет, сынок, не слишком, — перебила свекровь, сияя от победы. — Она сама всё поняла. Видишь, какая она разумная? Сама видит, что не тянет.
Елена больше не слушала. Она повернулась и вышла из гостиной в спальню. Закрыла дверь. Прислонилась лбом к прохладному дереву. Из гостиной доносился приглушённый, взволнованный шёпот Людмилы Степановны: «Всё, сынок, решение принято. Завтра же начинаем готовить документы… Она уже смирилась, видишь?»
Елена глубоко вдохнула и подошла к шкафу. Сдвинула стопку постельного белья, нащупала на задней стенке небольшую металлическую дверцу встроенного сейфа. Её пальцы привычным движением набрали код — дата рождения её матери.
Дверца бесшумно открылась. Внутри лежали не украшения и не деньги. Там лежали две папки. В первой — свидетельство о государственной регистрации права на эту трёхкомнатную квартиру в престижном районе. В графе «собственник» было одно имя: её. Родители, уезжая за границу, переоформили её на дочь, мудро и вовремя.
Во второй папке лежал договор дарения дачи. Подписанный её тётей Олей. И снова только одно имя владельца.
Она не вынимала документы. Она просто положила ладонь на гладкую поверхность папок, чувствуя под пальцами шершавость печатей. Шёпот из гостиной больше не достигал её ушей. Внутри той холодной точки начало разгораться пламя — не ярости, а абсолютной, безраздельной уверенности.
«Вы так хотите развода, Людмила Степановна? Хотите делить имущество? — подумала она, глядя в тёмное окно, где отражалось её собственное бледное, решительное лицо. — Прекрасно. Давайте делить. Моё наследство. Мою дачу. Мою жизнь, которую вы так хотели контролировать. Посмотрим, что у вас получится».
Она тихо закрыла сейф, поправила бельё. Завтра ей нужен будет адвокат. А сегодня… сегодня нужно просто пережить эту ночь в одном доме с людьми, которые уже считали её потерпевшей поражение. Но главная битва, о которой они даже не подозревали, была только впереди.
Тусклый рассветный свет пробивался сквозь щель в шторах, вырисовывая контуры знакомой спальни. Елена не спала. Она пролежала всю ночь с открытыми глазами, прислушиваясь к тишине за дверью и к хаотичному стуку собственного сердца. Рядом место было пусто. Андрей остался в гостиной, под крылом матери. Это было знаково.
Когда часы показали семь, она поднялась. Движения её были механическими, лишёнными обычной утренней сонливости. Она приняла душ, долгий и очень горячий, словно пытаясь смыть с кожи ощущение вчерашнего унижения. Оделась в простые джинсы и свитер — ничего из того, что когда-то выбирал или хвалил Андрей.
На кухне царила гнетущая тишина. Она поставила чайник, и его громкое шипение казалось единственным живым звуком во всей квартире. Из коридора послышались осторожные шаги. Вошёл Андрей. Он выглядел помятым и несобранным, на нём был тот же вчерашний мятый свитер.
— Лена… — начал он, не решаясь подойти ближе.
Она не обернулась, доставая из шкафа одну чашку. Только одну.
— Мама уехала рано утром. К отцу. Говорит, надо всё обдумать и начать составлять бумаги… — он запнулся, ожидая реакции. Реакции не последовало. — Я… я не думал, что всё так обернётся. Она просто говорила, а ты вдруг согласилась…
Елена налила в чашку кипяток, опустила в него пакетик с травами. Аромат ромашки мягко разлился по кухне.
— Ты что, молчать теперь будешь? — в его голосе прозвучала нотка привычного раздражения. — Прекрати дуться! Мы же взрослые люди, можно всё обсудить.
— Обсудить? — наконец обернулась она. Голос её был тихим, но абсолютно ровным. — Что именно, Андрей? График моего выселения? Или сумму той «небольшой компенсации», которую твоя мама милостиво предложила? Это и есть «обсуждение»?
Он отвёл взгляд, потер ладонью шею.
— Ну, ты же понимаешь, мама просто хочет как лучше. Она переживает за меня. И за тебя, кстати, тоже! Она сказала, что поможет тебе снять нормальное жильё на первое время. Не всем так везёт с бывшей свекровью.
Елена коротко усмехнулась. Звук получился сухим и безрадостным.
— Правда? Везучая я. Значит, обсуждению подлежит только это. Куда я съеду и сколько твои родители готовы на это потратить. А квартира, а дача — это уже решено, да? Это уже «наше с мамой» общее.
— Ну а что тут решать? — Андрей развёл руками, и в его жесте сквозила та самая непоколебимая уверенность в своей правоте, которую он перенял у Людмилы Степановны. — Мы же в браке всё это нажили. Вернее, не нажили даже, тебе всё родители и тётя просто отдали. Но по закону-то это общее! Значит, пополам. Справедливо же.
«По закону». Эти слова стали той последней каплей. Внутри всё окончательно встало на свои места, заледенело и откалибровалось.
— Хорошо, — сказала Елена, делая глоток чая. — Раз по закону, значит, будем действовать по закону. Со всеми бумагами и процедурами.
— Вот и умница, — Андрей явно расслабился, приняв её слова за капитуляцию. Он подошёл к холодильнику, достал пачку творога. — Я сегодня, пожалуй, на работе задержусь. Надо будет с коллегой-юристом проконсультироваться, с чего нам начать. Чтобы быстрее и без тебя, без лишних нервов всё сделать.
— Не беспокойся, — откликнулась она, споласкивая уже пустую чашку. — У меня тоже сегодня дела. На весь день.
Она вышла из кухни, оставив его одного. В спальне, убедившись, что дверь закрыта, она открыла сейф. Не просто положила ладонь на папки, а вынула их. Вложила в простую, но вместительную сумку из плотной ткани вместе с кошельком и ключами. Действовала она чётко, без суеты.
Через полчаса, уже одетая в пальто, она вышла в прихожую. Андрей доедал творог, сидя на табуретке.
— Я пошла, — сказала она просто, надевая ботинки.
— Удачи, — бросил он не глядя, уткнувшись в экран телефона. Он уже листал что-то, вероятно, связанное с недвижимостью. Он был спокоен. Он был уверен. Он думал, что буря миновала, и теперь осталось лишь собрать плоды, которые так заботливо приготовила для него мама.
Елена захлопнула дверь квартиры. Звук был окончательным. Лифт спустился на первый этаж. Холодный осенний воздух обжёг ей лицо, но это было приятно. Он будил, прочищал мысли.
Она села в свою, не самую новую, машину — ту самую, которую ей «оставят» по плану Людмилы Степановны. Завела мотор. Первым порывом было ехать к подруге, выплакаться, выговориться. Но она подавила его. Слёзы и жалобы сейчас были роскошью, на которую у неё не было времени. Ей нужен был не плечо, а меч. И щит.
Она набрала в поисковике браузера на телефоне не «семейный психолог» или «помощь при разводе», а конкретно: «адвокат по семейному праву, раздел имущества, наследство». Просмотрела несколько сайтов, выписывая фамилии. Одного юриста ей рекомендовали ещё давно в родительском чате — женщину, которая помогла отстоять квартиру в похожей истории. Её звали Ирина Витальевна Ковалёва.
Елена набрала номер её конторы. Секретарь, услышав ключевые слова «срочно», «раздел имущества» и «наследство», назначила приём на одиннадцать утра. До приёма оставалось два часа.
Она провела их, катаясь по городу, никуда не заезжая. Просто ехала, слушая тишину в салоне, привыкая к новому весу в сумке на пассажирском сиденье. К весу тех самых папок.
Ровно в одиннадцать она вошла в офис в старом, но солидном деловом центре. Адвокат Ковалёва оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой седеющей стрижкой и внимательными, мгновенно всё оценивающими глазами. Она не стала предлагать чай или задавать утешительные вопросы.
— Итак, Елена, изложите суть, — сказала она, открыв блокнот. — Только факты, даты и документы.
