Овдовев, я перестала ощущать время. Каждый день, неделя, месяц сливались в серую, беззвучную массу, где не было ни прошлого, ни будущего — только бесконечное, мучительное настоящее. Андрей ушел внезапно, оторвав от меня половину души, половину мира. Мы мечтали о детях, строили планы на дачу, хотели поехать на Байкал следующей осенью. А вместо этого я получила похоронку, пустой взгляд его матери на поминках и тикающие в пустой квартире часы, отмеряющие время, которое больше не имело смысла.
Город с его навязчивым шумом, чужими лицами и памятью на каждом углу стал невыносимым пыткой. Здесь все напоминало о нем: любимый кофейник в «Уголке» на Ленина, скамейка в парке, где мы целовались под первым снегом, кинотеатр «Родина», где он смеялся так громко, что на него шикали. Я не могла дышать этим воздухом, пропитанным призраками наших «завтра», которые так и не наступили.
От безысходности, от полного истощения души, я уехала. Просто взяла минимум вещей, кота Маркиза, написала заявление на отпуск за свой счет и села в электричку, уходящую в глушь. Цель была одна — старый дом в деревне Чистое, который остался от бабушки. Чтобы просто исчезнуть. Перестать быть.
Дом встретил меня скрипом половиц и запахом прошлого — сухих трав, печной золы и немой, всепоглощающей тишины. Бабушка умерла десять лет назад, и с тех пор сюда лишь изредка наведывались дачники. Стекло в окнах было мутным, в углах паутина колыхалась от сквозняка, но стены, сложенные еще моим прадедом из мощных сосновых бревен, стояли крепко. Я вымыла полы, протопила печь, расставила на полках немногие привезенные книги. И поселилась в этой тишине, как в коконе.
Я жила на автопилоте: принести дров из сарая, наколоть, затопить печь, вскипятить чай в старом эмалированном чайнике, съесть кусок хлеба с консервами. И — бесконечный, неподвижный взгляд в заиндевевшее окно, на засыпанные снегом поля и темный лес на горизонте. Я не читала, не включала радио, не звонила никому. Маркиз, толстый рыжий кот, сначала беспокойно бродил по дому, а потом смирился и целыми днями спал на печке, изредка поглядывая на меня желтыми, ничего не понимающими глазами. Сердце, казалось, навсегда покрылось толстой коркой льда. Месяц прошел, как один долгий, туманный, безликий день. Я медленно превращалась в часть этого дома, в еще один предмет мебели, застывший в ожидании, которого не было.
А потом, ровно через тридцать два дня после моего приезда, я проснулась. Не от тишины — от ее нарушения. Была глубокая ночь, за окном выла вьюга, заметая следы мира. И сквозь вой ветра и скрип старых стропил мне послышался другой звук. Плач. Настоящий, жалобный, живой, человеческий. Я лежала с открытыми глазами в темноте, прислушиваясь. «Снится», — подумала я тупо. Ведь я так тосковала по утраченному, так мечтала когда-то о ребенке, что мой израненный мозг начал производить призраков. Я даже закрыла глаза, пытаясь прогнать наваждение.
Но плач не стихал. Он усиливался. Настойчивый, пронзительный, полный отчаяния и холода. Это был не кошачий крик, не скрип дерева. Это был плач младенца. В сердце, скованном льдом, что-то дрогнуло, издало тихий тревожный щелчок. Адреналин, забытое за месяц островывание, ударил в виски. Я резко села на кровати. Маркиз на печке насторожился и глухо прорычал.
«Бред. Полный бред. Кто принесет ребенка в такую глушь, в такую ночь?»
Но ноги уже сами несли меня. Я накинула на ночнушку бабушкино старое стеганое пальто, натянуло валенки и, взяв фонарик с шатким, умирающим аккумулятором, вышла в сени. Ледяной воздух обжег легкие. Фонарь выхватил из тьмы знакомое крыльцо, занесенное снегом. И тогда я увидела.
