Дождь за окном был мелким и назойливым, как советы свекрови. Ольга молча складывала в чемодан свитера, джинсы, несколько книг. Движения её были точными, экономичными, без лишней суеты. Так она делала всё последние пять лет — экономя энергию, слова, эмоции. Они кончились месяц назад, когда тест на беременность показал две полоски, а через неделю — одну. И свекрови Людмилы Петровны слова: «Ну что, Олечка, опять не получилось? Может, к бабке сходить? Или ты здоровьем не занимаешься? У меня вот с Сашенькой с первого раза получилось».
Александр стоял в дверях спальни, прислонившись к косяку. Руки в карманах, взгляд прилип к узорному ковру, который мама подарила на новоселье. «Чтобы ноги не мёрзли, Сашенька». Он видел, как Ольга аккуратно кладёт в боковой карман чемодана зубную щётку — его подарок на прошлый день рождения, электрическую, с таймером. Она всегда жаловалась, что обычной чистит слишком быстро.
— Оль, — голос его сорвался на полуслове, стал сиплым. — Давай поговорим.
— Мы говорили, Саша. Три года говорим. — Она не оборачивалась, продолжая складывать. — Слова кончились. Остались только вещи. И они помещаются в один чемодан. Интересно, правда?
— Куда ты пойдёшь? — спросил он, и в его тоне прозвучала знакомая Ольге нота — не страх потерять её, а недоумение: как это она, такая тихая, может куда-то уйти?
— Сначала в отель. Потом найду квартиру. Деньги на первое время есть. Потом… посмотрим.
— Это из-за мамы? — Он произнёс это так, будто делал великое открытие. — Ну я же поговорю с ней! Скажу, чтобы она меньше лезла!
Ольга наконец обернулась. Лицо её было спокойным, почти отстранённым, только в уголках губ таилась усталая горечь.
— Ты будешь с ней «разговаривать», Саша? Как в прошлый раз, когда она принесла нам свои старые занавески, потому что мои ей не понравились? Ты сказал: «Мама, ну не надо», а потом повесил их в гостиной, потому что «она же старалась». Как в позапрошлый, когда она переставила всю посуду на кухне, потому что я «нерационально использую пространство»? Ты сказал: «Мама, Оля тут хозяйка», а потом неделю ел из тарелок, стоявших на новых местах. Ты с ней «разговариваешь» уже пять лет. Слова твои — как пули из пистолета, в котором нет пороха. Звук есть, а толку ноль.
Она щёлкнула замками чемодана. Звук был финальным, металлическим, не оставляющим сомнений.
— Я устала быть гостьей в собственном доме. Устала от того, что наш бюджет, наши планы на отпуск, даже цвет обоев в спальне — всё это предмет обсуждения и вердикта твоей матери. Устала от её взгляда на мой живот каждый раз, когда мы встречаемся. Устала оправдываться за выкидыш, как будто это моя вина. Я устала бороться за место твоей жены. Потому что это место в твоей жизни уже занято. И занято не мной.
Она взяла чемодан за ручку. Он показался Александру невероятно огромным, хотя был стандартным, среднего размера. В нём умещалась вся их совместная жизнь, вернее, то, что от неё осталось — её часть.
— Подожди, — бросился он вперёд, заслонив собой дверь. — Я… я всё исправлю. Я скажу маме, чтобы она больше не приходила без звонка. Чтобы не комментировала твою стряпню. Чтобы…
— Чтобы что, Саша? Чтобы она перестала быть твоей мамой? — Ольга покачала головой. — Она не изменится. Потому что ты не меняешься. Ты — её маленький Сашенька, который во всём её слушается. И я была готова мириться с этим, пока это касалось только нас двоих. Но я не хочу, чтобы в такой атмосфере росли мои дети. Если они вообще когда-нибудь будут. Я не хочу, чтобы мою дочь учили, что её место — на кухне, а сыну внушали, что мама всегда права, даже если она не права. Я не хочу этого для себя и не хочу для них.
Она попыталась обойти его, но он схватил её за руку. Рука была холодной.
— Я люблю тебя, — выдохнул он. И это была правда. Он любил её тихую улыбку, её упрямство в мелочах, её запах — кофе и грушевого мыла. Любил, но всегда ставил эту любовь на второе место. Потому что на первом был долг. Долг благодарного сына перед матерью-одиночкой, которая подняла его на ноги, отказывая себе во всём.