И Елена изложила. Без эмоций, словно составляла протокол. Шесть лет брака. Постоянное давление свекрови. Квартира, полученная от родителей три года назад. Дача, подаренная тётей год назад. Вчерашний ультиматум о разводе и планы свекрови по «справедливому» разделу. Она выложила на стол документы.
Ирина Витальевна молча изучала их несколько минут. Потом сняла очки.
— Ваша свекровь, простите, полная невежда в Семейном кодексе. Или большая optimistка, — в углу её рта дрогнула усмешка. — Статья 36. Имущество, принадлежавшее каждому из супругов до вступления в брак, а также полученное одним из супругов во время брака в дар, в порядке наследования или по иным безвозмездным сделкам, является его собственностью. Это про вашу квартиру и дачу.
— Но они утверждают, что вкладывали деньги… Ремонт, машина…
— Это важно только в одном случае, — адвокат подняла палец. — Если они докажут, что вложения были настолько существенными, что стоимость имущества значительно увеличилась. У вас есть отдельный счёт, куда они переводили деньги на ремонт этой конкретной квартиры? Расписки? Договор подряда с указанием, что заказчик и плательщик — они?
— Нет, — Елена покачала головой. — Деньги давали наличными, «на жизнь». А ремонт… я делала его на свои премии, постепенно.
— Отлично. Выписки со счёта о получении премий сохранились?
— Да, я всё храню.
— Идеально. Теперь самое главное, — Ирина Витальевна откинулась на спинку кресла. — Что вы хотите? Просто отбить их атаку и остаться при своём? Или есть другие претензии к мужу? Алименты, например?
Елена задумалась на секунду. Образ Андрея, беспомощно жующего творог на кухонной табуретке, всплыл перед глазами.
— Нет. Никаких алиментов. Я хочу только одного: чтобы они — он и его мать — оставили в покое то, что принадлежит мне. Законно и бесспорно. Чтобы они это наконец поняли.
— Хм, — адвокат что-то записала. — Значит, стратегия проста. Мы не нападаем. Мы занимаем круговую оборону на основе неопровержимых документов. Они подают иск о разделе — мы подаём встречное возражение с приложением этих бумаг. Всё. Но готовьтесь, Елена, — её взгляд стал серьёзным. — Когда люди, уверенные в лёгкой наживе, сталкиваются с непреодолимой стеной закона, они не становятся разумнее. Они становятся злее. Иррациональнее. Ваша свекровь, полагаю, не исключение.
— Я готова, — тихо, но очень чётко сказала Елена. Впервые за много лет эти слова звучали для неё абсолютно искренне.
— Тогда начнём. Давайте составим доверенность. И подготовим ответ на их будущий иск. Прямо сейчас. Пусть у них будет сюрприз на самом первом заседании.
Два часа спустя Елена вышла из офиса. В сумке лежали не только её документы, но и экземпляр доверенности на ведение дела, подписанный адвокатом, и черновик будущего встречного заявления. Осенний ветер теперь казался не холодным, а бодрящим. Она достала телефон. На экране горели два пропущенных вызова от Андрея и одно сообщение: «Где ты? Мама звонила, хочет встретиться завтра, обсудить детали. Отзвонись».
Она смотрела на это сообщение, и на её лице появилось что-то вроде улыбки. Только совсем без радости.
«Обсудить детали, — подумала она, заводя машину. — Обязательно обсудим. Каждую деталь вашего поражения».
Встреча была назначена на субботу, в два часа дня, в их же квартире. Когда Елена вернулась с утра из магазина, она застала Андрея за странным занятием: он переставлял стулья в гостиной, двигая журнальный столик ближе к дивану, создавая что-то вроде «переговорной зоны». На кухонном столе стоял непривычно дорогой торт в коробке от кондитерской и бутылка минеральной воды. Ни чая, ни кофе — ничего домашнего, уютного. Всё было поставлено, как в холодном офисе для чужих людей.
— Мама любит, чтобы всё было чинно, — пояснил он, поймав её взгляд. — И просила, чтобы ты была… ну, готова к конструктивному диалогу.
Елена ничего не ответила. Она прошла в спальню, постояла несколько минут перед закрытой дверью сейфа. Сумка с документами и доверенностью лежала внутри. Вынимать их сейчас она не стала. Сегодня не для этого.
Ровно в четырнадцать ноль-ноль в дверь позвонили. Андрей бросился открывать. На пороге стояла Людмила Степановна не одна. С ней был сухощавый, подтянутый мужчина лет шестидесяти с портфелем в руке — Виктор Сергеевич, отец Андрея. Его лицо было привычно отстранённым, как у человека, которого притащили на неприятное, но обязательное мероприятие.
— Проходите, проходите, — засуетился Андрей.
Людмила Степановна, не снимая пальто и не здороваясь с Еленой, прошла в гостиную, окинула взглядом комнату и одобрительно кивнула, оценивая расстановку мебели. Она села в кресло, будто на трон. Виктор Сергеевич молча последовал за ней, сел рядом на стул, положив портфель на колени.
— Ну, что, — начала свекровь, снимая перчатки неторопливыми движениями. — Поскольку все взрослые и разумные люди собрались, давайте без лишних эмоций. Обсудим технические моменты.
Елена стояла у входа в гостиную, прислонившись к косяку. Та же позиция, что и в пятницу. Только теперь внутри не было ни жара, ни дрожи. Была только сосредоточенная, бдительная тишина.
— Я заручилась мнением знающего человека, — продолжала Людмила Степановна, с гордостью выпрямив спину. — Наш хороший знакомый, юрист, правда, корпоративный, но суть уловил. Он всё объяснил. При разводе, если нет брачного договора, всё совместно нажитое делится поровну. Так?
Она посмотрела на Елену, ожидая подтверждения. Елена молчала.
— Так, — за неё ответил Андрей, нервно пересаживаясь с края дивана.
— Следовательно, эта квартира и дача подлежат разделу. Но мы люди не бессердечные, — свекровь сделала паузу для весомости. — Мы понимаем, что Елена останется без крыши над головой. Поэтому мы предлагаем компромисс.
Она взглянула на мужа. Виктор Сергеевич молча открыл портфель, достал лист бумаги.
— Мы готовы выкупить твою долю, — сказал он ровным, бухгалтерским голосом. — Квартира, по нашим приблизительным подсчётам, стоит около восемнадцати миллионов. Значит, твоя доля — девять. За вычетом… э-э-э… наших вложений в ремонт, помощь с машиной и прочими финансовыми инъекциями за годы брака, которые мы оцениваем примерно в два миллиона, получается семь. Дача… — он заглянул в бумажку. — Мы оценили её в полтора миллиона в текущем состоянии. Твоя доля — семьсот пятьдесят тысяч. Итого: семь миллионов семьсот пятьдесят тысяч рублей. Мы готовы предложить тебе три миллиона. Сразу. Наличными. Чтобы избежать долгих судов.
В воздухе повисла тяжёлая, нелепая тишина. Андрей смотрел на родителей с каким-то болезненным восхищением. Виктор Сергеевич деловито ждал реакции. Людмила Степановна смотрела на Елену победительным, снисходительным взглядом, будто предлагала неслыханную милость.
Елена медленно перевела взгляд с отца на мать, затем на Андрея.
— Это… шутка? — спросила она настолько тихо, что они все наклонились вперёд, чтобы расслышать.
— Какая шутка? — нахмурилась Людмила Степановна. — Это серьёзное, рыночное предложение! Ты на три миллиона снимаешь отличную однушку года на три! У тебя будет время прийти в себя, найти работу получше…
— Рыночное предложение, — повторила Елена. Её голос окреп. — Основанное на чём? На вашей оценке? Где отчёт независимого оценщика? Где документ, подтверждающий эти самые «финансовые инъекции» на два миллиона? Расписки? Выписки со счетов? Или это, простите, просто цифры, которые вы только что придумали?
Людмила Степановна покраснела.
