Ключ застрял в замке. Не с первого, а со второго раза, с тем глухим, нежеланным скрежетом, который всегда раздражал Лиду, но который она сегодня сочла бы милым и родным. Она толкнула дверь плечом, уставшая после долгой дороги из аэропорта, мысленно представляя себе диван, тишину и свой чайник.
Вместо тишины на нее пахнуло жаром, запахом жирных щей и громким голосом из кухни. В прихожей, на ее месте, стояли огромные, незнакомые кирезовые ботинки сорок пятого размера. Рядом валялся женский валенок. На вешалке, согнув плечики, висел поношенный мужской пиджак.
Лида застыла на пороге, сумка выскользнула у нее из рук. Она медленно прошла в гостиную. Ее серый диван был сдвинут к стене, а по центру комнаты, на ее любимом персидском коврике, стоял чужой раздвижной стол, заставленный тарелками с объедками, банкой с солеными огурцами и поллитровкой, в которой болталась мутная водка.
— Зина, да где же мои нитки-то? — донеслось из спальни.
Сердце Лиды упало куда-то в желудок. Она шагнула к дверному проему.
В ее спальне, перед ее зеркалом, стояла тетя Зина, мамина двоюродная сестра. На Лидиной кровати был навален ворох белья, а на туалетном столике красовалась знакомая жестяная коробка от монпансье, полная пуговиц, и лежала расческа с налипшими седыми волосами.
Тетя Зина обернулась. На лице ее не было ни удивления, ни смущения. Только деловое, немного утомленное выражение.
— А, Лидка, приехала. Ну, заходи, раздевайся. Чайник, наверное, только выключился.
— Тетя Зина? — голос Лиды прозвучал чужо, тонко. — Что… что здесь происходит? Что это за вещи?
— Какие вещи? — тетя Зина махнула рукой, обводя комнату. — Мои вещи. Мы с Колей тут, пока. Твоя мама, царство ей небесное, Оленька, она же мне еще на похоронах говорила — «Зин, не оставь мою девочку одну, ей тяжело будет». Ну, мы и не оставили.
— Как «пока»? Как «не оставили»? — Лида чувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слезы от бессилия и шока. — Я вас не звала. Я ничего не знала.
— Да что там звать-не звать, родная, — тетя Зина подошла ближе, от нее пахло луком и дешевым одеколоном. — Ты одна в этой хоромине, скучно тебе. А нам после продажи домика в деревне как раз кстати пока пожить, тебе помощь, нам крыша. Все по-семейному. Коля в магазин отлучился, щас вернется.
Лида отступила на шаг, наткнувшись на косяк.
— Вы… вы продали свой дом?
— Ну а что ему там пустовать-то? — тетя Зина удивленно подняла брови. — Мы тут теперь, с тобой. Места много, всем хватит. Я в спальне с тобой, Коля на диване в зале. Не бойся, не стесняйся.
Лида молча обвела взглядом комнату. Ее книги были сдвинуты в угол, на тумбочке стояла фотография в деревянной раме, где тетя Зина с дядей Колей были лет на двадцать моложе. Ее дом перестал быть ее домом в течение одной недели. Без спроса, без предупреждения.
Она вышла в коридор, прошла на кухню. На плите стояла ее кастрюля, но в ней варился чужой борщ. На столе — краюха черного хлеба и пачка дешевого маргарина.
Лида прислонилась к холодильнику и закрыла ладонью рот, чтобы не закричать. Сквозь стекло балконной двери она увидела, как на сушилке для белья, рядом с ее блузками, болтаются огромные мужские кальсоны и ситцевая ночная рубашка.
Она думала, что вернется в свою крепость, в свое тихое убежище, отвоеванное с таким трудом после маминой смерти. А вместо этого она попала в чужой, враждебный лагерь, где уже расставлены флаги, разведен костер и новые хозяева смотрят на нее как на незваного гостя.
Тихий щелчок входной двери заставил ее вздрогнуть. В прихожей раздался мужской кашель и тяжелые шаги.
— Зина! Где мои тапки? Я купил селедки, — раздался густой, хрипловатый голос дяди Коли.
Лида поняла, что это не сон. Это только начало.
Тяжелые шаги приблизились к кухне. В дверном проеме возник дядя Коля. В одной руке он держал потрепанный полиэтиленовый пакет, откуда торчал хвост селедки, в другой — связку каких-то своих ключей. Он был в том же пиджаке, что висел в прихожей, и в домашних трикотажных штанах. Его взгляд, маленькие, заплывшие глаза, скользнул по Лиде без особого интереса, как взгляд настоящего хозяина, оценивающего обстановку.
— А, приехала наша квартирантка, — хрипло бросил он, проходя мимо нее к столу. Широким жестом поставил пакет рядом с хлебом. — Ну, как дорога? Самолет-то не трясло?
— Дядя Коля, — начала Лида, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. — Я не понимаю… Тетя Зина говорит, вы продали дом. И… переехали сюда? Ко мне?
— А куда ж еще? — дядя Коля удивленно посмотрел на нее, будто она спросила что-то само собой разумеющееся. Он достал из кармана пачку дешевых сигарет, прикурил, не спрашивая разрешения, и стряхнул пепел в ее чистую пепельницу, служившую до этого сувениром из Греции. — Ты же одна тут, в трех комнатах. Простор. Мы тебе и компания, и помощь. Баба Оля, светлая ей память, на том свете спокойна будет.
— Но я не просила о помощи! — голос Лиды дрогнул, прозвучав тоньше, чем она хотела. — Это моя квартира. Мама оформила ее на меня. Вы не могли просто так… вселиться.
Дядя Коля сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма в потолок и внимательно, с легкой усмешкой, ее оглядел.
— Оформила, не оформила… Бумажки. Мы же родня. Кровь. Кто, как не родня, в трудную минуту поможет? А минута у тебя, Лидка, трудная. Мать похоронила, одна осталась. Не порядок. Вот мы и приехали порядок наводить.
— Какой порядок? — Лида сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Вы переставили мою мебель! Спите на моей кровати! Без моего ведома!
Тетя Зина, стоявшая в дверях, вздохнула, полная вселенского терпения.
