— Опять ужинать собралась? — голос из-за плеча, тёплый, будто заботливый, но каждый раз как иголка под кожу.
Марина вздрогнула, опустила ложку в кастрюлю. Борщ остывал, красноватая пленка на поверхности дрожала.
— А что, нельзя? — она старалась улыбнуться, но вышло криво.
— Да я так... спрашиваю, — свекровь поджала губы, глядя с прищуром. — Просто думаю, может, тебе хватит и салатика. Смотри, милочка, ты всё округляешься. Давление потом у молодых повышается. Женщина должна следить за собой.
Марина медленно закрыла крышку. На кухне пахло чесноком, варёной свёклой, и ещё — раздражением. Она слышала это каждый день. Про «заботу». Про давление. Про то, как «сыну приятно, когда жена стройная».
— Спасибо, я учту, — тихо сказала она.
Свекровь довольно кивнула и достала из хлебницы ломтик.
— Вот, и хлебушек белый лучше не ешь. После сорока обмен замедляется. Я вот ем только чёрный, и ничего, держусь. А вот у тебя уже щёчки появились. Прелесть, конечно, но...
Марина повернулась к окну. За стеклом — серое небо и моросящий дождь. Капли стекали по стеклу, словно кто-то тихо плакал.
— Всё, я пошла, — сказала она, снимая фартук.
— Куда это ты? — насторожилась свекровь.
— В магазин.
— Опять? У нас всё есть.
— У меня нервы, вот что у нас есть, — подумала Марина. Но вслух сказала:
— Просто прогуляться.
В подъезде пахло сыростью. Половицы у старого лифта скрипнули, когда она спускалась. Замок заедал — она толкнула дверь плечом. На улице ветер, зонт снова сломался в самый неподходящий момент.
*Каждый день одно и то же.*
Как будто живёшь под микроскопом.
Вечером муж пришёл в привычной усталости. Упал на диван, включил телевизор.
— Мам, борщ вкусный? — спросила Марина почти машинально.
— Как всегда, чуть пересолила. Но ничего, поем. А тебе, сыночек, лучше бы я отдельно приготовила, без картошки, — с улыбкой сказала свекровь. — Нам-то мужикам важно форму держать.
Муж промычал что-то, не вслушиваясь.
Марина отвернулась к плите, плечи напряглись. Ей хотелось бросить полотенце и закричать. Но она сдержалась.
*Опять будет вечер молчания.*
Днём она встретила соседку у почтовых ящиков. Та, полноватая, в ярком шарфе, ехидно подмигнула:
— Смотрю, ты с матерью мужа ладишь. Повезло, что она спокойная.
Марина прыснула.
— Если бы ты знала.
Соседка прищурилась.
— А чего терпишь-то? Я бы уже сказала пару слов.
— А толку? — отмахнулась Марина. — Муж всё равно встанет на её сторону. Она для него — святое.
Соседка вздохнула.
— Твоя свекровь хоть что-то делает?
— Делает. Считает мои порции, — усмехнулась Марина и пошла к лифту.
Вечером свекровь сидела в кресле с телефоном.
— Сегодня читала статью, — начала она без предисловия. — Там писали, что если женщина поправляется после сорока, у неё с гормонами проблемы. Ты бы сходила, проверилась. Ради семьи.
Марина с собой боролась.
— А может, просто оставите меня в покое?
Свекровь округлила глаза.
— Господи, я же из добрых побуждений! Кто, если не я, тебе скажет правду?
Где-то в глубине гостиной тикали часы.
— Вот именно, — тихо ответила Марина. — Никто. Больше. Не скажет.
Муж мельком глянул из-за газеты.
— Мам, да ладно тебе, не начинай.
— Я и не начинаю. Просто беспокоюсь!
Марина вышла из комнаты, чувствуя, как грудь сдавило. В ванной включила воду, чтоб не слышать звуков телевизора. В зеркале — усталое лицо. Без злости, без слёз. Только тихое неприятие.
*Как долго это будет продолжаться?*
На следующий день она решила не завтракать. Посмотрела на остывший борщ, на хлеб, и застучала ложкой по краю тарелки.
— Не ем сегодня, — сказала.
— Вот и правильно! — оживилась свекровь. — Поголодаешь чуток — живот уйдёт.
Марина посмотрела на неё так, что та осеклась.
— Вы правда думаете, я это ради живота? — спросила Марина спокойно.
Свекровь не нашлась, что сказать.
Потом проворчала:
— Уж нельзя и слова сказать...
Марина взяла сумку и вышла на улицу. Шёл снег с дождём, холодный, липкий. На обуви — грязь. На душе — каша.
*Хоть бы кто понял, что я не толстая. Я просто уставшая.*
К вечеру свекровь устроила сцену.
— Ты теперь даже не разговариваешь, обиделась?
Марина молчала.
— Я, между прочим, стараюсь, чтобы в доме порядок был. А тебе всё не так.
— А вы хоть раз спросили, что мне нужно? — спокойно спросила Марина.
Свекровь усмехнулась:
— Молодёжь нынче нежная пошла. Всё им — "я чувствую", "я хочу". А у нас раньше как — молча жили, работали. Не ныл никто. Поэтому семьи были крепкие.
Марина кивнула.
— Крепкие — потому что все молчали, да?
Комната наполнилась натянутой тишиной. Телевизор шипел рекламой. В углу тикали часы.
Муж снова сидел, как заслон.
— Девочки, вы что опять?
— Мамочка твоя говорит, я поправилась, — сказала Марина. — Каждый день говорит.
Он нахмурился.
— Ну не придумывай, она ж шутит.
— Шутит, — усмехнулась Марина. — Только каждый раз одинаково.
Она встала. Подошла к окну. С улицы тянуло сквозняком.
— Меня уже тошнит от этих шуток, — тихо сказала она.
Свекровь фыркнула.
— Да ладно, не преувеличивай.
Марина обернулась.
В глазах впервые было не терпение, а сталь.
— Вы думаете, я вас не понимаю? Думаете, всё делаете ради сына? На самом деле вы просто боитесь, что он будет счастлив без вас.
Свекровь побледнела.
— Что ты сказала?..
— Всё, что думаю, — ответила Марина.
Муж уставился на неё, не веря, что это говорит его тихая жена.
За окном заползла промозглая тьма. На кухне щёлкнула чайник, пар ударил в потолок.
— Хочешь войны? — прошептала свекровь. — Что ж, посмотрим, кто кого вытеснит из этого дома.
Марина посмотрела на мужа, потом на дверь.
— Посмотрим, — сказала она и шагнула прочь.
Продолжение