— Как ты смеешь так разговаривать! Мы тебе помогаем! Мы же не обязаны вообще ничего предлагать! Могли бы через суд всё забрать!
— Забрать? — Елена сделала шаг вперёд. — Что именно забрать, Людмила Степановна? Мою квартиру, которую мне подарили родители? Мою дачу, которую подарила тётя? На что у меня есть документы, оформленные ещё до того, как вы решили, что я «балласт»?
В комнате стало тихо. Виктор Сергеевич впервые оторвал взгляд от своих бумаг и с лёгким удивлением посмотрел на невестку. Андрей открыл рот.
— Лена, что ты несешь? Конечно, это общее…
— Это не общее, Андрей, — перебила она его, глядя прямо на него. — Это моё. Личная собственность. Статья 36 Семейного кодекса. Полученное в дар или по наследству имущество разделу при разводе не подлежит. Ваш «хороший знакомый юрист» либо полный профан, либо просто вас успокаивал. Я советовалась с другим юристом. Специалистом по семейному праву.
Людмила Степановна вскочила с кресла.
— Врёшь! Все знают, что всё пополам! Ты просто жадная! Хочешь всё себе присвоить! Мы столько в тебя вложили!
— Вложили во что? — холодно парировала Елена. — В меня? Или в ваши иллюзии о том, что всё вокруг станет вашим? Вы давали деньги «на жизнь» — это подарок. Подарки не возвращаются. Ремонт в этой квартире я делала на свои премии. У меня есть все выписки. Хотите проверить?
— Это не правда! — закричала свекровь, теряя самообладание. — Андрей, скажи ей! Ты же знаешь, как всё было!
Андрей метался взглядом между матерью и женой. Его лицо исказила растерянность и страх — страх перед гневом матери, который он знал с детства.
— Мама… может, действительно… я не вникал в эти законы… — пробормотал он.
— Молчи! — рявкнула на него Людмила Степановна. Затем снова накинулась на Елену. — Ты думаешь, суд тебе поверит? Мы найдём свидетелей! Мы докажем, что это общее имущество! Ты останешься ни с чем! Я тебя уничтожу!
Елена слушала этот поток угроз, не шелохнувшись. В её глазах не было страха. Была усталость и какое-то новое, стальное понимание.
— Доказывайте, — сказала она просто. — Подавайте в суд. Найдите свидетелей. Я тоже подам. Встречный иск. С предоставлением всех документов о праве собственности. И мы посмотрим, кого суд «уничтожит». А теперь, пожалуйста, уходите. Из моей квартиры.
Последние три слова она произнесла с особой, чёткой разделительной интонацией.
Людмила Степановна, задыхаясь от ярости, схватила свою сумочку.
— Хорошо! Хорошо! Ты жаждешь войны? Ты её получишь! Андрей, пошли! Одевайся! Пусть она тут одна сидит в своей жалкой квартире! Посмотрим, как она заплачет, когда ей придут бумаги из суда!
Андрей, сгорбившись, поплёлся в прихожую за родителями. На пороге он обернулся. В его взгляде было невыносимое смешение стыда, растерянности и немого укора.
— Лена… зачем ты всё это делаешь… — прошептал он.
Она не ответила. Она просто смотрела, как он выходит и захлопывает дверь. Замок щёлкнул с необычайно громким, финальным звуком.
Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Елена медленно обошла гостиную, поправила стул, сдвинутый Людмилой Степановной. Подошла к столу, взглянула на чужой торт в красивой коробке. Взяла коробку вместе с бутылкой воды, отнесла в мусорное ведро на кухне и выбросила. Без сожаления.
Она вернулась в спальню, достала из сейфа сумку. Прижала её к себе. Битва только началась. Была объявлена открытая война. Но впервые за шесть лет она стояла на своей земле. За своим щитом. И знала название закона, который был её мечом.
Она посмотрела на телефон. Ни звонков, ни сообщений. Мир снаружи застыл в ожидании. Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, она увидела их троих. Людмила Степановна что-то яростно доказывала, размахивая руками. Андрей стоял, опустив голову. Виктор Сергеевич курил, глядя в сторону.
Елена отвернулась от окна. У неё были дела. Нужно было позвонить адвокату, сообщить о результатах «переговоров». А потом… потом ей нужно было съездить на дачу. Проверить, не появились ли там уже без её ведома «добрые» строители, о которых так радела свекровь. И, возможно, сменить замки. На всякий случай.
Она взяла ключи от дачи. Эти ключи были в её связке давно, с самого детства. Они были частью её мира, который теперь нужно было защищать.
Дорога на дачу заняла около двух часов. Елена ехала неспешно, будто оттягивая момент, когда ей придётся столкнуться с возможным вторжением. За окном мелькали оголённые осенние поля, тёмные полосы леса. Этот путь всегда успокаивал её, но сегодня каждая кочка на проселочной дороге отзывалась напряжением в спине.
Дачный посёлок «Берёзовая роща» встретил её привычной сонной тишиной. Большинство домов были уже закрыты на зиму, ставни заколочены. Её участок располагался в конце улицы, у самого леса. Когда её старенькая машина свернула на знакомую ухабистую дорожку, сердце на мгновение упало: у калитки стояла чужая, грязная «Газель», а из-за забора доносились мужские голоса и звук работающей бензопилы.
Она резко затормозила, выскочила из машины. Калитка была распахнута настежь. На её участке, посреди ещё неубранного яблоневого сада, двое рабочих в замасленных комбинезонах что-то активно измеряли рулеткой, помечая колышками места прямо на земле. Рядом лежали свежеспиленные ветви старой груши.
— Эй! Что вы здесь делаете? — крикнула Елена, переступая через порог. Голос её звучал резко и властно, неожиданно для неё самой.
Мужики обернулись. Один, потный и лысеющий, вытер лоб рукавом.
— А ты кто? Хозяйка? Нас хозяин нанял, разметку делать. Под фундамент бани, — он ткнул пальцем в сторону старого сарая.
— Какой хозяин? — у Елены похолодели руки, но внутри закипала ярость.
— Ну, мужик. Андрей, вроде. Его мамаха договор заключала, задаток дала. Говорит, всё согласовано, делайте.
Елена подошла ближе, встав между рабочим и помеченными колышками.
— Ничего не согласовано. Я — хозяйка этого участка и этого дома. И я вас сюда не нанимала. Вы находитесь на частной территории без моего разрешения. Немедленно заберите свой инструмент и уезжайте.
Рабочие переглянулись. Второй, помоложе, с хитрой искоркой в глазах, начал возражать:
— Подожди, сестрёнка, не кипятись. Нам деньги заплатили, работа ждёт. Разбирайся с тем мужиком и бабой, а мы своё дело делаем.
— Ваше «дело» — это уничтожение моего имущества, — Елена указала на спиленные ветви. — И незаконное проникновение. Или вы уходите сейчас, по-хорошему, или я звоню в полицию и мы решаем этот вопрос с участковым. И о взыскании ущерба.
Слово «полиция» подействовало. Лицо «сестрёнки» помрачнело. Лысый рабочий сплюнул.
— Нафиг надо. Разборки ваши семейные… — проворчал он и начал сматывать рулетку. — Бабулька-то бодрая была, всё расписала, как тут перестроить… Эх, и задаток, значит, с неё выбивать…
Через десять минут «Газель» с грохотом выехала за калитку. Елена проводила её взглядом, потом тяжело опустилась на ступеньки крыльца своего маленького, покосившегося от времени дома. Дрожь в руках была не от страха, а от бешенства. Они не просто угрожали — они уже действовали. Считали всё решённым.
Она обошла участок. Следов других «улучшений» не было, но сама наглость вторжения была отвратительна. Вернувшись в дом, она взяла из чулана новый тяжёлый навесной замок, купленный ещё летом «на всякий случай». Сменила его на калитке. Звяканье нового замка прозвучало как аккорд, завершающий действие.
