«Просто ляг, закрой глаза и ничего не играй. . . »
Её буквально трясло от ужаса, когда нужно было лечь в одну постель с кумиром миллионов — Алексеем Баталовым. Сложно поверить, но эта же девушка, которая когда-то в слезах бежала к бабушке, думая, что забеременела от одного поцелуя, вскоре безжалостно уведет мужчину из семьи. Она разрушила чужой брак, но не знала, что судьба уже приготовила ей жестокий ответный удар. Как «святая наивность» превратилась в роковую разлучницу и почему расплачивалась за свои ошибки одиночеством?.
Её судьба была предначертана ещё до первого крика. В жилах Татьяны тёк поистине взрывоопасный коктейль: голубая кровь богатейших купцов Морозовых и яростный огонь мятежников. Представьте только: фундамент МХАТа, ставшего для неё вторым домом, заложили на деньги её двоюродного прадеда Саввы Морозова. Казалось, небеса пошутили, смешав в одном человеке аристократизм и безудержное желание разрушать устои.
Однако семейная идиллия рухнула, когда Тане было двенадцать. Развод родителей и появление отчима сделали воздух в доме невыносимым, он буквально звенел от напряжения. И вот, в семнадцать лет, будущая звезда достала старый потрёпанный чемодан.
— Мам, я уезжаю. Буду жить у Кати, — бросила она, не прекращая сборов.
На уговоры матери остаться юная бунтарка ответила с металлом в голосе:
— Нет. Не договоримся. Мне нужно своё пространство.
Она шагнула в большую жизнь с гордо поднятой головой, но реальность тут же щёлкнула её по носу. Однажды Таня влетела в квартиру, бледная, будто за ней гнались демоны:
— Бабушка, кажется, у меня будет ребёнок! Меня Женя Урбанский поцеловал!.
Мудрая бабушка лишь вздохнула:
— От одного поцелуя дети не заводятся. А вот что у тебя точно завелось, так это первая любовь. И она иногда болит не меньше. . . .
И она оказалась права. Талант распахнул перед Татьяной двери Школы-студии МХАТ, но «неудобная», слишком сложная фамилия Андриканис могла их захлопнуть. Судьбу решил жребий: на смятом листке из шапки было выведено «Лаврова». Именно под этим именем она встретила своё наваждение — «советского Марлона Брандо», Евгения Урбанского.
Он был женат, но для влюблённой студентки это стало лишь досадной помехой. Ради того, чтобы быть с кумиром, она переступила через общественную мораль и чужие слёзы. Их «рай в шалаше» поместился за простой ширмой в бабушкиной коммуналке. Лаврова искренне считала, что спасает гения, не замечая, что построила счастье на руинах.
Но закон бумеранга сработал безотказно. Вскоре Урбанский встретил другую — статную латвийскую актрису — и поступил с Татьяной ровно так же, как когда-то с женой: собрал вещи и ушёл.
— Женя, это я… Можно мы увидимся? — молила она в трубку дрожащим голосом.
— Танечка, нет смысла. У меня теперь другая жизнь.
Сердце было разбито, зато карьера взлетела до небес. Фильм «Девять дней одного года» сделал её иконой стиля эпохи «оттепели». Вся страна следила за её экранным романом с Баталовым, не подозревая, что за маской раскрепощённой героини скрывалась перепуганная девчонка. Именно тогда Баталов спас знаменитую сцену, шепнув: «Просто ляг, закрой глаза. . . А я буду просто тут, рядом».
Успех открыл перед Лавровой границы, но её дерзкий нрав быстро их закрыл. В Мексике, почувствовав себя королевой бала, она подняла бокал и скомандовала чопорным кавалерам во фраках:
— Все в бассейн!.
И они прыгнули! Но чиновники юмора не оценили: перед актрисой опустился персональный «железный занавес».
Отрезанная от мира, она нырнула в богемный подвал «Современника». Там разыгралась драма, достойная Шекспира. Олег Даль, раздавленный тем, что Ефремов увёл у него невесту прямо со свадьбы, искал утешения. Татьяна, такая же одинокая и ранимая, подставила плечо. Это был брак двух замерзающих людей, попытка согреться.
— Я ведь Даля-то не любила, — признавалась она позже. — И он не любил меня.
Вместо спасения они начали тонуть. Олег панически боялся пить в одиночку и тянул жену за собой. Поняв, что катится в пропасть, Лаврова сбежала через полгода.
А потом грянул чёрный 1965-й. Телефонный звонок разорвал тишину: Евгений Урбанский погиб на съёмках, перевернувшись в машине во время трюка. С его уходом рухнули последние иллюзии юности. Измученная страстями, Татьяна решила: хватит гениев! Ей нужно простое, «земное» счастье.
Футболист Владимир Михайлов казался идеальным вариантом — надёжная каменная стена. Но стена превратилась в тюрьму. Муж-тиран устраивал допросы за каждую минуту опоздания и требовал смывать косметику перед выходом: «Будь порядочной женщиной, а не актрисой!». Гордая Лаврова не стерпела. Она не просто ушла — она вычеркнула Михайлова из жизни сына, запретив им видеться до самой своей смерти.
Душа требовала полёта, и она нашла его в объятиях поэта Андрея Вознесенского. Это был роман, сотканный из метафор: апельсины, рассыпанные на полу гостиничного номера, стихи до рассвета. . . .
— Ты меня на рассвете разбудишь. . . — строки знаменитой рок-оперы рождались именно в их моменты близости.
Но семь лет ожидания закончились крахом. Поэт не решился уйти от мудрой жены ради безумной страсти.
— Я тебя никогда не увижу, — сказала она на прощание.
— Я тебя никогда не забуду, — ответил он.
Это предательство окончательно ожесточило её. Нежная девочка превратилась в женщину с невыносимым характером, которую за глаза называли «великой гадиной». Она скандалила с гримёрами, унижала таксистов: «Кто вы такой, чтобы указывать мне, Татьяне Лавровой?!». Режиссёры перестали звонить, и в квартире поселилась оглушительная тишина.
Спасение от одиночества она нашла на дне бутылки. Некогда блистательную приму соседи находили спящей на скамейке у подъезда. Казалось, это финал. Но Татьяна Лаврова нашла силы для последнего королевского выхода. На церемонию вручения «Ники» она сбежала с больничной койки, после тяжелейшей травмы позвоночника. Превозмогая адскую боль, она стояла на сцене с ослепительной улыбкой — красивая, статная, непобеждённая.
Она сгорела быстро, отказавшись от мучительного лечения: «Зачем оттягивать неизбежное?». Её жизнь оборвалась в тишине, оставив после себя пророческий вопрос, прозвучавший в одной из её ролей:
— Сколько мужчин у меня было. . . Может быть, всё дело в том, что никого из них я не любила? А может быть, никто из них не любил меня?.