— Ну, что ты кипятишься-то, как малое дитя. Мебель — она же не прибита. Передвинули для удобства. А кровать… Ну, мне со спиной неудобно на твоем диванчике твоем, пружины лезут. Ты молодая, потерпишь. На диване поспишь. Он широкий.
Лида почувствовала, как ее захлестывает волна беспомощного гнева. Они говорили с ней, как с капризным ребенком, переворачивая все с ног на голову. Ее протест для них был пустым звуком, досадной помехой в их хорошо устроенных планах.
— Вы должны были спросить, — упрямо повторила она. — Это вторжение.
— Вторжение, — передразнил ее дядя Коля, грузно опускаясь на стул. Стул жалобно скрипнул. — Какое вторжение, когда свои? Ты вот лучше скажи, кто тебе такие обои клеил? Совсем криво, по углам зазор. И паркет скрипит в зале. Надо будет циклевку делать, я на днях гляну. Деньги, конечно, придется вложить, но мы уж как-нибудь, сообща.
Лида обомлела. Он уже планировал ремонт. В ее квартире. На ее деньги.
— Я не собиралась делать ремонт, — холодно сказала она. — И не собираюсь.
— Ну, ты не собирайся, а жить-то здесь нам, — философски заметил дядя Коля, разламывая хлеб. — Девушка ты взрослая, а хозяйства не понимаешь. Мама, видно, совсем тебя не приучила. Ничего, Зина научит. Правда, Зин?
— Научу, научу, — кивнула тетя Зина, уже наполняя чайник водой из-под крана. — Суешь деньги бог знает во что, в эти свои тряпочки да косметику, а тут фундаментное, важное — и внимания нету.
Лида поняла, что говорить бесполезно. Они создали вокруг себя непробиваемое поле уверенности в своей правоте. Они не слышали ее. Они видели только просторную городскую квартиру, которую можно обустроить под себя, и одинокую, несмышленую племянницу, которой можно диктовать условия.
— Я хочу, чтобы вы ушли, — тихо, но четко произнесла она. В кухне воцарилась тишина. Даже чайник на плите замолчал, не успев зашипеть.
Дядя Коля медленно поднял на нее глаза. Усмешка исчезла. Взгляд стал тяжелым, каменным.
— Это что, ультиматум? — спросил он тихо.
— Это просьба, — выдохнула Лида, чувствуя, как холодеет спина.
— Недоброе дело, Лида, родных из дома выставлять, — вступила тетя Зина, и в ее голосе впервые прозвучали обида и упрек. — Грех это. Люди на тебя пальцами показывать будут. Вспомни, что мама твоя говорила.
— Мама говорила мне, что оставляет мне этот дом. Мой дом, — с трудом выдавила Лида.
Дядя Коля отложил хлеб, тяжело поднялся. Он подошел к ней вплотную. От него пахло табаком, потом и той селедкой из пакета. Он был крупный, массивен, и его физическое присутствие вдруг стало откровенной угрозой.
— Вот что, племянница, — сказал он нарочито медленно, тыча пальцем в воздух перед ее лицом. — Пока мы тут — здесь и твой дом. Поняла? Мы не какие-то там чужие, мы — семья. А семью не выгоняют. Это твоя мать, может, тебя избаловала, одна дочь, все тебе. А мы с тобой по-другому поговорим. По-семейному. Так что иди, свои чемоданы разбирай. И освободи спальню, Зине отдыхать надо.
Он повернулся к ней спиной, демонстративно закончив разговор. Потом достал свою связку ключей и громко, с видом полного хозяина, бросил ее на Лидин чистый кухонный стол. Металл звякнул о столешницу, оставив небольшую царапину.
Этот звук прозвучал для Лиды как щелчок захлопнувшейся клетки. Она стояла, глядя на чужие ключи на своем столе, на чужую селедку в своем пакете, слушая, как тетя Зина достает из шкафа ее чашки, чтобы налить чай, в который, Лида знала, обязательно насыплет три ложки сахара, хотя она сама не пила сладкий.
Она медленно, как лунатик, вышла из кухни, прошла через гостиную, уставленную чужими вещами, и заперлась в ванной. Только там, под шум воды, которую она включила, чтобы заглушить звуки чужой жизни в ее квартире, она позволила себе тихо, в полотенце, зарыдать от ярости, унижения и полного, абсолютного бессилия.
Она достала телефон. Дрожащими пальцами набрала номер единственного человека, кто мог ее сейчас понять.
— Алло, Света? — прошептала она, едва сдерживая рыдания. — Это я… Ты не поверишь, что тут происходит… Они меня выживают. Кажется, они забрали мой дом.
Тот вечер и ночь слились для Лиды в один долгий, мучительный кошмар. Спать на своем диване в гостиной, которая теперь была проходным двором и столовой, оказалось невозможно. Через тонкую стенку доносился храп дяди Коли, а из спальни — тяжелое, шумное дыхание тети Зины. Каждый звук, каждый скрип казался чужим и враждебным.
Утром ее разбудили не будильник и не солнечный свет, а громкий стук кастрюль на кухне и голос тети Зины:
— Коля, вставай! Чего разлегся? Надо в сантехнический съездить, в туалете шланг подтекает. И дверцу в шкафу поправить, она у Лидки тут совсем косо висит.
Лида лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Она слышала, как дядя Коля ковыляет в ванную, громко сморкаясь, как включает воду. Через несколько минут дверь в гостиную распахнулась.
— Ты что, еще не на работе? — спросила тетя Зина, стоя в дверях в Лидином старом махровом халате. — А я уж собралась уборку делать. Подними-ка диван, постель убери, нечего на виду валяться.
Это было последней каплей. Лида резко села.
— Тетя, это мой дом. И я буду лежать на своем диване сколько захочу.
— Ой, какая недовольная с утра, — фыркнула тетя Зина и ушла на кухню, громко хлопнув дверцей шкафа.
Лида поняла, что нужно действовать. Она не могла просто так лежать и ждать, пока они окончательно вытеснят ее из ее же жизни. Быстро одевшись, пока тетя Зина возилась у плиты, она прошла в спальню. Ее цель была — шкаф. Ей нужно было понять масштаб катастрофы.