Сидеть в пустом холодном доме не хотелось. Она налила себе воды из привезённой с собой бутылки и вышла на улицу, к забору, отделявшему её участок от соседского. У соседки, тёти Вари, дымилась труба. Та, кажется, жила здесь до поздней осени.
Как будто почувствовав присутствие, дверь соседнего дома открылась, и на крыльцо вышла пожилая, полная женщина в пуховом платке.
— Леночка? Это ты? — окликнула она. — А я думала, уже никто не приедет. К тебе тут сегодня утром народ был.
— Здравствуйте, Варвара Петровна. Были. Я их прогнала.
— Правильно, — соседка фыркнула, спускаясь с крыльца и подходя к самому забору. — Такая тут барыня разъезжала, важная… Твоя свекровушка, надо полагать? Всё мне расспрашивала, долго ли ты тут живёшь, одна ли, что за дом, земля в каком году оформлена. Я, говорит, теперь буду хозяйничать, внуков привозить.
Елена стиснула зубы.
— А что вы ей сказали?
— А я сказала, что дом-то твой, Ленок, ещё от тётки Ольги, светлая ей память. А та фыркнула: «Это теперь общее!». И уехала. А потом эти работнички прикатили. Я было хотела тебе позвонить, да номер твой, дура, в телефоне не сохранила.
— Спасибо, тётя Варя, что хотели предупредить. Всё, теперь я в курсе их планов.
— Планы-то у них наполеоновские, — покачала головой соседка. — Слушай, а документы-то у тебя на участок в порядке?
— В полном, — Елена кивнула. — Договор дарения, свидетельство. Всё при мне.
— То-то, то-то. Береги их, — многозначительно сказала Варвара Петровна. — Нынче народ жадный пошёл. Родственнички — они иногда хуже чужих. Моя племянница тоже… да что уж. Ты держись. А если что — я в суде могу показать, что она тут хозяйничать собиралась. Я хоть и старая, а всё слышала и запомнила.
Эта простая готовность помочь тронула Елену сильнее, чем все предыдущие угрозы оскорбили. В глазах у неё на мгновение выступили слёзы, но она смахнула их тыльной стороной ладони.
— Спасибо вам огромное.
— Не за что, родная. Заходи, чайку попьём, если задержишься. Не одну же.
— Обязательно как-нибудь, — пообещала Елена.
Она вернулась к себе, прошлась по пустым комнатам. Дом был её убежищем. Здесь хранились фотографии родителей, книги из детства, вышитые тётей Олей салфетки — всё то, что не имело цены в глазах Людмилы Степановны, но было бесценно для неё.
Внезапно раздался звонок телефона. Незнакомый номер. Она ответила с опаской.
— Алло?
— Елена Борисовна? — произнёс официальный мужской голос. — Говорит курьерская служба «Экспресс-доставка». Для вас доставка документов. Вы будете по адресу… — он назвал её городской адрес.
— Я не в городе. Можно оставить в контории?
— Это документы из мирового суда. Требуется личная подпись в получении. Когда вам будет удобно?
Лёд пробежал по спине. Они не стали ждать. Подали.
— Завтра, — чётко сказала она. — В десять утра.
Она положила трубку и прислонилась к притолоке. Первая официальная ласточка. Теперь всё начиналось по-настоящему. Она позвонила Ирине Витальевне.
— Мне завтра привезут бумаги из суда, — сказала она, как только адвокат взяла трубку.
— Ожидаемо, — ответил спокойный голос в трубке. — Не волнуйтесь, не вскрывайте конверт. Привозите ко мне сразу, как получите. Мы с ним ознакомимся и подготовим ответ. Помните, это всего лишь формальность начала процесса. Не более того.
— Они уже были на моей даче. Приводили строителей.
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— Фиксируйте всё, — сказала Ирина Витальевна уже более жёстко. — Если остались следы, сфотографируйте. Списанные ветви, колышки. Поговорите с соседями, возьмите контакты тех рабочих. Это может пригодиться как доказательство их самоуправства и попыток распорядиться вашим имуществом до решения суда. Спокойствие, Елена. Они торопятся, а торопливый противник делает ошибки. Нам нужно просто быть готовыми.
Елена положила телефон. Она посмотрела в окно на свой сад, на старую грушу со свежим спилом. Да, она всё сфотографирует. И поговорит с тётей Варей ещё раз. Война перешла из бытовой склоки в юридическое поле. И она должна была играть по этим правилам лучше, чем они.
Она заперла дом, проверила новый замок на калитке. Перед отъездом обернулась. Её дача, тихая, немного запущенная, стояла в осеннем солнце. Они хотели снести сарай и построить баню. Вырубить яблони. Перекроить это место под себя, стерев следы её прошлого.
«Не получится, — подумала она, садясь в машину. — Ничего у вас не получится».
Она завела мотор и тронулась в обратный путь. Впереди был город, пустая квартира, конверт из суда и долгая, методичная борьба. Но теперь у неё была не только своя правда. У неё была позиция, союзник в лице адвоката и простая, ясная цель: защитить то, что её. До конца.
Повестка была назначена на десять утра. Мировой суд располагался в неказистом кирпичном здании на окраине района. Елена прибыла за полчаса вместе с Ириной Витальевной. Адвокат была одета в строгий тёмно-синий костюм, её седые волосы были убраны в безупречную гладкую пучок. Она несла вместительную папку с документами, в то время как Елена сжимала в руках лишь свою сумочку с копиями тех же бумаг.
— Главное — спокойствие и уважение к суду, — тихо наставляла её Ирина Витальевна, пока они поднимались по скрипучей лестнице на второй этаж. — Не перебивайте, отвечайте только на вопросы, обращайтесь «Уважаемый суд». Эмоции оставьте за дверью. Наша позиция железная.
В коридоре перед кабинетом судьи уже собрались остальные. Людмила Степановна, казалось, излучала уверенность. Она была в новом пальто и шляпке, будто собиралась не на суд, а в театр. Рядом стоял Андрей, бледный и помятый, в старом пиджаке, который явно стал ему велик за последние недели. С ними был мужчина лет сорока пяти в недорогом костюме — их адвокат, или, как позже выяснилось, просто «знакомый, который разбирается».
Людмила Степановна, увидев Елену, презрительно отвела взгляд, а затем, заметив её спутницу, ехидно шепнула что-то сыну. Андрей не поднял глаз.
Ровно в десять их пригласили в кабинет. Небольшая комната, стол судьи, два стола для сторон. Воздух пахнет пылью, бумагой и строгостью. Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом — открыла заседание, представилась и огласила суть иска: «О расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества».
Первой выступала сторона истца — Андрея. Их адвокат, заметно нервничая, начал зачитывать исковые требования. Голос его звучал неуверенно. Он говорил о долгих годах брака, о совместном ведении хозяйства, о том, что имущество — квартира и дача — приобреталось и благоустраивалось усилиями обеих сторон и, что немаловажно, при существенной финансовой помощи родителей истца.
— Таким образом, — заключил он, запинаясь, — мы просим признать указанные объекты совместной собственностью и произвести их раздел в равных долях, с последующей денежной компенсацией в пользу истицы… то есть, ответчика, или… — он запутался в терминах и покраснел.
Судья, не меняя выражения лица, сделала пометку.
— Представьте, пожалуйста, доказательства, подтверждающие, что спорное имущество является совместно нажитым. Документы о приобретении, свидетельства о праве собственности с указанием обоих супругов.
Адвокат истца заерзал. Людмила Степановна решительно подтолкнула его локтем. Тот достал из папки и протянул суду несколько бумаг. Судья бегло просмотрела их.
— Это квитанции об оплате коммунальных услуг за последние три года и договор на установку пластикового окна на даче, — сказала она ровным голосом. — Где документы, подтверждающие приобретение самой квартиры и земельного участка? Договоры купли-продажи, дарения, свидетельства о праве собственности?
Людмила Степановна не выдержала и вскочила с места, забыв о правилах.
— Они же там живут! Это факт! Они муж и жена! Всё общее! А эти бумажки… они, наверное, у неё! Она их скрывает!