— Я знаю, — тихо сказала Ольга. — Но любви недостаточно, Саша. Нужно ещё уважение. И мужество защищать свою семью. Даже от самых близких. Особенно от самых близких. А у тебя этого мужества нет. Прости.
Она высвободила руку. В этот момент в квартире раздался звонок домофона. Резкий, настойчивый, знакомый до боли. Два длинных, три коротких. Сигнал Людмилы Петровны.
Александр вздрогнул, как щенок, услышав команду. Его глаза метнулись от Ольги к панели домофона в прихожей.
— Не открывай, — просто сказала Ольга. — Пусть звонит.
Но его ноги уже сами понесли его к трубке. Привычка, вбитая годами, оказалась сильнее воли.
— Сашенька, это я! Открой, я с пирожками! Руки заняты! — голос матери звучал бодро и властно.
Александр замер, сжимая трубку. Он видел спину Ольги. Она уже надела пальто, поправила шарф. Её рука снова легла на ручку чемодана.
— Мам… я… мы не можем сейчас, — пробормотал он.
— Что значит не можем? Я уже у подъезда! Дождь, я промокну! Открывай быстрее!
Ольга повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде не было ни упрёка, ни злости. Только пустота. И понимание. Понимание того, что сейчас произойдёт.
И в этот момент в Александре что-то перемололо, надломилось, перегорело. Он увидел не просто уходящую жену. Он увидел пустую квартиру, которая будет пахнуть не кофе и грушей, а одиночеством и мамиными пирожками с капустой. Увидел своё будущее — унылое, предсказуемое, под чутким руководством Людмилы Петровны. Увидел себя седовласым «Сашенькой», которого мама будет забирать из поликлиники и кормить манной кашей. И этот образ был настолько жалким и невыносимым, что его охватила волна такого острого, животного страха, какой он не испытывал никогда.
— НЕТ! — крикнул он в трубку. Не сказал, а именно крикнул. Голос сорвался, стал чужим, хриплым. — Мама, ты не войдёшь! Не сейчас и не потом! Уходи!
В трубке повисло гробовое молчание. Потом послышался шум, похожий на шипение.
— Сашенька, ты что, заболел? Открывай немедленно! Я тебе пирожков принесла, ты любишь с капустой!
— Мне НЕ НРАВЯТСЯ твои пирожки с капустой! — заорал Александр, и слезы брызнули у него из глаз. Он плакал от ярости, от бессилия, от накопившейся за тридцать лет боли. — Они всегда пересоленные, и тесто как резина! Я их ненавижу с детства, но ел, потому что ты старалась! Я ненавидел твою манную кашу с комками! Ненавидел эти шерстяные носки, в которых чесались ноги! Ненавидел, что ты выбирала мне друзей, кружки, институт, работу! Ненавидел, что ты пришла на моё первое свидание с Олей и сказала ей, что у неё слишком короткая юбка! Я ВСЮ ЖИЗНЬ ТЕБЯ НЕНАВИДЕЛ, МАМА! Но молчал! Потому что ты одна меня растила! Потому что ты отдавала мне последнее! Потому что я ДОЛЖЕН!
Он задыхался, слюна брызгала на микрофон. Ольга замерла, широко раскрыв глаза. Она никогда не слышала, чтобы он так кричал. Да и он сам не слышал.
В трубке было тихо. Потом раздался тихий, дрожащий голос:
— Сашенька… что с тобой? Это она тебя надоумила? Эта… твоя Ольга? Я же всегда только лучшее хотела…
— ЛУЧШЕЕ? — он захохотал, и этот смех был страшнее крика. — Ты хотела, чтобы я был твоей собственностью! Твоей игрушкой! Ты сломала мне жизнь, мама! И сейчас ты ломаешь мою семью! Мою настоящую семью! Ты видишь чемодан? Оля уходит. Навсегда. Из-за тебя. Из-за того, что я тряпка, который не может защитить свою жену от собственной матери!
— Пусть уходит! — вдруг взвизгнула в трубке Людмила Петровна, сбрасывая маску обиженной матери. — Найдёшь другую! Послушную! Которая будет меня уважать!