Ее одежда была сдвинута в один угол, смята. Остальное пространство занимали чужие вещи: знакомые по деревенским похоронам темные платья тети Зины, грубые свитера, узелки с бельем. На верхней полке, куда Лида обычно закидывала чемоданы, она увидела старую, потрепанную картонную коробку. Сердце у нее екнуло. Она встала на цыпочки и стянула ее.
Внутри лежали не безделушки. Лежали документы. Паспорта — тети Зины и дяди Коли. Свидетельство о продаже какого-то дома, выписка из реестра, старые трудовые книжки, медицинские полисы. И сверху, отдельно, — свежее, еще пахнущее типографской краской, свидетельство о регистрации по месту жительства. В графе «адрес» был указан ее адрес. Ее квартира.
Руки у Лиды задрожали. Они не просто приехали пожить. Они прописались. Или собирались это сделать немедленно. Это была не временная помощь «одинокой племяннице». Это был полноценный захват.
Она судорожно сунула бумаги обратно в коробку и задвинула ее на место. Ей нужно было воздуха. Она вышла на балкон, плотно прикрыв за собой дверь.
И застыла. Ее балкон, где летом она пила кофе и выращивала петунии, превратился в склад. К стене был прислонен старый, почерневший от времени иконостас — тот самый, что висел в красном углу в деревенском доме тетки. Рядом стояли картонные коробки, перевязанные бечевкой, а на ее стульчике для отдыха лежала груда старых, пропахших нафталином одеял.
Они не просто переехали. Они переселились. Со своим укладом, своими святынями, своим хламом. Они выкорчевали ее жизнь и посадили на ее место свою, дремучую и бесповоротную.
Весь день на работе Лида была не в себе. Коллеги спрашивали, не заболела ли она. Она механически кивала, не слыша вопросов. Перед глазами стояли то чужие ключи на столе, то пропечатанная графа в свидетельстве, то иконостас на ее балконе.
Вечером, не в силах вернуться в квартиру, которая больше не была домом, она поехала к подруге Свете. В уютной светлиной кухне, за чашкой нормального, не переслащенного чая, она наконец выплеснула все, что накопилось.
— Они везде, Свет! Их вещи в моем шкафу, их жратва в моем холодильнике, они планируют ремонт и уже, кажется, прописались! Они смотрят на меня как на назойливую гостью! Дядя Коля пальцем тычет и говорит «по-семейному поговорим»… Я не знаю, что делать!
Света, юрист по профессии, слушала молча, не перебивая. Ее лицо стало серьезным.
— Лид, ты уверена насчет прописки? Видела документы?
— Да! В коробке, у них в шкафу! Свежее такое, из пачки!
— Хорошо. А твои документы на квартиру? Свидетельство о собственности, завещание мамы?
— У меня. В моей банковской ячейке. Дома только копии.
— Отлично. Значит, юридически квартира твоя, — Света отпила чаю, ее взгляд стал острым, профессиональным. — А то, что они делают… Лид, они не просто наглые родственники. Это называется самоуправство.
Лида вздрогнула.
— Само… что?
— Самоуправство. Статья 330 Уголовного кодекса. Самовольное, вопреки установленному порядку, осуществление своего действительного или предполагаемого права, причинившее существенный вред. Вселение в чужую квартиру без согласия собственника, особенно с отягчающими обстоятельствами вроде замены замков, — это оно и есть. Существенный вред — это твое моральное состояние и невозможность пользоваться своим имуществом.
Слова подруги падали, как тяжелые, четкие камни, выкладывая тропинку там, где раньше был тупик безысходности.
— Ты… ты уверена?
— Абсолютно. Они играют на твоих чувствах, на семейных связях, на каком-то деревенском понятии «кровь». Но закон на твоей стороне. Ты собственник.
— Но как? Что делать? Вызвать полицию? — в голосе Лиды прозвучала надежда, смешанная со страхом перед грандиозным скандалом.
— Не сразу. Сначала нужно зафиксировать факт. Сделать все официально. Первый шаг — письменное, заказное с уведомлением, требование освободить жилое помещение. Ты им его вручаешь под подпись или отправляешь по почте. Они проигнорируют — это будет основанием для обращения в полицию с заявлением о самоуправстве. Полиция обязана приехать и составить протокол.
— Они будут орать, тетя Зина будет рыдать, говорить, что я неблагодарная…
— Пусть орут. Это не их квартира. Ты защищаешь свою собственность. И свое право на нормальную жизнь. Готова ли ты к войне?
Лида посмотрела на руки, сжатые в кулаки. Она вспомнила насмешливый взгляд дяди Коли, хлопок дверцы шкафа тети Зины, свои слезы в ванной. Вспомнила запах чужих щей в своем доме. Она медленно выдохнула и подняла голову. В ее глазах, впервые за эти сутки, появилась не слеза, а твердый, холодный блеск.
— Готова. Они начали эту войну, когда решили, что могут распоряжаться моей жизнью. Я ее закончу.
Кабинет адвоката Сергея Михайловича пахло старыми книгами, кофе и дорогим деревом. Лида сидела в глубоком кожаном кресле, сжимая в руках папку с документами — копиями своего свидетельства о собственности, маминого завещания и несколькими фотографиями, сделанными тайком утром: захламленный балкон с иконостасом, чужие вещи в шкафу, связка ключей дяди Коли на столе.
Сергей Михайлович, немолодой мужчина со спокойным, внимательным взглядом, изучал бумаги, изредка задавая короткие, точные вопросы. Он слушал ее рассказ, не перебивая, лишь кивая. Когда Лида, срываясь на полушепот, дошла до эпизода с угрожающим тоном дяди Коли и его словами «по-семейному поговорим», юрист отложил ручку.
— Вы правильно сделали, что обратились, Лидия. Ситуация, к сожалению, типовая, — его голос был ровным, успокаивающим, как тон врача, констатирующего тяжелый, но излечимый диагноз. — И да, ваши опасения верны. Это классический случай самоуправства, подпадающий под статью 330 Уголовного кодекса.
Он взял в руки ее свидетельство о собственности.
— Вот этот документ — ключевой. Он — законное основание вашего права владеть, пользоваться и распоряжаться квартирой. Никакие устные договоренности между вашей покойной матерью и её родственниками, даже если бы они были, не имеют перед ним юридической силы. Завещание здесь четкое, нотариально удостоверенное. Вы — единственная собственница.