— Прошу соблюдать порядок, — холодно парировала судья. — Ответчик, что вы можете сказать по существу иска?
Ирина Витальевна поднялась. Её движения были плавными и уверенными. Она положила перед судьёй две аккуратные папки.
— Уважаемый суд, позиция ответчика заключается в следующем. Брак расторгается по инициативе истца, ответчик не возражает. Что касается раздела имущества, то требования истца необоснованны и не подлежат удовлетворению. Представленные объекты не являются совместно нажитым имуществом супругов.
Она открыла первую папку.
— Квартира по адресу… была получена ответчиком в порядке дарения от её родителей. Дата дарения — три года назад, что подтверждается нотариально удостоверенным договором дарения и свидетельством о государственной регистрации права, где единственным собственником указана моя доверительница. Копии прилагаются.
Она положила перед судьёй заверенные копии. Судья внимательно их изучила.
— Дачный земельный участок с домом был подарен ответчику её тётей год назад. Также имеется нотариальный договор дарения и свидетельство. Копии прилагаются.
Вторые документы легли на стол. В зале стояла гробовая тишина. Андрей уставился на лежащие перед судьёй бумаги, его лицо стало абсолютно бесстрастным, будто он ничего не понимал.
— Статья 36 Семейного кодекса Российской Федерации, — продолжила Ирина Витальевна ровным, педагогическим тоном, — чётко определяет, что имущество, полученное одним из супругов во время брака по безвозмездным сделкам, является его личной собственностью и разделу не подлежит. Таким образом, ни квартира, ни дача объектами раздела являться не могут.
— Это ложь! — сорвалась Людмила Степановна, но на этот раз её голос был скорее воплем отчаяния, чем гневным криком. — Они всё подделали! Мы вкладывали деньги! Мы им помогали! У нас есть свидетели!
— Уважаемый суд, — спокойно обратилась Ирина Витальевна к судье, игнорируя выкрик. — Противоположная сторона может заявлять о каких-то «вложениях», но не предоставляет ни одной доказательной базы: ни целевых договоров, ни расписок, ни выписок со счетов, подтверждающих переводы именно на улучшение этих объектов. Оплата коммунальных услуг и установка окна — это эксплуатация и текущий ремонт, но не приобретение права собственности.
Судья снова сделала пометки, затем посмотрела на адвоката истца.
— У вас есть возражения по существу представленных документов? Может ли ваша сторона предоставить доказательства того, что имущество было приобретено на общие средства супругов или что вложения истца или его родственников привели к существенному увеличению рыночной стоимости этих объектов?
Адвокат истца молчал, лихорадочно перебирая бумаги в своей папке. Было видно, что там не было ничего, кроме тех же квитанций и пары распечатанных с интернета «образцов ходатайств».
— У нас… у нас есть свидетели, которые подтвердят, что мы давали деньги, — выдохнула Людмила Степановна, но в её голосе уже не было прежней уверенности.
— Свидетели могут быть заявлены и допрошены в рамках дальнейших заседаний, если суд сочтёт их показания относящимися к делу, — сказала судья. — Но на данном этапе я не вижу оснований для удовлетворения исковых требований в отношении квартиры и дачи, поскольку представлены неоспоримые документы, подтверждающие право личной собственности ответчика. У истца есть иные требования? Раздел другого имущества: автомобиля, мебели, бытовой техники, финансовых счетов?
Андрей молчал. Он смотрел куда-то в окно, его плечи были ссутулены. Казалось, он физически уменьшился в размерах.
Их адвокат, понурившись, пробормотал:
— Нет… то есть, да… но мы не подготовили детальную опись…
Судья закрыла папку.
— На основании изложенного, определение по предварительным вопросам будет вынесено в совещательной комнате. В части расторжения брака — требование удовлетворяется. В части раздела имущества: учитывая представленные ответчиком документы, суд склоняется к отказу в удовлетворении исковых требований в отношении квартиры и дачи. Сторонам предлагается в течение десяти дней представить чёткий перечень и оценку всего иного имущества, которое они считают совместно нажитым, для дальнейшего рассмотрения. Заседание объявляется оконченным.
Она ударила молотком. Звук был негромким, но в тишине кабинета он прозвучал как выстрел.
Людмила Степановна замерла, её лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость, непонимание и паника. Она обернулась к Елене, её глаза горели.
— Ты… ты всё подстроила! Ты уничтожила моего сына! — прошипела она, но было видно, что это уже не угроза, а последний, жалкий выпад.
Елена не отвечала. Она молча собирала свои бумаги, следуя за Ириной Витальевной, которая деловито складывала документы в портфель.
Выйдя в коридор, Елена вдохнула полной грудью. Воздух здесь был тем же, но дышалось легче.
— Это ещё не окончательная победа, — тихо сказала адвокат, спускаясь по лестнице рядом с ней. — Но это стратегическая. Судья всё поняла. Теперь максимум, на что они могут рассчитывать — это на ваш старый автомобиль и, возможно, на какую-то часть общих накоплений, если они есть. Основное — отбито.
Позади них, из дверей кабинета, вышли остальные. Андрей шёл, глядя под ноги. Людмила Степановна что-то яростно и быстро говорила их адвокату, тыча пальцем ему в грудь. Тот только беспомощно разводил руками.
Елена остановилась, давая им пройти. Их взгляды встретились с Андреем на секунду. В его глазах не было ненависти. Была пустота, стыд и детский, беспомощный вопрос. Он так и не понял, как всё дошло до этого. И, вероятно, уже никогда не поймёт.
Он отвернулся и поплёкся за матерью, которая, не переставая, сыпала упрёками на всех, кроме себя.
Елена с адвокатом вышли на улицу. Был хмурый, прохладный день.
— Что теперь? — спросила Елена.
— Теперь ждём оформленное определение суда. Готовим опись того, что действительно является общим. Обычная, рутинная работа. Самое страшное позади, — Ирина Витальевна улыбнулась, и в её улыбке была профессиональная гордость. — Вы хорошо держались. Запомните этот день. Сегодня они не просто проиграли заседание. Сегодня они впервые увидели стену. И поняли, что через неё не перелезть.
Они попрощались. Елена села в свою машину. Она не чувствовала триумфа. Она чувствовала глухую, оглушающую усталость и странную пустоту в месте, где раньше годами копилась обида и страх.
Она посмотила в зеркало заднего вида на унылое здание суда. Оттуда никто не выходил. Они, наверное, всё ещё там, в коридоре, пытаясь найти виноватого в своём крахе.
Она завела мотор и тронулась с места. Ей нужно было домой. В свою квартиру. Которая теперь, после слов судьи, ощущалась не просто её жильём, а юридически подтверждённой крепостью. Крепостью, которую она наконец-то отстояла.
Прошла неделя после суда. Официальное определение Елена получила на следующий день — короткий документ, в котором судья подтвердила, что для раздела квартиры и дачи нет оснований. Это была не окончательная победа, но мощнейший плацдарм. Оставался формальный раздел машины и скудного общего счета в банке, но это были мелочи, детали.
Тишина со стороны Андрея и его матери была зловещей. Елена ожидала новых выпадов, истерик, но телефон молчал. Эта тишина давила сильнее криков. Она знала — Людмила Степановна не смирится. Просто тактика изменилась.
Она снова съездила на дачу, взяла с собой ящик с самыми ценными семейными реликвиями — фотоальбомами, письмами, той самой вышивкой тёти Оли. Вещи уложила в машину, дом запер на все замки. Возвращаясь в город, она чувствовала себя не беглянкой, а командиром, стратегически укрепляющим тылы.
Вечером, когда она разогревала ужин, в дверь позвонили. Не резко и настойчиво, как это делала свекровь, а осторожно, один раз. Елена подошла к глазку. В коридоре стоял Виктор Сергеевич. Один. Без пальто, в том же пиджаке, что и в суде, лицо казалось ещё более усталым и постаревшим.
Она колебалось секунду, потом открыла дверь, не снимая цепочки.
