«Мама, это тот самый злой дядя?» — спросил шестилетний Лео, дрожа от холода. Этторе же узнал в бездомной женщине ту самую сотрудницу, которую уволили с его молчаливого согласия. И теперь его сын протягивал ей рождественское печенье.
Утро 23 декабря в доме на виа Москова пахло корицей и апельсиновой цедрой. Этторе Моретти, мужчина 35 лет с мягкими чертами лица и слегка седеющими каштановыми волосами, поправлял гирлянду на ёлке, когда его сын Томмазо залез на стремянку с хрупкой стеклянной звездой в руках. Томмазо был живым семилетним мальчуганом с большими тёмными глазами и заразительной улыбкой.
— Папа, сюда?
— Да, сынок, — ответил Этторе, но взгляд его скользнул мимо, к окну. Он вспомнил, как Леонора всегда говорила, что звезда должна висеть чуть левее — «чтобы свет из окна попадал на неё утром».
— Мама бы так повесила? — спросил Томмазо, будто прочитав его мысли.
— Мама всегда знала, как лучше, — Этторе помог сыну спуститься. — А ты становишься на неё всё больше похож.
Когда они закончили вешать украшения, Томмазо включил «Тихую ночь» — любимую мелодию Леоноры. Этторе смотрел, как мальчик расставляет фигурки в вертепе, и думал о странной игре памяти: он мог вспомнить каждый рецепт жены, но забывал лица коллег, с которыми работал годами. Особенно тех, кого давно не видел.
Томмазо же болтал о чём-то своём: о вертепе, об игрушках, потом вдруг задумался и выдал:
— Знаешь, что сказала учительница перед каникулами? Что Рождество становится прекраснее, когда его делишь с другими людьми.
— Ну, она, конечно же, правильно вам сказала, — ответил Этторе с чуть снисходительной улыбкой.
— Папа, а если мы встретим кого-то, кому нужна помощь, мы поможем?
— Конечно, — автоматически ответил Этторе.
— Даже если это будет сложно?
— Что значит «сложно»?
— Ну… если этот человек будет недобрым, сердитым. Или не захочет помощи.
Этторе улыбнулся.
— Тогда, наверное, помощь нужна ещё больше.
Он не знал, что через несколько часов эти слова обернутся против него.
***
На следующее утро они шли по заснеженной виа Брера, и Томмазо нёс маленький пакет с лишними рождественскими печеньями — «на случай, если встретим голодного». Этторе думал о работе: в январе предстояло увольнять ещё двух сотрудников. Он ненавидел эти планёрки. Всегда искал причины не являться на них. Но не всегда получалось.
Этторе работал IT-инженером в небольшой миланской компании, разрабатывающей программное обеспечение для школ. Эта работа позволяла ему иметь гибкий график и проводить много времени с Томмазо. Начальство ценило его, с ним постоянно советовались даже в вопросах, которые выходили за рамки его сферы ответственности
— Папа, смотри! — Томмазо дёрнул его за рукав.
В глубине проходной арки, на мокром картоне, сидела женщина, прикрывая собой мальчика лет шести. Этторе замедлил шаг. Что-то в её позе — не сгорбленной, а прямой, несмотря на всё, — показалось знакомым.
— Подожди здесь, — сказал он сыну и сделал шаг вперёд.
Женщина подняла голову. Глаза её, серые и холодные, сузились. Этторе почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Сузанна? — вырвалось у него.
Она не ответила.Только медленно встала, отряхивая потрёпанное пальто.
— Бруни, — поправила она ледяным тоном. — Моя фамилия Бруни. Вы, наверное, путаете меня с кем-то из ваших… бывших знакомых.
Он замер. Да, Сузанна Бруни. Отдел документации. Её уволили полтора года назад — «сокращение штата». Он тогда подписал бумаги, особенно не вникая и даже не глядя. У него самого умирала в больнице Леонора, и он ходил как в тумане.
— Я… мы можем вам помочь, — пробормотал он.
— Спасибо, не надо, — она отвела взгляд, но её руки дрожали. — Мы справимся.
— Мам, холодно, — прошептал мальчик, пряча лицо в её куртку.
Томмазо, не выдержав, подбежал и протянул пакет с печеньем.
— Вот, возьмите! Мы сами пекли.
Сузанна посмотрела на его лицо — открытое, беззащитное — и что-то в ней дрогнуло.
— Спасибо, — тихо сказала она, беря пакет. — Ты добрый мальчик.
— Пойдёмте с нами, — снова начал Этторе. — Отогреетесь, поужинаете, расскажите всё, и мы что-нибудь придумаем.
— Не могу.
— Почему?
Она посмотрела на него прямо, и в её взгляде была такая ярость, что он отступил на шаг.
— Потому что я не хочу быть ещё одним вашим «случаем благотворительности», синьор Моретти. Вы уже однажды сделали для меня «как лучше». Хватит.
Томмазо не понимал, о чём речь, но чувствовал напряжение.
— Папа, она тебя знает?
Сузанна засмеялась — отрывисто, безрадостно.
— О, да. Мы работали вместе. Твой папа был тем, кто подписал моё увольнение, когда я одна воспитывала Леонардо. — Она обняла сына. — Сказал, что «компания переживает трудные времена». А через месяц наняли нового — молодого, без детей.