Лида кивнула, сглатывая комок в горле. Звучало обнадеживающе, но так далеко от той удушающей реальности в ее квартире.
— Но они же там живут… Они прописались, кажется…
— Самовольная регистрация без вашего согласия, как собственника, — недействительна. Ее легко оспорить. Но это вопрос второй очереди. Сначала нужно решить вопрос с их физическим присутствием. Они совершили противоправное действие — вселились без вашего согласия. Теперь ваша задача — действовать строго по закону, чтобы пресечь это действие и привлечь их к ответственности.
Он открыл чистый блокнот и начал писать цифры, отмечая шаги.
— Первое. Вам нужно составить письменное, четкое и окончательное требование. Не разговор, не ссора — официальный документ. В двух экземплярах. В нем указываете: вы, как собственник квартиры по такому-то адресу, требуете, чтобы такие-то граждане (ФИО тети Зины и дяди Коли) в добровольном порядке освободили указанное жилое помещение в течение разумного срока. Я рекомендую дать три дня. Это не слишком мало, но и не дает им времени закопаться глубже. Основание — ваше право собственности и факт их незаконного вселения.
Лида слушала, запоминая каждое слово.
— А если они просто порвут это требование? Или не примут?
— Тогда вы переходите ко второму шагу. Фиксируете факт отказа. Можно с помощью аудиозаписи на телефон, если это безопасно, или при свидетелях. И сразу после этого — обращаетесь в полицию. Не в участок по телефону, а с личным визитом, с заявлением о самоуправстве. К заявлению прикладываете копию своего свидетельства, копию этого требования и, если есть, доказательства их проживания — те же фотографии. Полиция обязана принять заявление и выехать по адресу для составления протокола. Приезд наряда и официальная процедура — часто оказывают отрезвляющий эффект.
— А если… если дядя Коля начнет буянить? При полиции?
Сергей Михайлович позволил себе легкую, понимающую улыбку.
— Тогда это будет уже дополнительная статья. Оскорбление, сопротивление представителю власти. Но обычно, когда сталкиваются не с плачущей племянницей, а с государственной машиной в лице полицейского, запал гаснет. Их позиция строится на вашем чувстве вины и семейных манипуляциях. Закон для них — понятие абстрактное. Его конкретное воплощение в форме протокола их пугает.
Он сделал паузу, смотря на Лиду оценивающим, но не осуждающим взглядом.
— Самое сложное в таких делах, Лидия, — не юридическая часть. Она прозрачна. Самое сложное — выдержать моральное давление. Вас будут называть неблагодарной, жестокой, будут вспоминать вашу мать, рыдать, возможно, подключать других родственников для осуждения. Вы должны быть к этому готовы. Вы должны четко понимать: вы защищаете не вещи, не квадратные метры. Вы защищаете свое право на приватность, на безопасность, на собственный жизненный уклад. Они это право грубо нарушили. Закон — ваш инструмент для восстановления справедливости.
Лида глубоко вдохнула. Слова юриста были, как броня. Они не стирали страх, но давали ему выстоять.
— Я поняла. Три дня. Письменное требование. Затем полиция.
— Именно так. И еще один совет. На время процедуры, если есть возможность, поживите у подруги или в гостинице. Вам нужны силы и спокойная голова. Находиться в эпицентре конфликта 24 часа в сутки — психологически невыносимо.
Он вернул ей документы.
— Вам нужно составить это требование прямо сейчас. Я помогу сформулировать. И дам вам визитку коллеги, которая специализируется на жилищных спорах, на случай, если понадобится сопровождение в полиции или суде.
Через сорок минут Лида вышла из здания юридической фирмы. В сумочке у нее лежали два отпечатанных на плотной бумаге экземпляра «Требования об освобождении жилого помещения», составленных сухим, бесстрастным языком закона, и визитка. Но главное, что у нее было — это ощущение твердой почвы под ногами. Страх никуда не делся, но к нему добавилась холодная, ясная решимость.
Она достала телефон и набрала номер Светы.
— Все, Свет. Я была у юриста. У меня есть четкий план. И есть бумага, которую я должна им вручить. — В ее голосе не было ни истерики, ни сомнений. Был металл. — Сегодня вечером я объявлю им войну официально.
Вечером Лида стояла в подъезде своей многоэтажки, не решаясь вставить ключ в замок. В руке она сжимала папку с двумя экземплярами требования. Она продумала каждую деталь. Войдет, не раздеваясь. Позовет обоих в гостиную. Будет говорить четко, глядя в глаза, не повышая голоса. Как на деловых переговорах. Как учил юрист.
Она глубоко вдохнула, пахнущий сыростью и чужими сигаретами воздух подъезда, и открыла дверь.
В квартире пахло жареной картошкой и луком. Из кухни доносилось бряцание посуды. Дядя Коля, уже в своих трикотажных штанах и майке, сидел в гостиной, уставившись в телевизор, где шла какая-то криминальная хроника. Он даже не повернул головы.
— А, пришла. Зина, племянница с гулянки вернулась! — крикнул он в сторону кухни.
Лида не стала снимать куртку. Она прошла в центр комнаты, между своим диваном и их столом, и выключила телевизор кнопкой на пульте. Экран погас.
Дядя Коля медленно, с недовольным ворчанием, повернул к ней голову.
— Чего это ты? Я смотрел.
— Мне нужно поговорить с вами. С вами обоими. Серьезно, — сказала Лида. Ее голос прозвучал удивительно ровно.
Из кухни вышла тетя Зина, вытирая руки о фартук, надетый поверх Лидиного халата.
— Ой, разговор. Ну, говори, говори. Только к столу иди, картошка стынет.
— Я не буду ужинать. И прошу вас выключить плиту и выслушать меня внимательно, — Лида положила папку на их раздвижной стол, отодвинув тарелку с хлебными крошками.
Она достала два листа. Четкий, официальный шрифт. Логотип юридической фирмы в углу. Вид бумаги уже заставил тетю Зину насторожиться. Дядя Коля привстал с кресла, его маленькие глаза сузились.
— Что это еще такое?