— Я НЕ ХОЧУ ДРУГУЮ! — ревел Александр, стуча кулаком по стене. — Я люблю её! Она — моя жена! Мой человек! А ты… ты с сегодняшнего дня для меня просто Людмила Петровна. Матерью ты перестала быть в тот момент, когда решила, что твой сын — это твоя вещь. Больше ты в эту квартиру не придёшь. Не позвонишь. Не напишешь. Если появишься — вызову полицию. Если продолжишь — подам в суд за вмешательство в личную жизнь. Всё. Точка.
Он не дал ей ответить, швырнул трубку домофона на место. Она отскочила и повисла на шнуре, раскачиваясь, как повешенный.
В квартире воцарилась тишина, оглушительная после крика. Александр стоял, прислонившись лбом к стене, и тяжело дышал. Всё тело тряслось. Он чувствовал себя одновременно опустошённым и… свободным. Как будто с него сняли тяжёлый, проржавевший панцирь, который он носил с детства.
Он услышал тихий звук. Обернулся. Ольга стояла на том же месте. Чемодан всё ещё был в её руке. Но в её глазах, таких пустых ещё минуту назад, что-то изменилось. Появилось недоумение. И проблеск… нет, не надежды ещё. Любопытства.
— Ты… — начала она и запнулась. — Ты никогда так не кричал.
— Я никогда так не чувствовал, — прошептал он. Голос был сорванным, сиплым. — Я думал, если я взорвусь, то умру. А я не умер. Я… я ожил.
Он сделал шаг к ней, потом ещё один. Ноги подкашивались.
— Оль, я не прошу тебя остаться сейчас. Я не имею права. Я разрушил всё своим молчанием. Но… дай мне шанс. Не как мужу. Как… как человеку, который только что родился. Которому нужно заново научиться всему. Ходить. Говорить. Дышать. Любить. Научиться быть мужем. Быть защитником. Быть твоим мужем.
Он упал на колени. Не для драмы, а потому что ноги больше не держали.
— Я не буду звонить маме. Я сменил номер телефона. Вернее, сделаю это завтра. Я продам эту квартиру. Мы купим другую. В другом районе. Или в другом городе. Куда захочешь ты. Мы поставим домофон без трубки. Или вообще без домофона. Я найду другую работу, если надо. Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё, чтобы ты дала мне шанс доказать, что я могу быть другим. Что я хочу быть другим. Только с тобой.
Ольга смотрела на него. Минуту. Две. Дождь стучал в окно. Висящая трубка домофона тихо позванивала о стену.
Она медленно, очень медленно поставила чемодан на пол. Не открывая его. Просто поставила.
— Встань, Саша. Не надо на коленях.
Он поднялся, пошатываясь.
— Я не остаюсь, — сказала она чётко. — Пока. Я всё ещё уезжаю в отель. Мне нужно время. Чтобы прийти в себя. Чтобы понять, был ли это истеричный срыв или… или это действительно тот перелом, которого я ждала пять лет.
Сердце его упало, но он кивнул.
— Но… — она сделала паузу. — Я не буду подавать на развод. Сразу. Я дам тебе… нам… время. Месяц. Три месяца. Чтобы посмотреть, что будет дальше. Чтобы увидеть, сможешь ли ты быть тем, кем был только что у домофона, каждый день. В мелочах. Не в истерике, а в спокойной, ежедневной твёрдости. Согласна?
Он мог только кивать, словно потеряв дар речи.
— И первое условие, — продолжала Ольга, и в её голосе зазвучали стальные нотки, которых он раньше не слышал. — Ты идешь к психологу. Одному. Потом, возможно, мы пойдём вместе. Чтобы разобраться в этом… во всём этом. Чтобы твоя мама не осталась монстром под кроватью, который будет вылезать каждые пять лет. Чтобы ты понял, где заканчивается её вина и начинается твоя ответственность. Согласен?
— Согласен, — немедленно ответил он.
— Второе. Мы продаём квартиру. И покупаем новую. На два этажа, с узкой лестницей, чтобы твоя мама, если вдруг, не смогла подняться со своим артритом. Шутка, — она слабо улыбнулась. — Просто в другом месте. Чтобы не было привязки.
— Сделаем.
— Третье. Ты находишь свою маму. Не для того, чтобы помириться. А чтобы сказать ей всё, что не договорил. Спокойно. Без крика. Установить границы. Раз и навсегда. И держать их. Даже если она будет плакать, давить на жалость, грозиться умереть. Это самое сложное. Ты сможешь?
