"Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки
— От Синода к Сенату,
Как четыре строки!"
Всегда меня занимало: это же что надо иметь в голове, чтобы располагать строки квадратом? А вот то самое.
Ох, любила же декабристов советская интеллигенция... Считали себя фрондой, сравнивали с пестелями, а советскую (Карл!!!!) власть вообразали в виде бездушного режима Императора Николая. Квадратные строки как есть.
Теперь декабристов возлюбили новыекрасные. Что-то всё же изменилось с тех пор, как я писала "Декабрь без Рождества". Ибо на мелькавшие кое-где уже вполне разумные мнения пролетарии "умственного" труда реагируют вспышками неприличного бешенства. Это хорошо.
Ну а я, пожалуй, помещу (для тех, кто не читал) парочку вполне себе документальных отрывков из упомянутой книги. Надлежит знать, кого наряжали 70 лет в героические тоги.
"Петр Каховский пил вдову Клико в одиночестве, из простого стакана. Початая бутыль высилась на подоконнике, рядом, на простой бакалейной бумаге, потихоньку вытекал из своей белой плесенной корки лимбургский сыр, купленный на Мойке в лавке Диаманта.
Покупки у Диаманта были верхом неблагоразумия, позволить себе каковое Каховский не мог никак. Ежели, конечно, положить, что завтра грядет такой же день, что и сегодняшний, обыкновенный день со своею мелочной суетой. Но, допустим, только допустим, что завтра грянет буря, гроза, землетресение и потоп! Вот уж чудачество в этом случае платить по счетам!
Ах, мерзавцы… Из-за какого-то ликёра (и не вкусного вовсе), да четвертьпуда конфект в билетцах разжаловать в рядовые кавказского героя! Эка важность, убыль причинил прохвосту лавочнику, ведь все лавочники прохвосты[1]. Ну да теперь никто не посмеет лезть с ерундой. Хорошо, кстати, что догадался он набрать теперь у Диаманта и конфект, вот этих, с апельсиновою начинкой, они вкусные, да сушеных ананасных долек.
Наполнив бокал вновь, Каховский подошел к небольшому помутневшему зеркалу, улыбнулся своему отражению и чокнулся с оным. Право, будь здоров Петр Григорьевич! Все одно делать нечего, кроме как пить.
Уже неделя, как не собирают более совещаний. Не успело улечься еще радостное возбуждение, воцарившееся, едва успели просочиться первые слухи об отречении Константина, как обособились эти шестеро: трое князей – Трубецкой, Оболенский да Одоевский, Пущин, Николай Бестужев да Кондрат Рылеев. Только приказы и раздают. На днях, правда, обещали общий сбор.
А дни бегут, бегут превесело. Снуют курьеры меж столицею и Варшавой. Где-то в пути застрял на маленькой станции Великий князь Михаил, чтоб не метаться лишнего взад-вперед. Пытается что-то сделать, и зряшно! Цесаревич, как по заказу работает, уперся ни на чем. Каждый день, между тем, выбранная из могилы младшего братца лопата земли.
Еще недавно приунывшие, впавшие в сплин, как все теперь воспряли! Идет агитация в полках, одна средь солдат, другая средь молодых офицеров. Рылеев, кто спорит, хорошо взялся за дело. А и пусть его! Истинные герои не планщики, истинных героев выявляет сам мятеж… Ах, хмель мятежа, ты лучше любого шампанского!
Петр Григорьевич упал на кровать, не расплескав зажатого в руке бокала. Стены дрянной получердачной квартирки, что снимал он последний год, поиздержавшись на курортах[2], где лечил свой бронхит, словно раздвинулись, уступая проносящимся в его воображении картинам.
Запах дыма, запах гари – он приятно будоражит душу по сей день. Закат над Москвою, кажется, никогда не сменяется ночью. По безлюдной ночной улице громко и победно стучат шаги. Шагают трое – весельчак Грандье, задира Барта и он, четырнадцатилетний, юркий как белка воспитанник университетского пансиона. Пансиона, впрочем, уже нет: все былые товарищи уехали из Белокаменной, сидят теперь по каким-то дурацким деревням под призором придирчивых учителей. Каждый вершит свою судьбу сам. Многие мальчики почитали Наполеона великим человеком. А как дошло до дела – преисполнились вдруг любви к этому отсталому дикому «Отечеству»! Жалели, что рано им на войну, а уж из Москвы собрались мигом. Только он, Петя Каховский, догадался отлучиться на минуту, когда уж подводы стояли во дворе пансиона, да юркнуть в подворотню… Искали, кричали, так и уехали без него. И полусуток не прошло, как в школьных дортуарах расквартировали французов. Петя знал, что легко сойдется с ними – и ведь сошелся! Ах, какие разговоры! Ему, как взрослому, щедро подливали вина… А разве он не взрослый? Разве не сам он положил конец нудной зубрежке, тупому подчинению старшим?
А вот теперь он стучит сапогами по горбатой московской мостовой, а руку тянет тяжелый узел, связанный из скатередки. Узел приятно позвякивает стеклом. Грандье и Барта недовольны: в купеческом дому, куда они залезли сегодня, не нашлось ни бутылки вина. Это впрямь досадно, ведь все ближние дома уже разорены. Завтра придется идти подальше. Но по нему так и сегодняшняя добыча не столь плоха: дюжина стклянок вишневого варенья и малиновый сироп! С сухарями пойдет очень даже недурно. Маменька, Нимфодора Михайловна, никогда не давала варенья вдоволь, а уж такое, густое от сахара, вишневое без косточек, жалела особенно…
Как это оно вышло, что, выхлебав половину стклянки, он засунул в нее руку? А, хотел вытащить упавший внутрь сухарь! Сухарь удалось ухватить, но рука отчего-то застряла… Грандье и Барта, обозленные вынужденной трезвостью, принялись его задирать. «И как же ты теперь высвободишь руку, бедняга Пьер?» – покатывался со смеху Гастон Грандье.
«А вот так!» – Петя тяжело размахнулся плененной рукою и разбил стклянку о голову Грандье. Варенье так и потекло по мундирному сукну.
Особого вреда Гастону он не причинил, вот и остался жив. Но сердечной дружбе пришел конец. Прибили и прогнали[3]. Жаль.
[1] Конфектный билетец – фантик. Петр Григорьевич немного кривит душою. Разжалован он был не только за украденные лакомства, но и за пьяный дебош, учиненный в дому коллежской ассесорши Вангергейм, а также за «леность к службе».
[2] Немало слез пролито советскими и постсоветскими историками о чудовищной бедности Каховского. Не совсем понимаю, как увязать отсутствие «денег на хлеб» с длительным пребыванием на курортах Италии и Германии.ЕЧ
[3] Не считаю излишним упомянуть, что об этих подвигах юного Каховского повествует Н.Греч. Весь роман не может состоять из отсылок к источникам, но здесь я делаю исключение ввиду недавно происшедшего эпизода. Некий, заметим, профессиональный историк, впервые услышав о мародерстве Каховского, печатно обвинил меня в необоснованной игре воображения. Уж коли историки, вместо естественного вопроса об источнике неизвестных им фактов, начинают кричать о клевете, то чего же ждать от прочих? Увы, сила привитых стереотипов велика".
Такие вот дела. Восхищаетесь Каховским? Восхищайтесь таким, каким он был. Наполеоновский флаг вам в руки.
Сейчас я дам совсем другой эпизод - далее.