На самом крыльце, прямо перед дверью, в старой плетеной корзине из-под дров, лежал сверток. Из него, красный от крика, сжав крошечные кулачки, высовывалось личико. Ребенок. Совсем младенец, завернутый в потрепанное, но чистое розовое одеяло, поверх которого была накинута мужская телогрейка. Рядом с корзиной лежала пластиковая бутылка с соской, наполненная чем-то белым — смесью или сцеженным молоком, уже почти замерзшим. И записка, наскоро нацарапанная синей шариковой ручкой на обрывке газеты: «Прости. Не могу. Спаси его. Он хороший».
Мир, который сузился до точки моей собственной боли, вдруг с грохотом разверзся. Все чувства, все инстинкты, задавленные горем, прорвались наружу. Я не думала. Руки сами, помимо воли, потянулись к этому комочку холода и жизни. Я взяла его, прижала к себе, занесла в дом, в тепло, к печке. Он весил совсем ничего. Он тут же умолк, уткнувшись холодным носиком в складки моего пальто, доверчивый и беззащитный. Его дыхание было частым, поверхностным.
В доме началась суматоха. Паника, страх, непонимание — все смешалось в голове. «Что делать? Кто? Зачем? Милиция? Больница?» Но сквозь этот хаос мыслей пробивалось что-то забытое, глубокое, древнее — острое, жгучее чувство ответственности. Животный материнский инстинкт, который никогда не был востребован, проснулся и заревел во мне громче всякой логики.
Чужой? Нет. Он был тут один. Брошенный. И я — тоже одна. Брошенная судьбой. И мы оба оказались в этой точке вселенной, в этой заснеженной глуши, лицом к лицу с холодом и смертью. Он был так мал. Его жизнь теплилась, как слабый огонек, и я интуитивно поняла, что обязана ее защитить. Не ради закона, не ради морали — ради самого факта этой хрупкой жизни.
Я разожгла печь посильнее, завернула ребенка в свой теплый шерстяной платок, попыталась отогреть бутылку. Молоко внутри уже свернулось. «Черт!» Я бросилась к своим скудным запасам. Овсянка. Можно сделать жидкую овсяную кашу на воде, процедить. Руки тряслись, но движения были точными, быстрыми. Я нашла в бабушкином сундуке старые, выстиранные до мягкости пеленки, подушки. Соорудила нечто вроде колыбели в корзине, застелив ее одеялами.
Он пил теплую овсяную воду жадно, с жалобными всхлипами. Потом заснул, сжав крошечные пальцы вокруг моего. Я сидела рядом на полу, смотрела на него и не могла поверить. Это было чудо. Странное, страшное, но чудо. Я назвала его Сашей в ту же ночь, про себя. Не знала, как его звали на самом деле, да это уже и не имело значения. В этот миг, в этой комнате, он стал моим Сашей. Моим спасением и моей ношей.
Рассвет застал меня бодрствующей. Ребенок спал. Вьюга утихла. Мир за окном был чист, безмятежен и абсолютно безмолвен, как будто ничего не случилось. Как будто ангел или призрак не оставил на моем пороге самое ценное и самое хрупкое сокровище.
Утром, когда стало совсем светло, я завернула Сашу потеплее и, взяв его на руки, пошла через снежную целину к соседям. Ближайший дом был через поле, в полукилометре. Там жила Агафья Степановна, местная медсестра на пенсии, бабка суровая, но золотые руки.
Она открыла дверь, увидела меня с ребенком на руках, и ее морщинистое лицо не выразило ни капли удивления.
—Заноси, замерзнет, — бросила она хриплым голосом и посторонилась.
В теплой, пропахшей лекарствами и пирогами избе, я, запинаясь, рассказала все. Агафья Степановна молча развернула Сашу, осмотрела его быстрыми, опытными руками, послушала дыхание.
—Месяц, не больше, — вынесла вердикт. — Здоровый, крепкий. Замерз, конечно, но ты вовремя забрала. Голодный был страшно. Кто подкинул?
—Не знаю. Записка вот.
Агафья взяла обрывок газеты,посмотрела, сморщила нос.
—Чужая. Не здешняя. «Районная правда» из-за реки, в райцентре печатают. Значит, не наша. Приезжая. Девка, наверное. Испугалась, дура. Или обстоятельства такие... — Она посмотрела на меня пристально. — Что делать-то будешь?