Александр глубоко вдохнул. Представил мамины слёзы, её слова «я для тебя всё…», её возможный сердечный приступ. Старая паника попыталась поднять голову. Но он вспомнил пустоту в глазах Ольги. И чемодан.
— Смогу, — сказал он твёрдо. — Потому что иначе я потеряю тебя. А это — как потерять себя. Теперь я это понял.
Ольга смотрела на него долго. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда я поеду. Я позвоню тебе завтра. Чтобы узнать, как прошёл твой разговор с матерью. И чтобы дать тебе контакты психолога, которого я уже нашла. Я… готовилась к уходу основательно.
Она взяла чемодан. На этот раз он не пытался её остановить. Он проводил её до лифта. Молча. Когда дверь лифта закрылась, он вернулся в квартиру. Подошёл к окну. Увидел, как Ольга выходит из подъезда, садится в такси. Машина тронулась, скрылась за поворотом.
Он остался один. В тишине. И впервые за много лет эта тишина не была гнетущей. Она была… возможностью. Страшной, пугающей, но возможностью начать всё заново.
Он подошёл к висящей трубке домофона, аккуратно повесил её на место. Потом сел на пол в прихожей, спиной к двери, и закрыл глаза. Внутри всё ещё бушевала буря. Но в центре бури был странный, непривычный покой. Покой человека, который наконец-то сделал выбор. Не правильный или неправильный. Свой.
***
На следующий день Александр проснулся в шесть утра. Не от будильника, а потому что спал чутко, поверхностно. Первым делом он проверил телефон. Ни звонков от матери, ни сообщений. Было странно. Он привык, что после любой, даже мелкой ссоры, мама закидывала его десятками смс — то обиженных, то гневных, то примирительных. Тишина была пугающей. И одновременно — облегчающей.
Он выполнил своё первое обещание: пошёл в салон связи и сменил номер телефона. Старую сим-карту он не выбросил, а положил в конверт и убрал в ящик стола. «На память о прошлой жизни», — подумал с горькой иронией.
Вторым делом он зашёл в интернет, открыл сайт по поиску психологов и вбил имя, которое Ольга прислала ему ночью коротким сообщением: «Ирина Викторовна, специализация — созависимые отношения, выстраивание границ». Он записался на приём на послезавтра. Это было страшно. Признаться незнакомому человеку, что ты боишься собственной матери… Но страх потерять Ольгу оказался сильнее.
Потом он сел и написал матери письмо. Не смс, а длинное, обдуманное письмо на бумаге. Он писал о том, что любит её и благодарен за всё, что она сделала. Но что её любовь стала удушающей. Что он — взрослый мужчина, у которого есть своя семья, и эта семья должна быть на первом месте. Что он устанавливает правила: никаких визитов без приглашения, никаких советов, если о них не просят, никакого обсуждения Ольги и их семейной жизни. Что он будет звонить ей раз в неделю, по воскресеньям, и навещать раз в месяц. И что если эти правила будут нарушены, контакт будет сокращён ещё больше.
Он перечитывал письмо несколько раз. Каждая строчка давалась с трудом. Рука дрожала. В голове звучал мамин голос: «Неблагодарный! Я тебя рожала в муках!». Но он вспоминал глаза Ольги. И продолжал писать.
Вечером он отнёс письмо в мамин дом. Не зашёл внутрь, а опустил в почтовый ящик. Сердце колотилось так, будто он совершал ограбление. Он быстро ушёл, не оглядываясь.
На следующий день был приём у психолога. Ирина Викторовна оказалась женщиной лет пятидесяти с спокойным, внимательным взглядом. Разговор был тяжёлым. Александр рассказывал про детство, про то, как мама решала всё за него, как смеялась над его попытками протестовать, как плакала, когда он пытался отстаивать своё. Как он чувствовал себя предателем, когда хотел чего-то своего. Психолог слушала, кивала, задавала вопросы. Не осуждала, не давала советов, а помогала увидеть паттерны.
— Вы не виноваты в том, что стали таким, — сказала она в конце сессии. — Ребёнок приспосабливается, чтобы выжить. Но теперь вы взрослый. И ответственность за изменения — на вас.
Александр вышел от неё с чувством, будто его вывернули наизнанку и промыли. Было больно, но и светло.