— Здравствуйте, Виктор Сергеевич.
— Здравствуй, Лена. Извини за беспокойство. Можно на минутку? — его голос был тихим, без прежней деловой сухости.
Она закрыла дверь, сняла цепочку и впустила его. Он не стал проходить вглубь, остался в прихожей, будто чувствуя себя непрошеным гостем.
— Я ненадолго. И… один.
Она кивнула, прислонившись к косяку. Старая позиция, но теперь уже по привычке, а не от неуверенности.
— Мама не знает, что я здесь, — начал он, глядя куда-то мимо неё. — Андрей тоже. Я пришёл… чтобы сказать тебе пару вещей. Не как представитель семьи, а от себя.
Елена молча ждала.
— В суде… я всё понял, — он тяжело вздохнул. — Эти бумаги. Они настоящие. Ты не виновата ни в чём. А мы… мы выглядели полными идиотами. Жадными идиотами.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Люда… она всегда была такой. Напористой. Всегда знала, как лучше. Для всех. Сначала для меня, потом для Андрея. Я отмахивался, уходил в работу. Мне было проще уступить, чтобы не слушать скандалы. Я думал — ну, хоть так семью сохраняет, заботится. А оказалось… она не семью сохраняла. Она империю строила. Свою. Где все должны ходить по струнке.
Он впервые посмотрел прямо на Елену. В его взгляде была усталая, беспомощная честность.
— Я извиняюсь. Перед тобой. За то, что не остановил это раньше. Не в субботу ту злополучную, а годами раньше. За то, что позволил ей думать, что она вправе распоряжаться чужими жизнями и чужим добром.
Елена слушала, поражённая. Она ждала угроз, новых попыток договориться, но не этого старческого, горького раскаяния.
— Спасибо, что сказали, — тихо ответила она. — Но эти извинения… они уже ничего не меняют.
— Я знаю, — он кивнул. — Я не для этого пришёл. Я пришёл предупредить. Люда не сдаётся. Суд для неё — не приговор, а досадная помеха. Она сейчас в такой ярости, какой я её никогда не видел. Она ищет новые способы. Какие — я не знаю. Но она звонила каким-то своим подругам, что-то выспрашивала про «признание сделок недействительными», про то, что тебя можно объявить «недееспособной» если что… Бред, конечно, но она в этом бреду живёт.
Лёд пробежал по спине у Елены. «Недееспособной». Это было уже из области откровенной чёрной магии.
— Она не остановится, Лена. Для неё ты теперь не просто невестка, которая осмелилась ослушаться. Ты — символ её поражения. А такое она не прощает. Никому. Береги себя. И документы. Особенно документы.
— Они в надёжном месте, — автоматически ответила Елена.
— Хорошо, — он повернулся, чтобы уходить, но задержался. — И ещё… насчёт Андрея. Он… он не плохой человек. Он слабый. Сломленный. И сейчас он раздавлен полностью. Он даже на работу не ходит, лежит у нас, в ступоре. Мама его пилит, что он всё испортил, что надо было по-другому… Он не видит выхода. Я… я попробую с ним поговорить. Чтобы он наконец подписал этот развод и оставил тебя в покое. Это, наверное, единственное, что я ещё могу сделать.
Он потянулся к ручке двери.
— Виктор Сергеевич, — остановила его Елена. — Почему вы всё это говорите мне?
Он обернулся. В его глазах стояла та же пустота, что недавно была в глазах его сына, но приправленная горьким опытом.
— Потому что я тоже когда-то мог что-то изменить и не изменил. Потому что смотрю на тебя и вижу, какой могла бы быть наша семья, если бы мы уважали друг друга, а не пытались всё захватить. И потому что… потому что мне стыдно.
Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Елена осталась стоять в прихожей. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неудобные. Он принёс не утешение, а новое, более тонкое предчувствие опасности. Теперь она знала — война не закончилась. Она перешла в другую стадию: из открытого штурма в изнурительную осаду с применением запрещённых приёмов.
На следующий день позвонила Ирина Витальевна.
— Елена, получила информацию из суда. Сторона истца заявляет ходатайство о назначении судебно-психиатрической экспертизы в отношении вас.
В трубке повисла пауза. Елена не поверила своим ушам.
— Что?.. Экспертизу? Зачем?
— Формальное основание — «для установления вашей способности понимать значение своих действий в момент получения имущества в дар». Проще говоря, они пытаются оспорить дарственные, заявив, что вы были не в себе, когда их подписывали, или что на вас оказали давление. Это отчаянная, почти всегда бесперспективная попытка, но она надолго затягивает процесс. Судья, скорее всего, отклонит, но им нужна отсрочка, время, чтобы искать другие лазейки или просто изматывать вас.
Так вот что означали те зондирования «о недееспособности». Они перешли к самой грязной, самой низкой тактике.
— Что делать? — спросила Елена, и её голос впервые за долгое время дрогнул.
— Ничего не бояться. Это стандартный приём в отчаянных ситуациях. Мы подадим возражение, приложим ваши дипломы, трудовую книжку, характеристику с работы, если надо — показания вашей тёти и соседей с дачи. Мы докажем, что вы абсолютно здоровы и адекватны. Это их последний контрудар, Елена. Они бьют ниже пояса, потому что бить больше нечем. Держитесь.
После звонка Елена долго сидела на кухне, глядя в стену. Ярость, холодная и бездонная, поднималась из глубин. Они покусились не просто на её имущество. Они покусились на её разум, на её право быть человеком. Они пытались объявить её сумасшедшей.
Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Вгляделась в своё отражение. Усталые глаза, напряжённые губы. Но в глубине зрачков горел новый огонь. Уже не просто решимость защищаться. Теперь там жила готовность к наступлению.
Она поняла, что пассивно отбиваться больше нельзя. Виктор Сергеевич предупредил её. Теперь она должна действовать на опережение. Нужно было не просто защищать дачу, а сделать её неприступной. Не просто хранить документы, а создать такие условия, чтобы ни одна сумасшедшая идея свекрови не имела ни малейшего шанса.
Она взяла телефон, набрала номер участкового в дачном посёлке, чьи контакты ей дала тётя Варя. Объяснила ситуацию: есть угроза проникновения, вандализма, давление со стороны бывших родственников. Участковый, выслушав, посоветовал установить камеры и пообещал усилить патрулирование в том районе.
Затем она позвонила в надёжную охранную фирму и заказала установку системы видеонаблюдения с датчиками движения на даче и уличной камеры на калитке. Всё с записью в облачное хранилище.
Позвонила своей начальнице, умной и резкой женщине, и предупредила, что в ходе судебного разбирательства со стороны бывшего мужа возможны провокации, в том числе звонки на работу с ложной информацией. Начальница только фыркнула: «Пришлёшь ко мне своих адвокатов, сама с ними поговорую».
Каждый её шаг теперь был не реакцией, а действием. Она возводила стены, рыла рвы, натягивала сигнальные нити вокруг всей своей жизни. Это была не паранойя. Это была стратегия.
Перед сном она снова открыла сейф. Достала папки с документами, сняла с них копии, отсканировала каждую страницу. Отправила сканы на свой защищённый облачный диск, скинула флешку адвокату, ещё одну положила в банковскую ячейку, которую оформила на следующий же день. Оригиналы остались в сейфе.
Она ложилась спать с чётким пониманием: враг отброшен, но не уничтожен. Он зализывает раны и ищет яд. Значит, и она должна быть готова не просто к защите, а к полному подавлению любой новой атаки. Тишина с той стороны больше не была зловещей. Она была временной. А время Елена использовала по максимуму.
Империя Людмилы Степановны дала трещину. И теперь, как любой рушащийся режим, она становилась особенно опасной в своём падении. Но Елена больше не была той женщиной у косяка. Она была крепостью. И крепости не бегут от осады. Они её выдерживают.
Окончательное судебное заседание назначили на конец ноября. За прошедшие недели ходатайство о психиатрической экспертизе, как и предсказывала Ирина Витальевна, было отклонено. Судья назвала его «необоснованным и направленным на затягивание процесса». Это был последний, отчаянный выпад, и он провалился.