—Не знаю, — честно призналась я. — Вызвать милицию?
—Вызовешь — заберут. В приют. А там... — она махнула рукой, и в этом жесте была вся горькая крестьянская мудрость. — И тебя таскаться заставит, показания давать, бумаги. Ребенка нервировать.
—А что же делать?
—А ты хочешь его оставить? — спросила Агафья прямо, глядя мне в глаза.
Я посмотрела на Сашу, который, согревшись, спал у нее на коленях. Его ресницы лежали на щеках темными полумесяцами. Во рту что-то сосал во сне. И что-то в моей душе, глубоко и безоговорочно, сказало «да».
—Не могу я его отдать, — тихо сказала я. — Он же... он мой теперь.
Агафья кивнула,будто ожидала этого.
—Ну, раз так... Живи пока. Я помогу. Молока козьего принесу, у меня Зорька окотилась недавно. Пеленок, распашонок дам, у меня внуки выросли, все берегу. А там видно будет. Если кто спросит — скажем, племянник твой из города на время приехал, мать заболела. Деревня у нас маленькая, все друг друга знают. Покроем.
Так началась наша странная, подпольная жизнь. Первые дни пролетели в суматоге и бессонных ночах. Агафья Степановна стала моим ангелом-хранителем и строгим наставником. Она принесла козье молоко, показала, как его кипятить и разбавлять, как купать ребенка в травах, как пеленать не туго. Она притащила целый сундук детских вещей, пахнущих лавандой и нафталином. Деревня, как и предсказывала Агафья, приняла версию о «племяннике». Соседки заходили, приносили то творожку, то яиц, то вязаные носочки, смотрели на Сашу и цокали языками: «Бедняжка, мать-то в больнице, небось скучает». Я молча кивала, а внутри замирала от страха и неловкости перед этой всеобщей, искренней добротой, построенной на лжи.
И случилось чудо, которое я не могла предвидеть. Заботясь о Саше, я незаметно для себя перестала замечать, как забочусь и о себе. Чтобы у него было молоко, я стала регулярно есть, варить себе каши, пить чай с молоком, как советовала Агафья. Чтобы ему было тепло, я топила печь два раза в день, следила за температурой в доме. Чтобы он видел солнце и дышал свежим воздухом, я каждое утро, если не было мороза, распахивала окна, а потом выносила его на крыльцо, завернутого в полушубок, и мы вместе смотрели на снег, на ворон, на проходящую мимо корову. Моя жизнь, которая остановилась, снова обрела ритм. Не мой — его. Кормление, сон, прогулка, купание. Этот ритм был прост, понятен и жизненно необходим.
Лед в моей груди начал таять. Сначала медленно, с неохотным скрипом. Первый раз я почувствовала это, когда Саша, наевшись и будучи сухим, впервые не заплакал, а просто лежал в своей корзине и смотрел на висевшую над ним гирлянду из лоскутков, которую я соорудила. Его взгляд был таким осознанным, таким полным безмолвного удивления перед миром, что у меня к горлу подкатил ком. Потом он впервые улыбнулся. Не во сне, а именно мне, когда я склонилась над ним. Эта беззубая, неловкая улыбка растаяла очередную глыбу льда, и я впервые за много месяцев заплакала не от горя, а от чего-то теплого и щемящего, что пробивалось сквозь толщу боли. Его доверчивые пальцы, вцепившиеся в мой палец во время кормления, стали новой, прочной пуповиной, соединившей меня с жизнью. Он держался за меня, и я понимала, что не могу упасть, не могу сдаться — потому что он держится.
Я не искала его мать. Страх, что ее найдут и отнимут Сашу, был сильнее любопытства и даже справедливости. Агафья поддержала меня в этом.
—Если бросила, значит, причины были тяжкие, — говорила она, качая на руках Сашу, который обожал ее скрипучий голос. — Может, сама ребенок. Может, муж тиран. Может, родители выгнали. Найдешь ее — что дальше? Вернешь ребенка в несчастье? Или сама в тюрьму сядешь за укрывательство? Нет, пусть живет. Он твой теперь по праву сердца. А бумаги... бумаги мы как-нибудь.