Этторе не бросился объяснять, что всё было не совсем так, что он в действительности ничего не подписывал и не был тем, кто принимал окончательное решение. Он знал, что мог бы, пожалуй, повлиять на это решение тогда. Наверняка мог бы…
***
Они всё-таки пошли к нему — не из-за его уговоров, а потому что маленький Лео начал плакать от холода, и Сузанна сдалась. Молча шли по снегу, и Этторе чувствовал её взгляд в спину — тяжёлый, как камень.
В тёплой прихожей Сузанна остановилась, глядя на сияющую ёлку, на вертеп, на фотографию Леоноры на комоде. Лицо её напряглось.
— Теперь вы довольны? — тихо спросила она. — Видите, до чего я дошла?
— Я же не хотел…
— Не надо оправдываться, — она махнула рукой. — Я устала. Просто дайте нам погреться, и мы уйдём.
Томмазо увёл Леонардо в свою комнату показывать игрушки. Этторе молча поставил чайник. Сузанна стояла у окна, спиной к нему.
— Я тогда просила вас о встрече, — сказала она без обвинений, просто констатируя факт. — Хотела объяснить, что мне некуда идти. Вы даже не ответили.
— Леонора умирала, — выдохнул он. — Я… я не мог думать ни о чём другом.
— Я знаю. Мне сказали. И я даже жалела вас тогда. Но знаете что? — она обернулась, и слёз в её глазах не было, только усталость. — У меня тоже не было выбора. А у вас он был.
***
За ужином царило неловкое молчание. Только мальчики болтали без умолку, как будто знали друг друга сто лет.
— А у тебя есть папа? — спросил Томмазо.
Леонардо покачал головой.
— Он ушёл, когда я был маленький.
— А у меня больше нет мамы. Но папа говорит, она стала звездой и смотрит на нас.
— Моя мама тоже могла бы стать звездой, — серьёзно сказал Леонардо. — Она очень умная. Просто… звёздам иногда негде жить.
Сузанна опустила глаза. Этторе откашлялся.
— Сузанна, я… я могу поговорить с HR. Возможно, найдётся место…
— Не надо, — она прервала его. — Я не хочу возвращаться туда. Если уж хотите помогать — дайте номер, куда можно обратиться по поводу работы. Любой. Хоть уборщицы, лишь бы было на что снимать дешёвую комнату на окраине.
— Хорошо, — он кивнул. — Хорошо.
Позже, уложив детей, они остались на кухне. Сузанна мыла посуду, он вытирал.
— Вы знаете, что самое обидное? — сказала она, не глядя на него. — Я не злюсь из-за работы. Работу можно найти. Я злюсь, потому что вы даже не посмотрели на меня тогда. Как на пустое место.
— Я не…
— Не оправдывайтесь. Просто признайте.
Он замолчал. Признать было нечего — она была права.
— Я признаю, — тихо сказал он. — И мне жаль.
Она поставила последнюю тарелку.
— Что ж… спасибо за сегодня. Для Леонардо это было важно.
Она не сказала, что простила его. Возможно потому, что уже и нечего было прощать. Во всяком случае, в её голосе не было больше той ледяной ярости — только усталая горечь, с которой, возможно, можно было как-то жить.
***
Утром 25 декабря Сузанна собрала их немногочисленные вещи. Леонардо обнимал на прощанье подаренного Томмазо робота — того самого, любимого.
— Вы можете остаться, — снова сказал Этторе. — Пока не найдёте что-то.
— Нет, — она покачала головой. — Это совершенно не годится. Вы не беспокойтесь о нас. Обращусь в один из приютов или опять буду доставать социальные службы — что-нибудь найду.
Они стояли в дверях, и между ними опять висело неловкое молчание, полное всего несказанного.
— Сузанна, — начал он.
— Не надо, — она улыбнулась — впервые за эти сутки, и это была не та светлая улыбка, что он помнил у неё раньше, а что-то более сложное, взрослое. — Вы приютили нас в это Рождество — спасибо вам за это. Вы дали несколько телефонов и адресов — огромное спасибо. А пока что давайте просто… сделаем паузу.
— Конечно. Но, возможно, когда-нибудь Леонардо захочет поиграть с Томмазо, — высказал Этторе свою совершенно спонтанную мысль. — Тогда мы будем снова вам рады.
— Благодарю, — ответила она.
Они ушли. Этторе закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В доме пахло выпечкой с пряностями и следами чужих людей, которые вот-вот растворятся среди улиц и площадей рождественского Милана. Он подошёл к окну — увидел, как Сузанна и Леонардо идут по снегу, держась за руки. Они не оглядывались.
Томмазо подошёл и молча взял его за руку.
— Они ещё придут?
— Не знаю, сынок. Надеюсь, что да.
— Мне кажется, она всё ещё злится на тебя.
— Да, наверное. И имеет право.
— Но ты же помог.
— Иногда помощи мало, — Этторе вздохнул. — Иногда нужно просто… быть честным. Даже если это больно.
Он посмотрел на фотографию Леоноры. Она улыбалась снимку, и ему вдруг показалось, что в её улыбке было понимание — того, что жизнь сложнее рождественских открыток, что прощение не падает с неба как снег, а иногда его приходится собирать по крупицам, день за днём.
А за окном шёл снег — чистый, холодный, стирающий следы.