— Это официальное требование, — начала Лида, держа один экземпляр перед собой. — Я, Лидия Сергеевна Колесникова, на основании свидетельства о государственной регистрации права, являюсь единоличным собственником квартиры номер…
— Какое еще требование?! — перебил ее дядя Коля, сделав шаг вперед. — Ты с ума сошла, бумажки мне тыкать?
— Я не закончила, — холодно парировала Лида, не отводя взгляда от текста. — Требую, чтобы вы, Зинаида Петровна и Николай Иванович Семеновы, в добровольном порядке освободили принадлежащее мне на праве собственности жилое помещение в течение трех суток с момента получения данного требования. То есть до восьми вечера послезавтра. В случае отказа, я буду вынуждена обратиться в органы внутренних дел с заявлением о самоуправстве по статье 330 Уголовного кодекса Российской Федерации.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже холодильник за стеной на мгновение перестал гудеть.
Первой взорвалась тетя Зина. Ее лицо исказилось маской неподдельного, оскорбленного до глубины души возмущения.
— Что-о-о? Ты… ты нас выгоняешь? Вон? По бумажке? — ее голос взвизгнул до истеричных нот. — Да как ты смеешь! Я твоей матери, сестре родной, ночи не спала, когда она болела! Я ей воду подавала, уколы ставила! А ты… ты неблагодарная, бессердечная тварь! После всего! Кровью мы связаны!
— Это не имеет отношения к моему праву собственности, — сквозь стиснутые зубы проговорила Лида, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ей хотелось закрыть уши, но она стояла неподвижно. — Вы вселились без моего согласия. Это незаконно.
— Не-за-кон-но? — растягивая слова, с тихой, свистящей яростью вступил дядя Коля. Он подошел так близко, что Лида почувствовала запах табака и перегара. — А по-человечески, по-родственному — это законно? А память о матери — это законно? Мы тебе не чужие, мы — семья! А ты бумажки с угрозами суешь! Статьи какие-то выдумываешь!
— Это не выдумка. Это уголовный кодекс. И вы его нарушили, — Лида сделала шаг назад, чтобы дистанцироваться, но не опустила глаза. — У вас есть три дня, чтобы собрать вещи и уехать. Если вы этого не сделаете, послезавтра в восемь ноль-ноль я звоню в полицию. Без разговоров.
— Полицию?! — завопила тетя Зина, хватаясь за сердце. — На родную кровь полицию вызывать! Да ты охерела совсем, девка! Люди, посмотрите на нее! Мать в гробу перевернулась!
— Прекратите, — резко сказала Лида, ее терпение лопнуло. — Прекратите этот спектакль. Никакой «родной крови» здесь нет. Есть собственник и есть лица, незаконно занимающие ее жилье. Все. Я устала от вашего хамства, от вашего бардака, от ваших угроз «поговорить по-семейному». Семья так не поступает. Вы — захватчики.
Дядя Коля, багровея, ударил кулаком по столу. Тарелки звякнули.
— Так, все, племянница! Кончилось твое благородство! — он тыкал пальцем ей в лицо. — Ты думаешь, с полицией нас испугаешь? Попробуй! Мы тут прописаны! У нас права есть! Мы не уйдем. А ты, если умная девка, сядь и не рыпайся. А то я с тобой и правда по-другому, безо всяких бумажек, поговорю. По-мужски. Поняла?
Его угроза висела в воздухе, тяжелая и осязаемая. Но страх, который раньше парализовал Лиду, теперь трансформировался в ледяную ярость.
Она медленно подняла второй экземпляр требования и положила его на стол перед ним.
— Это ваш экземпляр. Сроки вам известны. Завтра я буду отсутствовать. Послезавтра, в восемь вечера, я вернусь. Или эта квартира будет пуста, или я набираю 102. Это мое последнее слово.
Она развернулась и пошла к выходу, к двери в прихожую.
— Лида! Опомнись! — запричитала тетя Зина, уже сквозь рыдания. — Грех это! Все тебя осудят! Ты одна останешься, мы же хотели как лучше!
Лида остановилась на пороге, не оборачиваясь.
— Вы хотели как лучше только для себя. Мой дом для меня — это и есть «лучше». Вы его отняли. Я его возвращаю. До послезавтра.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Изнутри донесся приглушенный, яростный вопль тети Зины и глухой удар кулаком по дереву — вероятно, дядя Коля выместил злость на дверном косяке.
Лида спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Ее трясло, как в лихорадке, но внутри горел холодный, неумолимый огонь. Она сделала это. Она объявила войну официально. И теперь знала — отступления не будет. Либо они, либо она.
Последнюю ночь перед назначенным сроком Лида провела у Светы. Она почти не спала, ворочаясь на гостеприимном диване подруги, прокручивая в голове десятки сценариев. Самый страшный из них был не тот, где дядя Коля бросался на нее с кулаками, а тот, где они просто игнорировали ее, как игнорировали все предыдущие дни. Где они продолжали бы жить, как ни в чем не бывало, а ее решимость растаяла бы под солнцем их наглого спокойствия.
Ровно в семь тридцать вечера она стояла у двери своей квартиры. Рука не дрожала, когда она вставляла ключ. Первое, что она заметила — замок не был заменен. Слабая, иррациональная надежда мелькнула и погасла, когда ключ провернулся, и дверь открылась.
В прихожей по-прежнему стояли кирзовые сапоги. Пахло тушеной капустой. Из гостиной доносились звуки телевизора. Они никуда не ушли.
Лида не стала заходить внутрь. Она отступила на полшага, оставив дверь приоткрытой, и достала телефон. Палец завис над клавишами. Юрист советовал звонить из участка, но она хотела дать им последний шанс. Прямо сейчас. Свидетелем будет запись разговора, которую она тайно включила.
— Тетя Зина! Дядя Коля! — позвала она громко, не переступая порог.
Через мгновение в дверном проеме появилась тетя Зина. Ее лицо было одутловатым, глаза заплаканными, но в них горел не страх, а обиженное, праведное негодование.
— Чего пришла? Срок твой вышел? Ну и что? Мы никуда не собираемся. И не собирались. Это наш дом теперь столько, сколько нужно.
— Значит, вы отказываетесь выполнить требование и освободить помещение? — четко, для записи, спросила Лида.
