ГЛАВА 2. ТРИУМФ ИЗГОЯ
Москва в сентябре 2003 года не встретила, а обрушилась на Светлану. Не парадной красотой, а оглушительным грохотом, едким запахом выхлопов и бетона, и безразличной, стремительной толпой на Казанском вокзале. Она стояла с двумя чемоданами (один с книгами весил неподъёмно), ощущая себя песчинкой, затерянной в чужом, механистическом муравейнике.
Её «жильё» оказалось каморкой в старой коммуналке на окраине Люблино. Комната пахла сыростью, старыми яблоками и жизнью предыдущих десятков жильцов. Соседка через стенку, пенсионерка Валентина Семёновна, тут же установила правила: кухня по расписанию, душ — пять минут, после десяти вечера — тишина. Мир, который Света мечтала покорить, сузился до шести квадратных метров, заваленных коробками.
Но на следующий день, войдя в главное здание МГИМО на проспекте Вернадского, она почувствовала, как сжатые внутри пружины начали распрямляться. Здесь пахло старым деревом, строгой интеллигентностью и властью. По коридорам с важным видом сновали не просто студенты, а юноши и девушки с безупречными манерами, дорогими часами и лёгкой, врождённой уверенностью в своей избранности. Это был другой мир. И она должна была в нём выжить.
Её группа на факультете международных отношений была пёстрой: дети дипломатов, чиновников, партийных функционеров, пара «звёзд» с телевидения и несколько таких же, как она, «пробившихся» из регионов по блестящим результатам. Светлана быстро поняла негласную иерархию. На вершине — те, чьи фамилии говорили сами за себя. Внизу — она и ещё пара таких же «самородков». Разговор сразу пошёл на «вы». Её идеальный, почти академический английский с лёгким британским акцентом (наследие тех самых пластинок ВВС) сначала вызывал удивление, потом — тихое уважение, а у некоторых — раздражение.
На первой же паре по практике речи преподаватель, сухая, изящная женщина с седыми волосами, уложенными в строгую бабетту, мисс Кла́йв (никто не осмеливался называть её иначе), указала на неё пальцем с длинным маникюром.
— Вы. Осинцева. Произнесите: «Thrilling thoughts through thorough thoroughfares».
Светлана, не моргнув глазом, чисто и быстро произнесла скороговорку. В аудитории повисла тишина.
— Откуда такой акцент? Оксфорд? — спросила мисс Клайв, прищурившись.
— Златоградская городская библиотека, — честно ответила Светлана. В группе кто-то фыркнул.
Мисс Клайв едва заметно улыбнулась. — Продолжайте в том же духе. Акцент — это лакмусовая бумажка происхождения. Ваш… приемлем.
Это была её первая маленькая победа. Но за неё пришлось платить. Денег, присланных родителями, хватало только на хлеб, макароны и оплату той самой каморки. Она нашла подработку — технические переводы для какой-то конторки near Арбата. Работа была скучной, платили копейки, но это позволяло покупать необходимые учебники. Она экономила на всём: ходила пешком от метро, ела самую дешёвую овсянку, носила одну и ту же пару джинсов и три простых блузки, меняя аксессуары. Её роскошью были книги. Она охотилась за ними в букинистических на Разгуляе, выменивала у старшекурсников, часами сидела в Ленинке.
Именно в библиотеке она впервые заметила его.
Стив Джобс. Американский студент по обмену. Он учился на их же потоке, но в параллельной англоязычной группе для иностранцев. Его знали все. Во-первых, из-за имени, которое вызывало улыбки и вопросы. Он отшучивался: «Просто совпадение, мои предки были куда скучнее». Во-вторых, из-за внешности: высокий, светловолосый, с насмешливыми голубыми глазами и спортивным сложением. Он носил дорогие, но нарочито casual вещи — поношенные поло от Lacoste, джинсы, кроссовки. Говорил по-русски почти без акцента, с лёгким, нарочитым сленгом, который выдавал блестящее, но поверхностное знание языка. Он был центром притяжения своей маленькой интернациональной тусовки, куда входили сын французского дипломата и дочь немецкого промышленника.