В день заседания в коридоре суда Елена увидела только двоих: Андрея и их нового, уже настоящего адвоката — немолодую, суровую женщину с бесстрастным лицом, приглашённую, судя по всему, Виктором Сергеевичем. Людмилы Степановны не было. Её отсутствие было красноречивее любых криков.
Андрей сидел, сгорбившись, и не поднимал глаз. Он казался призраком самого себя. Когда они вошли в зал суда, он занял место рядом со своим адвокатом, не глядя в сторону Елены.
Судья, та же усталая женщина, открыла заседание кратким резюме. Все предварительные вопросы были решены, стороны представили опись совместно нажитого имущества. Его список был до обидного коротким: десятилетний автомобиль Елены, общий банковский счет с остатком в семьдесят тысяч рублей, мебель в гостиной и набор инструментов в кладовке.
Адвокат Андрея подала последнее ходатайство — о признании за её клиентом права на половину от этой суммы и на компенсацию половины стоимости автомобиля. Голос её был ровным, без эмоций. Это была чистая формальность, ритуал признания поражения.
Ирина Витальевна, со своей стороны, не стала спорить. Она лишь уточнила, что автомобиль был куплен Еленой до брака на её собственные средства, но в интересах скорейшего завершения дела её доверительница не настаивает на исключении машины из раздела. Это был жест не милосердия, а стратегической целесообразности — закрыть вопрос раз и навсегда.
Судья удалилась в совещательную комнату. Тишина в зале была густой и неловкой. Андрей сидел, уставившись в сложенные на столе руки. Его новый адвокат что-то писала в блокноте. Елена чувствовала не торжество, а огромную, всепоглощающую усталость.
Через двадцать минут судья вернулась и огласила решение.
— На основании статей 34, 38 и 39 Семейного кодекса Российской Федерации, суд постановляет: Брак между сторонами расторгнуть. Признать за истцом, Андреем Сергеевичем, право на половину денежных средств на совместном счете, то есть на тридцать пять тысяч рублей. Признать за ответчиком, Еленой Борисовной, право собственности на автомобиль марки «Хендай Солярис» 2012 года выпуска, с выплатой истцу денежной компенсации в размере семидесяти пяти тысяч рублей, исходя из оценочной стоимости транспортного средства. В удовлетворении остальных исковых требований — отказать.
Судья сделала паузу, перевернула страницу.
— Отдельным пунктом. На основании представленных документов, квартира по адресу… и дачный земельный участок с жилым домом по адресу… признаются личной собственностью ответчика, Елены Борисовны, разделу не подлежат и остаются в её единоличном владении. Решение может быть обжаловано в десятидневный срок.
Она ударила молотком. Всё. Процесс длиной в полтора месяца завершился.
Когда они вышли в коридор, адвокат Андрея первым делом подошла к Ирине Витальевне, и они отошли в сторону, обсуждая технические детали передачи денег. Елена осталась стоять одна, глядя на спину бывшего мужа. Он медленно повернулся. Его лицо было серым, глаза пустыми.
— Поздравляю, — хрипло сказал он. — Ты всего добилась.
— Я ничего не добивалась, Андрей, — тихо ответила она. — Я просто не отдала то, что было моим. В этом разница.
Он кивнул, не то соглашаясь, не то просто чтобы прекратить разговор.
— Мама… у неё вчера давление подскочило. Её забрали в больницу. Не критично, но… она не пришла. Не могла. — Он произнёс это без эмоций, как констатацию факта.
Елена ничего не сказала. Не было в ней ни злорадства, ни жалости. Была пустота.
— Я… я уезжаю, — вдруг выпалил он, глядя куда-то мимо неё. — К знакомому в другой город. На стройку. Папа поможет с билетами. Здесь… мне здесь больше нечего делать.
— Удачи, — сказала Елена, и это было самое искреннее, что она могла ему пожелать в тот момент.
Он кивнул ещё раз, повернулся и пошёл по коридору, не дожидаясь своего адвоката. Его фигура растворялась в полумраке у лестницы, будто его стирали ластиком из реальности. Из её реальности.
Ирина Витальевна, закончив разговор, подошла к ней.
— Всё, Елена. Юридически вы свободны и защищены. Оформите решение в ЗАГСе, и брак будет расторгнут. Деньги со счета мы перечислим в течение пяти дней, как оговорили. Ключи от квартиры у вас, документы на дачу — тоже. Вам осталось только жить.
— Спасибо вам, — Елена сжала руку адвоката. — Огромное спасибо за всё.
— Вы всё сделали сами. Я была лишь инструментом. Теперь наслаждайтесь тишиной. Она того стоит.
Спускаясь по лестнице суда в последний раз, Елена поняла, что не чувствует радости. Она чувствовала невероятную, почти физическую тяжесть, свалившуюся с плеч. И опустошение, как после долгой изнурительной болезни, когда организм победил, но на восстановление нужны силы и время.
Она села в свою машину, ту самую, за которую теперь должна была доплатить Андрею. Это было смешно. Машина стоила гораздо больше, но эти семьдесят пять тысяч были символической платой за полную свободу. Самая выгодная сделка в её жизни.
Она не поехала сразу домой. Она заехала в большой супермаркет на окраине, прошлась между рядами, ничего не покупая. Просто смотрела на людей, которые выбирали йогурты, ругали детей, спорили о том, какой сорт сыра взять. Эта обычная, бытовая жизнь казалась ей теперь чем-то невероятно далёким и ценным.
Потом она купила себе кусочек дорогого сыра, который всегда любила, но никогда не покупала, потому что Андрей говорил «зачем переплачивать», и бутылку хорошего красного вина. Одно. Одна бокал.
Вечером она оказалась в своей квартире. Тишина была абсолютной. Ни тяжёлых шагов, ни громкого голоса из телефона, ни назидательного скрипа Людмилиного Степановны голоса в голове. Она включила негромкую музыку, поставила сыр на тарелку, налила вина.
Села у окна. За ним горел вечерний город, мигали огни. Эта квартира, эти стены — они были свидетелями её унижений, её страха, её молчаливого согласия. А теперь они были свидетелями её победы. Её одиночества. Её свободы.
Она подняла бокал. Не за победу. Не за новую жизнь. Она подняла его за тишину. За ту самую, выстраданную, дорогую тишину, которую она теперь могла слушать сколько угодно.
Зазвонил телефон. Она вздрогнула, но взглянув на экран, увидела имя тёти Оли. Она взяла трубку.
— Леночка, я только что говорила с Варварой Петровной! Она мне всё рассказала! Поздравляю тебя, родная моя! Я так рада, что всё кончилось хорошо! — в трубке звучал взволнованный, счастливый голос.
— Спасибо, тётя Оля, — Елена улыбнулась, и улыбка впервые за многие недели оказалась не напряжённой, а мягкой. — Да, всё кончилось.
— Приезжай на дачу, как только сможешь! Мы отметим! Я привезу своего знаменитого варенья!
— Обязательно приеду, — пообещала Елена.
Она положила трубку, сделала глоток вина. Горьковатый, терпкий вкус разлился по рту. Она смотрела на огни города и думала не о прошлом, не о той боли, что пришлось пережить. Она думала о том, что завтра ей не нужно будет никому ничего доказывать. Не нужно будет готовиться к бою. Не нужно будет бояться звонка в дверь.
Завтра она может проснуться тогда, когда захочет. Съесть на завтрак тот сыр. Поехать на свою дачу. Или никуда не ехать. Решать будет только она.
Она допила вино, вымыла бокал, убрала тарелку. Движения были медленными, осознанными. Ритуал завершения.
Перед сном она прошлась по квартире, проверяя замки. Подошла к двери в ту комнату, что была кабинетом Андрея. Она давно туда не заглядывала. Открыла. Комната стояла пустой. Он забрал свой компьютер и книги неделю назад. Осталась только пыль на полках и впечатанный в ковёр прямоугольник от кресла.