— Отказываемся! — из гостиной рявкнул дядя Коля. Он подошел, грузно опершись о косяк. — Иди отсюда со своими бумажками. Надоела.
— Хорошо, — тихо сказала Лида. — Вы сами сделали этот выбор.
Она отошла от двери, прошла на площадку лестничной клетки и, уже оттуда, набрала 102. Оператор, женщина с безразличным голосом, выслушала короткий отчет: «Я собственник квартиры, в ней незаконно проживают посторонние лица, отказываются освобождать помещение, есть угроза физической расправы со стороны одного из них. Требуется наряд для составления протокола о самоуправстве».
Через двадцать минут, которые показались вечностью, в подъезде послышались тяжелые, размеренные шаги. На площадке появились двое полицейских: старший, лет сорока, с усталым, опытным лицом, и молодой, внимательно осматривающий обстановку.
— Вы собственник? Колесникова? — спросил старший, представившись.
—Да. Я. Они там, — кивнула Лида в сторону открытой двери.
В квартире воцарилась мертвая тишина. Телевизор был выключен. Когда полицейские вошли в гостиную следом за Лидой, их встретила картина полного, бытового обживания. Дядя Коля сидел за столом, демонстративно разбирая какую-то зажигалку. Тетя Зина стояла у окна, сложив руки на груди, как раннехристианская мученица.
— Здравствуйте. Проверка. Поступило заявление, — сказал старший полицейский, его взгляд скользнул по обстановке, задержавшись на раздвижном столе, чужих вещах. — Ваши документы. И документы на квартиру.
Лида молча подала свое свидетельство о собственности и паспорт. Дядя Коля, не вставая, швырнул на стол свои потрепанные паспорта.
— Мы тут прописаны, — хрипло заявил он. — Родственники. Семейный спор. Вы не имеете права вмешиваться.
— Прописка без согласия собственника не дает права на вселение, — невозмутимо заметил младший полицейский, изучая документы Лиды. — Свидетельство действительно. Вы собственник единоличный.
— Какая разница?! — взорвалась тетя Зина, делая шаг вперед. Слезы брызнули из ее глаз сами собой. — Мы же семья! Она племянница! Мы после смерти сестры за ней приехали присмотреть, а она… она нас выгоняет! Полицию на родную кровь навела! Да вы посмотрите на нее, железная баба бесчувственная!
— Гражданка, успокойтесь, — строго сказал старший. — Вы имеете право на проживание здесь?
—Имеем! По праву крови! — кричала тетя Зина. — Мы все для нее! Она одна, мы ей помогали… а она…
— Конкретно: есть ли у вас договор аренды, ордер, согласие собственника на вселение в письменной форме? — полицейский говорил медленно, четко выговаривая каждое слово, как будто объясняя ребенку.
Дядя Коля встал, его лицо побагровело.
— Да что вы нам тут уставы читаете! Вы в чью пользу? Она вам, что, в карман посмотрела? Это наш дом! Мы здесь хозяйничаем! Она выставит нас, а сама будет сюда мужиков водить, водку пить! Мы за порядком смотрим!
— Гражданин, успокойтесь. Оскорбления недопустимы, — голос старшего полицейского стал жестче. Он повернулся к Лиде. — Вы подтверждаете, что не давали согласия на их проживание?
— Никогда. Я вернулась из командировки и застала их здесь. Они вселились в мое отсутствие, без моего ведома. Я подавала письменное требование об освобождении помещения, — Лида подала полицейскому второй экземпляр бумаги, на котором дядя Коля в сердцах нацарапал вчера что-то неразборчивое и бросил на пол. — Они отказались.
Полицейский внимательно изучил документ, кивнул.
—Все понятно. Граждане Семеновы, на основании отсутствия законных оснований для проживания и отказа выполнить требование собственника, вы должны освободить данное жилое помещение. Вам дается время на сбор вещей. Рекомендуем сделать это в ближайшие часы. В противном случае будет составлен протокол о самоуправстве, материалы направлены в следственные органы. Это грозит штрафом или обязательными работами.
— Как это — часы?! — завизжала тетя Зина, падая на колени перед полицейским в истерическом припадке. — Куда мы пойдем? Мы же дом продали! На улицу нас? Да вас самих Бог накажет за такое! Люди добрые, защитите!
Младший полицейский невольно отступил на шаг. Старший же оставался непоколебим. Его лицо было каменным.
— Встаньте, гражданка. Не устраивайте спектаклей. Продажа вашего дома — не проблема собственника квартиры. Вы совершили противоправное действие, теперь несите за него ответственность. У вас есть родственники, знакомые, хоть хостел. Время до утра. Если к девяти утра вы не освободите квартиру, мы приедем снова для принудительного выселения и составления протокола. Понятно?
Дядя Коля понял, что игра проиграна. Давление на полицию не сработало. Угрозы разбились о броню уставов. В его взгляде, обращенном к Лиде, была уже не ярость, а тупая, звериная ненависть.
— Ладно… Ладно, племянница, — прошипел он. — Запомнишь ты это. На всю жизнь запомнишь.
— Угрозы также фиксируются, — сухо заметил старший полицейский, доставая блокнот. — Ваши слова будут внесены в протокол как отягчающее обстоятельство.
Дядя Коля замолчал, только его скулы нервно дергались.
Полицейские взяли объяснения у всех, зафиксировали обстановку, сфотографировали вещи. Процедура заняла еще около часа. Когда они уходили, старший на прощание тихо сказал Лиде, уже в подъезде:
— Сегодня ночуйте не здесь. У них еще есть время, могут напакостить. Утром, если что, звоните сразу. Решение принято, они уйдут.
Лида кивнула. Она снова поехала к Свете. В такси она смотрела в окно на мелькающие огни, не чувствуя ни радости победы, ни облегчения. Только глухую, всепоглощающую усталость и щемящее чувство стыда — стыда за эту грязную, публичную драку, за эти крики, за то, что пришлось выставлять на показ самое постыдное — распад семьи, превратившейся во врагов.
Но под этим стыдом, на самом дне, теплилось другое чувство. Чувство, что она выстояла. Не сломалась. Что она, наконец, перестала быть жертвой в своей же истории.