Ольга позвонила вечером. Голос её был сдержанным, деловым.
— Ну? Как твой день?
— Я был у психолога, — сказал он. — И отнёс маме письмо.
— И? — в её голосе прозвучало лёгкое удивление. Видимо, она не ожидала, что он начнёт так быстро.
— И… пока тишина. Со стороны мамы. А у меня в голове — каша. Но… хорошая каша. Я начал её варить.
Ольга помолчала.
— Хорошо. Я рада. Позвони после следующего сеанса.
Она не сказала «скучаю» или «люблю». Но она позвонила. Для него сейчас этого было достаточно.
Тишина со стороны матери продлилась три дня. На четвёртый раздался звонок в дверь. Александр посмотрел в глазок. Людмила Петровна стояла на площадке. Без пирожков. Лицо было опухшим от слёз, но выражение — твёрдым. Он не открыл. Через дверь она сказала:
— Саша, я прочитала письмо. Я… я не знала, что тебе так плохо. Я… прости.
Он не ответил. Просто стоял за дверью, сжимая кулаки.
— Я выполню твои правила, — тихо сказала она. — Буду ждать звонка в воскресенье.
И ушла.
В это воскресенье Александр звонил ей ровно десять минут. Спросил о здоровье, о делах. Рассказал, что у него всё хорошо. Мама пыталась спросить про Ольгу, но он мягко, но твёрдо сказал: «Это не для обсуждения, мама». В трубке повисла пауза, потом она сказала: «Хорошо, сынок». В её голосе была неподдельная боль. И впервые Александр не почувствовал вины. Он почувствовал грусть. Грусть по тому, чего не было и уже не будет. По нормальным, здоровым отношениям.
Тем временем он и Ольга начали искать новую квартиру. Он продал старую через агентство, быстро, даже с небольшим убытком, лишь бы скорее. Они нашли новую — в новостройке на другом берегу реки, с огромными окнами и без истории. Ольга всё ещё жила в отеле, но они встречались, чтобы смотреть варианты, обсуждать ремонт. Их общение было осторожным, как у двух людей после землетрясения, которые проверяют, устоял ли мост между ними.
Как-то раз, после просмотра очередной квартиры, они зашли в кафе.
— Ты изменился, — неожиданно сказала Ольга, размешивая ложкой капучино.
— В какую сторону? — спросил он, боясь услышать ответ.
— Ты… перестал оправдываться. Раньше, если ты опаздывал на пять минут, ты начинал объяснять: пробки, начальник задержал, лифт сломался. Сейчас ты просто говоришь: «Прости, что задержался». И всё. И в глазах нет этой вечной вины.
Он задумался. Это было правдой. Он больше не чувствовал себя должным всему миру.
— Я начал понимать, — медленно сказал он, — что моя ценность — не в том, насколько я удобен для других. А в том, какой я есть.
Ольга кивнула. В её глазах впервые за много месяцев мелькнуло что-то похожее на нежность.
— Это хорошее понимание.
Прошло три месяца. Ольга всё ещё не вернулась. Но они виделись чаще. Ходили в кино, гуляли, просто сидели вместе в тишине. И эта тишина теперь не была тягостной. Она была мирной.
Однажды вечером, когда они красили стены в их новой, ещё пустой квартире, Ольга сказала:
— Я думаю, я готова вернуться. Не сейчас. Когда закончим ремонт. Когда здесь будет пахнуть не краской, а нами.
Александр опустил валик, смотря на неё. Сердце заколотилось.
— Правда?
— Правда. Ты сдержал слово. Ты меняешься. И я вижу, как это тяжело тебе даётся. Но ты не сдаёшься. И я… я верю, что у нас есть шанс.
Он подошёл к ней, взял за руки, испачканные краской.
— Я буду стараться каждый день. Чтобы ты никогда больше не захотела собрать чемодан.
— Чемодан я выбросила, — улыбнулась она. — Купила новый. Для наших будущих путешествий. Вдвоём.
Они закончили ремонт через месяц. Переезжали в новую квартиру в солнечный сентябрьский день. Когда внесли последнюю коробку, Александр закрыл дверь и повернулся к Ольге.
— Добро пожаловать домой, — сказал он.
— Домой, — повторила она.