Светлана видела его на лекциях по политологии. Он обычно сидел сзади, развалившись на стуле, но слушал внимательно. Однажды профессор задал каверзный вопрос о доктрине Монро. В группе повисла пауза. И тогда Стив, не вставая, лениво бросил на прекрасном русском:
— Если упростить, это был «лайк» молодого, наглого парня в адрес стареющей европейской элиты. «Девчонки, это моё пати. Не лезьте».
В аудитории засмеялись. Профессор укоризненно покачал головой, но в уголках его глаз играла усмешка. Стив поймал взгляд Светланы, которая сидела в первом ряду. Он слегка приподнял бровь, как бы спрашивая: «Что, не смешно?». Она холодно отвела глаза, сделав пометку в конспекте. Ей не нравилась его развязность. Она видела в нём типичного представителя золотой молодёжи, для которого всё — игра, а учёба — экзотическое приключение.
Их первое прямое столкновение произошло через месяц. На семинаре по истории дипломатии Светлана представляла анализ Венского конгресса. Она говорила чётко, структурированно, оперируя датами и цитатами. Когда она закончила, преподаватель кивнул и спросил у группы: «Вопросы?»
Стив поднял руку.
— Всё очень логично, Светлана. Но вы говорите о метаниях Талейрана и принципе легитимизма как о шахматной партии. Интересно, а каково было, по-вашему, простой горничной в отеле, где селились эти монархи? Видела ли она в них восстановителей священного порядка или просто компанию богатых чудаков, от которых пахло помадой и страхом?
Вопрос был провокационным, не по существу, но в нём был вызов. Он проверял не её знание фактов, а её гибкость, умение мыслить вне учебника. Аудитория затихла, почуяв интеллектуальный поединок.
Светлана не смутилась. Она выдержала паузу, глядя на него своими спокойными, серыми глазами.
— Горничная, мистер Джобс, скорее всего, думала о том, сколько ей заплатят за выстиранные кружевные манжеты и не украдёт ли лакей её чаевые. История творится на разных этажах. Мы же изучаем тот, где принимаются решения, влияющие на судьбы тех самых горничных. Романтизация «маленького человека» в контексте большой дипломатии — анахронизм. Или демагогия.
Тишина стала гробовой. Потом преподаватель, скрывая улыбку, кашлянул: «Благодарю вас. Оба подхода имеют право на существование. Продолжим».
После пары, когда она собирала вещи, он подошёл к ней.
— Жёстко, — сказал он, и в его голосе не было обиды, только любопытство. — Но точно. У вас острый ум, Осинцева. Почти как лезвие.
— Спасибо, — сухо ответила она, не глядя на него. — Это комплимент?
— Наблюдение, — поправил он. — Вам не хватает лишь… гибкости. Мир не делится только на чёрное и белое. Иногда он серый. Как лондонское небо.
— Мне хватает чёткости, — парировала она, закидывая рюкзак за плечо. — Серость — удел тех, кто боится сделать выбор.
Она развернулась и ушла, чувствуя его взгляд у себя в спине. Он её раздражал. Своей уверенностью, своим блеском, своей принадлежностью к миру, в который ей приходилось вгрызаться с кровью. Он был для нежи антипримером, живым воплощением всего, против чего она боролась: легкомыслия, привилегированности, поверхностности.
Она не знала тогда, что его любопытство к ней было не случайным. И что его голубые, насмешливые глаза запомнят её не только как «острую на язык ботана из провинции». Для него она стала загадкой, которую он, привыкший к лёгким победам, захотел разгадать. А для Светланы он оставался лишь фоновым шумом, досадной помехой на её выверенном, трудном пути к вершине, которую она для себя наметила.
Но судьба уже свела их траектории. И следующая их встреча будет не на академическом поле боя, а в тёмном водовороте студенческой вечеринки, где исчезнет всё: и принципы, и защиты, и сама возможность выбора.