Утро было серым, бесцветным, будто и природа устала от вчерашней драмы. Лида стояла у двери своей квартиры, не решаясь открыть. Она провела ночь у Светы в тревожном, поверхностном сне, каждые полчаса проверяя телефон — не звонит ли кто, не пришло ли сообщение с угрозами. Но тишина была полной.
Она вспоминала последний взгляд дяди Коли — взгляд загнанного, но не сломленного зверя. Он способен был на пакость просто из чувства мести. Разбитые окна, испорченная мебель, забитый цементом унитаз — самые мрачные фантазии проносились в ее голове.
Ключ в замке повернулся с неожиданной легкостью. Она толкнула дверь и замерла на пороге.
Тишина. Гробовая, непривычная, абсолютная тишина. Ни храпа, ни кашля, ни бряцанья посуды.
Она шагнула внутрь. В прихожей не было кирзовых сапог. Не висели чужой пиджак и валенки. Воздух был тяжелым, спертым, пахнущим пылью, старой едой и чем-то кислым, но это был уже не тот чуждый, агрессивный запах чужого быта.
Лида медленно прошла в гостиную. Раздвижной стол стоял на месте, но он был пуст. Остатки вчерашней еды, банка с огурцами, поллитровка — все исчезло. Диван, ее диван, стоял на своем привычном месте у стены, но на нем горкой лежали скомканные простыни и одеяло — те самые, с балкона. Они не стали их забирать.
Она обошла всю квартиру, как следователь осматривает место преступления. Кухня: холодильник пуст, свет внутри не горит. На столе — крошки и жирные пятна. Ее чашка, из которой пила тетя Зина, стояла невымытой в раковине. В спальне царил хаос. Шкаф зиял открытой дверцей, вернее, одной дверцей. Вторая, левая, висела на одной нижней петле, перекошенная, с глубокой, как будто от удара ногой, вмятиной посередине. Сломана.
На полу вокруг шкафа валялись вещи. Не ее вещи — их они забрали аккуратно, сложив в мешки. Это было их старье, которое они, видимо, сочли ненужным: заношенные носки, растянутые свитера, пустые коробки из-под лекарств. Они оставили свой след. Не только этот беспорядок. На туалетном столике лежала расческа тети Зины с седыми волосами. На тумбочке у кровати — пустая пачка ее дешевых сигарет.
Лида подошла к балкону. Иконостас исчез. Одеяла исчезли. Остались только пыльные круги на полу и ощущение пустоты.
Они ушли. Действительно ушли. Не попрощались, не оставили записки, не позвонили. Просто собрали самое ценное и испарились под утро, оставив после себя сломанную дверцу, мусор и гнетущее чувство опустошения.
Лида не почувствовала радости. Не почувствовала облегчения. Она опустилась на пол в гостиной, спиной к холодной стене, и уставилась в пространство. В ее ушах все еще звенела истерика тети Зины, звучала хриплая угроза дяди Коли. В носу стоял призрачный запах их щей. Ее руки сами собой обхватили колени, и она прижалась лбом к ним, стараясь унять странную дрожь, которая шла изнутри.
И тогда телефон зазвонил. Не Света. Незнакомый, но отчасти знакомый номер. Деревенский код. Лида машинально поднесла трубку к уху.
— Лидка? Это Людка, — раздался высокий, напористый голос. Троюродная сестра, дочь тети Зины. — Только что мама мне позвонила. Рыдает, истерит. Говорит, ты их, стариков, на улицу выгнала. С полицией. Это правда?
Лида закрыла глаза. Вот оно. Началось. Осуждение. Трибунал родни.
— Они самовольно вселились в мою квартиру, Людмила. Без спроса. Я имела полное право…
— Какое право, о чем ты?! — голос в трубке стал визгливым. — Они же родня! Они тебе помогали! Мама твоей маме сестра родная! Как ты могла? У них теперь ни кола ни двора! Все в шоке, вся родня! Тебя осуждают, Лида. Все. Как ты теперь жить-то будешь, а? Совесть заест.
В какой-то другой момент эти слова могли бы ранить. Сейчас они отскакивали от нее, как горох от бетонной стены. Она была слишком опустошена, чтобы чувствовать новую боль.
— У них был дом. Они его продали. Они планировали жить в моем, выжив меня. У них был выбор. Они выбрали наглость и захват. Я выбрала защищать свой дом. Мне не в чем себя упрекнуть, — ее собственный голос прозвучал удивительно спокойно, даже для нее самой.
— Да какой захват?! Какая защита?! Речь о людях! О стариках! — не унималась Людка. — Ты бессердечная. Мама твоя, глядя на тебя с того света, плачет.
Этот последний аргумент, который раньше заставлял бы ее содрогнуться, теперь не вызвал ничего, кроме усталого раздражения.
— Моя мама оставила мне этот дом, чтобы я была счастлива. А не чтобы я была служанкой и заложницей у своих же родственников. Все, Людмила. Разговор окончен. Передай тете Зине и дяде Коле, что я сменила замки. И что если они или кто-то от их имени попытается появиться здесь, я вызову полицию снова. Уже без предупреждения.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. И снова наступила тишина. Но теперь это была другая тишина. Не зловещая, а… чистая. Тяжелая, горькая, но чистая. Как воздух после грозы, пахнущий озоном и разрушением.
Лида поднялась с пола. Подошла к сломанной дверце шкафа, потрогала пальцами острый скол древесины. Да, они оставили свой след. След злобы и бессилия. Этот след нужно будет устранить. Починить дверцу. Выбросить их хлам. Вымыть квартиру до блеска. Открыть все окна, чтобы выветрился этот запах.
Она прошла на кухню, включила свет. Холодильник загудел. Она открыла кран, и вода хлынула обычной, сильной струей. Ее вода. В ее раковине.
И тогда, стоя одна посреди своей опустошенной, грязной, но наконец-то СВОЕЙ квартиры, Лида заплакала. Это были не тихие слезы обиды или страха, как тогда в ванной. Это были тяжелые, глубокие, почти беззвучные рыдания, от которых содрогались плечи. Она плакала от снявшегося, как глыба, напряжения. От накопившейся усталости. От жалости к себе прежней, беззащитной. От горечи за ту семью, которой не было и, видимо, никогда не было по-настоящему.