«Бумаги» были самым страшным призраком. Саша не существовал официально. У меня не было на него документов. Я не могла пойти к врачу в поликлинику (Агафья сама его осматривала), не могла получать пособие, не могла в будущем отдать его в сад и школу. Эта проблема висела над нами дамокловым мечом. Мы с Агафьей шептались по вечерам, придумывая невероятные планы: усыновить через знакомого юриста, купить фальшивое свидетельство о рождении, уехать в другой город и начать жизнь с чистого листа. Пока что мы жили сегодняшним днем.
Саша рос. К весне он уже уверенно держал головку, гулил, пытался переворачиваться. Дом преобразился. Вместо гнетущей тишины его наполнили звуки: бульканье кипящего молока, мои колыбельные (я пела их тихо, стесняясь самого себя), его смех, требовательный плач, гуление. На полках появились баночки с питанием, которые привозил из райцентра сын Агафьи, присыпанные пакетики с травами для купания. Я сшила ему из старой занавески яркий балдахин над корзинкой. Жизнь, которую я считала законченной, просто ждала, чтобы я освободила в ней место для двоих.
Пришла весна. Снег сошел, обнажив черную, дышащую землю. На проталинах зазеленела первая трава, с юга вернулись грачи. Я стала выносить Сашу во двор, сажала его в самодельную коляску из плетеной корзины на колесиках от старой тачки, и мы гуляли по еще грязным деревенским улицам. Соседи улыбались, махали рукой. «Растет ваш племянничек! Ох, и красивый же! Весь в тетю!» Я улыбалась в ответ, а внутри сжималось от этой игры и одновременно распирало от странной, гордой радости.
Однажды, в теплый майский день, когда Саша спал в коляске под вишней, уже покрытой белым кружевом цветов, а я полола грядки с будущей зеленью, ко мне подошла Агафья. Лицо у нее было серьезное.
—Была тут одна, — тихо сказала она, оглядываясь. — Девушка. Не местная, видно сразу. Робкая такая, глаза испуганные. Спрашивала про тебя. Говорит, слышала, тут молодая женщина одна с ребенком живет. Хотела посмотреть.
Ледяная рука сжала мое сердце.
—И что ты?
—Что я, дура? Сказала, что ты в город уехала, к врачу с ребенком. На неделю. Она постояла, постояла, заплакала даже тихонько, потом ушла. К автобусной остановке. — Агафья положила свою грубую, узловатую руку на мою. — Не бойся. Не вернется. Пришла убедиться, что живой, что здоров. И убедилась. Теперь совесть ее, если она есть, может быть спокойна. Она отдала его в хорошие руки.
Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Вечером, укачивая Сашу, я смотрела на его лицо в свете керосиновой лампы и думала о той девушке. Была ли это она? Юная, испуганная, с глазами полными слез? Или кто-то другой, кто знал тайну? Я не чувствовала гнева. Только бесконечную, щемящую жалость. К ней. К себе прежней. К Андрею, который так и не увидел этого чуда. И я шептала в полутьму, адресуя эти слова невидимому призраку на краю нашего мира: «Не бойся. Я сберегу его. Любить буду. Для нас обеих. Живи спокойно. И прости меня, если можешь».
Он спас меня. Этот крик на пороге в морозную ночь стал не концом, а криком начала. Начала новой, непредсказуемой, трудной, но настоящей истории. Моя безысходность нашла свой выход не в бегстве от жизни, а в том, чтобы открыть дверь и впустить ее в самом неожиданном, самом требовательном обличье. Я приехала сюда, чтобы умереть. А вместо этого дала жизнь — ему. И он вернул ее — мне.
Теперь по утрам я просыпаюсь не от тишины. Я просыпаюсь от его счастливого гуления в соседней комнате, куда я уже переставила его колыбель. И понимаю, что иногда надежда приходит не тихим светом, а громким, требовательным плачем. И спасение обретается не в поисках утраченного счастья, а в принятии неожиданно подаренной, страшной и прекрасной ответственности. Мое сердце, разбитое на осколки, научилось биться снова. Оно стучит теперь для двоих. И этого достаточно. Больше чем достаточно.