Они стояли посреди пустой гостиной, держась за руки, и смотрели на свои отражения в огромном окне. Два человека, которые прошли через бурю и нашли друг друга на развалинах. Не прежних, а новых, более сильных.
В тот вечер, лёжа уже на новом диване под одним пледом, Ольга спросила:
— А как мама? Вы всё ещё общаетесь по воскресеньям?
— Да, — кивнул Александр. — Десять минут. Она пыталась пару раз нарушить границы — позвонить в среду, спросить про твоё здоровье. Я вежливо напомнил о правилах. Она обиделась, но приняла. Думаю, она тоже учится. Медленно, но учится.
— А ты? Ты ещё злишься на неё?
Он задумался.
— Нет. Жаль. Жаль, что всё так получилось. Жаль, что у нас не будет нормальных отношений матери и взрослого сына. Но злость прошла. Она съедала меня изнутри. Сейчас я просто… принимаю. Принимаю её такой, какая она есть. И держу дистанцию, которая нужна мне для счастья. Для нашего счастья.
Ольга прижалась к нему.
— Я горжусь тобой.
Этих слов он ждал, наверное, всю жизнь. Не от матери. От неё.
Прошёл год. Они отметили годовщину переезда в новую квартиру. Отношения с матерью оставались на том же уровне — редкие, контролируемые контакты. Иногда было тяжело, иногда хотелось всё бросить и побежать мириться по-старому. Но Александр держался. Он продолжал ходить к психологу, уже реже. Он научился распознавать манипуляции, отстаивать свои границы не с криком, а со спокойной уверенностью.
Однажды, в воскресенье, после очередного десятиминутного разговора с матерью, он положил трубку и обнял Ольгу, которая читала на диване.
— Что? — спросила она.
— Она спросила, не хотим ли мы с тобой приехать на обед в следующее воскресенье. Говорит, приготовит твой любимый вишнёвый пирог.
Ольга подняла на него глаза.
— И что ты ответил?
— Что мы подумаем и дадим ответ в среду. Если поедем, то только на два часа. И без обсуждения наших планов на детей.
Ольга улыбнулась.
— Мудро. А ты хочешь поехать?
Он задумался.
— Не знаю. Боюсь, что старые демоны проснутся. Но… может, стоит попробовать? Под нашими условиями.
— Давай попробуем, — сказала Ольга. — Вдвоём. Как команда.
В следующее воскресенье они поехали. Обед прошёл на удивление спокойно. Людмила Петровна была сдержанна, почти застенчива. Она не давала советов, не лезла с расспросами. Просто накормила их пирогом (который, к слову, был вполне съедобным) и рассказывала о своих огородичных делах. Когда через два часа Александр сказал, что им пора, она только кивнула.
— Хорошо, сынок. Спасибо, что приехали. Олечка, спасибо.
На пороге она вдруг сказала, глядя в пол:
— Вы… вы хорошая пара. Я рада за вас.
Это было так непохоже на старую Людмилу Петровну, что Александр растерялся. Он просто кивнул и ушёл.
В машине он долго молчал.
— Ты в порядке? — спросила Ольга.
— Да, — сказал он. — Просто… странно. Как будто увидел другого человека. Не ту маму, которую боялся. А просто… пожилую женщину, которая одинока и которая, возможно, тоже что-то поняла.
— Люди могут меняться, — тихо сказала Ольга. — Если им дать шанс и твёрдые границы.
Ещё через полгода Ольга снова забеременела. Они не говорили об этом матери до четвёртого месяца, когда прошли все опасные сроки. Когда Александр позвонил и сообщил новость, в трубке сначала была тишина, потом тихий плач.
— Спасибо, что сказал, — прошептала мать. — Я… я очень счастлива за вас. Поздравляю.
И всё. Ни советов, ни вопросов, ни «я же говорила». Просто поздравления.
Когда родилась дочь, они назвали её Анна. Людмила Петровна приехала в больницу с крошечным вязаным пледом. Она постояла у кроватки, посмотрела на внучку, и на её глазах выступили слёзы.
— Красивая, — сказала она. — Будьте счастливы.
И ушла, не задерживаясь.
Отношения не стали близкими. Они оставались дистанцированными, но уважительными. Людмила Петровна видела Анну раз в месяц, под присмотром Александра и Ольги, дарила скромные подарки, не навязывала своё мнение. Это было не идеально, но это работало.