Она закрыла дверь. Не сейчас. Завтра, или послезавтра, она начнёт думать, что сделать с этой комнатой. Может, переделать под библиотеку. Или под мастерскую. Или просто оставить как есть, пока не придёт идея.
Она легла в постель. На той стороне не было никого. Просто прохладная, чистая простыня. Она выключила свет.
И в темноте прислушалась. Тишина пела ей колыбельную. Дорогую, выстраданную, её тишину. И это было самое сладкое, самое полное чувство победы, которое она когда-либо испытывала. Не триумф. Не торжество. Покой.
Всё было кончено. Всё только начиналось.
Ранний июньский рассвет на даче был самым тихим и прекрасным временем суток. Елена сидела на крыльце своего отремонтированного домика, кутаясь в мягкий плед, и пила кофе, вдыхая воздух, пахнущий скошенной травой и сиренью. В прошлом году эти самые яблони, которые Людмила Степановна хотела вырубить, стояли усыпанные нежным цветом. Она спасла их.
За год многое изменилось. Пустая комната в квартире превратилась в светлый кабинет с мольбертом — оказалось, что в ней жила страсть к акварели, задавленная годами быта и неодобрения. Она записалась на курсы. Работа, которую она раньше терпела, сменилась на другую, менее оплачиваемую, но бесконечно более интересную. Жизнь обрела иной, свой собственный ритм.
Она приехала на дачу на неделю, чтобы закончить несколько этюдов и просто побыть одной. Вернее, не совсем одной — позавчера заезжала тётя Оля с пирогами и новостями, а вчера вечером они с соседкой Варварой Петровной пили чай на свежем воздухе и вспоминали ту самую «барыню в шляпке».
Раздался тихий стук в калитку. Елена нахмурилась — в семь утра? Она накинула на плечи платок и вышла в сад. За новым, крепким забором с камерой, которую она всё-таки установила, стоял Виктор Сергеевич. Он выглядел ещё более постаревшим, но в его позе не было прежней отстранённости. Он держал в руках небольшой бумажный пакет.
— Здравствуй, Лена. Извини, что так рано. Я уезжаю дневным автобусом и хотел… передать кое-что. Если, конечно, не против.
Она замедлила шаг, но подошла к калитке. Не открывая её.
— Здравствуйте. Что случилось?
— Ничего страшного. Просто… собирал вещи Андрея перед отъездом. Он в Сибири сейчас, вахту отрабатывает. Нашёл кое-что, что, думаю, должно быть у тебя.
Он просунул в щель между прутьями забора не пакет, а старую картонную папку-скоросшиватель. Елена взяла её.
— Открой, — просто сказал он.
Она развязала тесёмки. Внутри лежала стопка открыток и писем в конвертах, адресованных её почерком Андрею, ещё в тот период, когда они только начинали встречаться и он уезжал в свою первую командировку. Под ними — несколько её фотографий, студенческих, смеющихся. А на самом дне — маленькая, потрёпанная тетрадка в клеточку. Елена открыла её. На первой странице, её же рукой, было написано: «Рецепты от мамы. Чтобы Андрюше всегда было вкусно».
Она закрыла тетрадку. В горле встал ком.
— Зачем вы это принесли? — спросила она тихо.
— Потому что это твоё, — так же тихо ответил он. — Андрей не смог выбросить. Но и хранить у себя… тоже не мог. Попросил меня избавиться. А я подумал — избавиться можно по-разному. Тебе решать, что с этим делать. Сжечь, оставить или отдать мне обратно.
Она молча перебирала открытки. Та девушка с фотографий, беззаботная и влюблённая, казалась теперь совершенно чужим человеком.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Я подумаю.
Виктор Сергеевич кивнул, видимо, этого он и ждал.
— И ещё… хотел сказать. Люда… она выписалась из больницы. Но она уже не та. Не по здоровью, а… по духу. Сломалась что ли. Сидит дома, почти никуда не выходит. Перестала командовать, советовать. Как будто весь пар вышел. Иногда смотрит в одну точку… Просто так.
Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, на цветущие яблони.
— Я вот тут к тебе шёл, смотрю — забор новый, крыша покрашена, ромашки посеяны… Красиво. Уютно. Молодец. Знаешь, я иногда думаю… если бы мы тогда, в ту субботу, просто сели и поговорили по-человечески… но нет. История не знает сослагательного наклонения. Жаль.
— Да, жаль, — согласилась Елена. Не из вежливости, а потому что это была правда. Жаль потраченных лет, сил, нервов. Жаль того чувства, с которого всё начиналось и которое было растоптано в угоду чьей-то жадности и жажде власти.
— Ну, мне пора, — он вздохнул, поправил пустой бумажный пакет. — Больше не побеспокою. Будь счастлива, Лена. Ты заслужила.
Он повернулся и пошёл по просёлочной дороге к остановке. Она смотрела ему вслед, держа в руках папку с осколками своей прошлой жизни. Потом вернулась в дом, поставила папку на полку в гостиной. Позже разберётся. Возможно, сожжёт. А может, и оставит — как напоминание не о нём, а о той наивной девушке, которой она была, и которую тоже нужно было уважать.
Через пару часов пришла Варвара Петровна с чашкой свежей земляники.
— Видела, к тебе гость был? — спросила она, присаживаясь на ступеньку.
— Да. Отец бывшего. Принёс старые мои вещи.
— А, возвращает трофеи, значит, — многозначительно хмыкнула соседка. — Правильно. А та, другая… Слыхала я, кстати, от своей знакомой, она в той же поликлинике. Говорит, ваша-то бывшая свекровушка тихая стала, как мышка. На приёме сидит, никому не перечит, даже на хамство медсестры не огрызается. Видно, жизнь научила.
— Научила не её одну, — заметила Елена, перебирая землянику.
— То-то и оно. Ну, да Бог ей судья. А ты гляди — какая у тебя красота теперь тут! Сад цветёт, дом сияет. И на тебе лица больше нет, прости за прямоту. Как будто камень с души свалили.
Елена улыбнулась. Сказать, что камень свалился, было бы неправдой. Он скорее растворился, песчинка за песчинкой, с каждым мирным утром, с каждой удавшейся картиной, с каждым вечером, когда не нужно было ждать подвоха. Его больше не было, но память о его весе осталась. И это было нормально.
Вечером того же дня она позвонила Ирине Витальевне, чтобы поздравить её с профессиональным праздником, о котором узнала из соцсетей. Адвокат, как всегда, была немногословна, но тепло поблагодарила.
— А у вас как, Елена? Не жалеете ни о чём? — спросила она в конце разговора.
Елена смотрела на закат над своим садом.
— Нет. Не жалею. Иногда бывает грустно. Но не жалею.
— Тогда всё правильно. Счастливо оставаться.
Она положила трубку и вышла на крыльцо. Воздух струился тёплым, летним потоком. Где-то далеко кричали грачи. Здесь и сейчас была её жизнь. Не идеальная, не сказочная, но — настоящая. Своя.
Она вспомнила вопрос, который задавала себе год назад: «Какой могла бы быть наша семья, если бы мы уважали друг друга?». Ответ был прост: этой семьи не было бы. Была бы другая. Может, лучше, может, хуже. Но та, что была — была построена на песке чужого контроля и её собственного молчания. И она рухнула. Не под грузом проблем, а под тяжестью правды, которая рано или поздно всегда выходит наружу.
Она зашла в дом, прошла мимо полки с той старой папкой. Не открывая её, достала с верхней полки чистый, толстый альбом для рисования. Открыла на первой странице. Достала карандаш и наметила лёгкими линиями ветку цветущей яблони за окном.
Прошлое осталось за плотно закрытой калиткой, охраняемое только памятью и новым, крепким замком. А будущее было здесь, на кончике карандаша, в запахе земли и в глубокой, спокойной тишине, которая, как оказалось, и была самым главным её завоеванием. Она начала рисовать.