Она плакала долго. А когда слезы иссякли, она умылась ледяной водой, посмотрела на свое красное, опухшее, но странно спокойное лицо в зеркале и прошептала:
— Все. Закончилось.
Еще нет, конечно. Впереди была уборка, ремонт, возможно, новые звонки осуждающих родственников. Но самое страшное — борьба за само право быть хозяйкой в своем доме — закончилось. Она выстояла. Она осталась. И этот дом, со всеми его сломанными дверцами и шрамами на стенах, снова был ее крепостью. Не той наивной, которую легко захватить, а настоящей, отбитой в бою.
Прошел ровно год. Не просто триста шестьдесят пять дней, а именно год — полный цикл смены сезонов за окном, который Лида наблюдала уже из своего, навсегда очищенного пространства.
Она стояла посреди гостиной, поправляя последнюю подушку на диване. Диван стоял не у стены, как раньше, а по диагонали, открывая вид на окно и создавая уютный уголок для чтения. На месте злополучного раздвижного стола теперь лежал мягкий ковер глубокого серого цвета, а в углу стояла элегантная торшерная лампа, купленная по совету Светы. От того старого стола не осталось и следа, его выбросили в тот же день, вместе с оставленным хламом и сломанной дверцей шкафа.
Та самая дверца была отремонтирована. Хороший мастер подобрал ламинат и сделал работу так качественно, что только при самом пристальном рассмотрении можно было найти едва заметную линию склейки. Этот шрам на шкафу был единственным физическим напоминанием о тех днях, и Лида решила его оставить. Не как рану, а как отметину, знак пережитого и преодоленного.
Балкон теперь был ее гордостью. Там не было иконостаса. Там стояли легкие алюминиевые стулья и столик, а по периметру цвели в кашпо петунии, герань и пряная зелень для чая. Летними вечерами это было ее любимое место.
Сегодняшний день был особенным. Лида ждала мастера. Не сантехника и не плотника, а специалиста по безопасности. Она долго откладывала этот визит, будто боялась сглазить новообретенный покой. Но сейчас пришло время.
Звонок в дверь прозвучал четко и негромко.
—Лидия Сергеевна? По поводу замков, — на пороге стоял молодой мужчина с аккуратным чемоданчиком.
—Да, проходите. Это вот эта дверь.
Она наблюдала, как мастер снял старый замок, тот самый, в котором когда-то застревал ее ключ. На его месте появилось новое, стальное сердце механизма — многоточечная система с цилиндром повышенной секретности. Мастер вручил ей три ключа. Они были необычными, плоскими, с перфорацией и электронным чипом внутри.
— Копию без вашего чипа не сделают, даже если возьмут слепок, — объяснил мастер. — А эти три — только у вас. При утере просто перекодируем систему.
Лида взяла один ключ. Он был прохладным и тяжелым в ладони. Не просто железка. Это был символ. Символ окончательного, бесповоротного возвращения суверенитета. Никто больше не бросит связку чужих ключей на ее стол. Никто не войдет без ее ведома.
Проводив мастера, она вернулась в квартиру. Запах свежей краски, которой месяц назад она перекрасила стены в спальне в спокойный цвет морской волны, почти выветрился. Остался легкий, чистый аромат. Она заварила кофе в новой турке, купленной в путешествии в Турцию прошлой осенью, и села у окна.
Смотрение в окно стало для нее новой формой медитации. Она наблюдала, как жизнь в ее дворе течет своим чередом: гуляют мамы с колясками, возвращаются из школы дети, паркуются соседи. Обычная, мирная жизнь. Та самая, которую она чуть не потеряла.
Телефон иногда звонил. Звонили коллеги, подруги, иногда — дальние родственники, те, кто не стал осуждать ее молча или кто, осознав всю историю, решил восстановить связь. Разговоры с ними были осторожными, как ходьба по тонкому льду после оттепели. Никто не упоминал тетю Зину и дядю Колю. Лида знала от той же Людки, что они сняли комнату на окраине города, что дядя Коля устроился сторожем на склад. Информацию она восприняла без злорадства, но и без сочувствия. Это был просто факт. Их жизнь, которую они выбрали сами.
Она больше не плакала по ночам. Не просыпалась в холодном поту от звука чужого храпа. Не вздрагивала, услышав на лестнице тяжелые мужские шаги. Чувство вины, которое первые месяцы грызло ее по краям, растворилось, уступив место спокойному пониманию: она не сделала ничего плохого. Она защищала то, что принадлежало ей по праву, и то, что было для нее свято — свое личное пространство, свою безопасность, свой покой.
Она взяла новый ключ, подошла к двери и вставила его в замок. Глухой, уверенный щелчок поворотного механизма прозвучал как финальный аккорд. Она повернула ключ обратно, вынула его и положила в карман джинсов.
Вернувшись в гостиную, она обвела взглядом комнату. Ее комнату. Здесь все было так, как хотела она. Никаких чужих иконостасов, никаких постылых штор, навязанных «хорошим вкусом», никаких нравоучений под аккомпанемент телевизора. Была только ее жизнь, собранная заново, как мозаика. Каждая вещь на своем месте потому, что она так решила.
Лида подошла к книжной полке, достала старый фотоальбом. На одной из страниц была фотография ее матери, улыбающейся, молодой. Она смотрела на снимок долго.
—Спасибо, мама, — тихо сказала она. — Спасибо, что оставила мне не просто стены. Ты оставила мне крепость. И я ее удержала.
Она закрыла альбом и поставила его на место. На душе было тихо и светло. Не от счастья в его громком, праздничном понимании, а от глубокого, выстраданного покоя. От чувства, что она стоит на своей земле. От знания, что самая тяжелая буря позади, и она вышла из нее не сломленной, а закаленной.
Иногда слово «семья» — это просто слово. Произнесенное чужими ртами, оно может быть обманом, оружием, цепью. А дом — это там, где твой воздух, твои правила и твой ключ в кармане. Где за дверью с новым, надежным замком тебя ждет не чужое, навязанное прошлое, а твое собственное, выбранное настоящее.
Лида вздохнула, улыбнулась сама себе и пошла на кухню варить кофе. Впереди был обычный, прекрасный, ничем не омраченный вечер. Ее вечер. В ее доме.