— Вон отсюда! Я сказал, пошла вон! Это квартира моей мамы! Ты здесь никто!
Голос Андрея срывался на визг. Он стоял посреди коридора, тыча пальцем в сторону входной двери. На нем были растянутые треники с пузырями на коленях и майка-алкоголичка, на которой красовалось свежее пятно от кетчупа.
Я застыла с утюгом в руке. Пар с шипением вырывался из подошвы, обжигая пальцы. В комнате пахло горячим хлопком и, почему-то, валерьянкой — видимо, свекровь, которая гостила у нас уже неделю, опять "лечила нервы".
— Андрей, ты чего? — Я поставила утюг на доску. — Какая мама? Мы женаты десять лет. Мы здесь живем десять лет.
— Вот именно! — Он подскочил ко мне, выхватил из рук мою блузку, которую я гладила на работу, и швырнул ее на пол. Прямо на ковер, который я вчера пылесосила, но на нем все равно валялись шерсть кота и крошки от печенья. — Живешь на халяву! Мать звонила. Сказала, ей самой жить негде, она хочет переехать сюда. А ты нам мешаешь. Собирай манатки!
В ушах зазвенело. Тонко, противно. Стало душно, нечем дышать, будто кислород перекрыли.
Я посмотрела на Андрея. На его перекошенное злобой лицо. На свекровь, Галину Петровну, которая выглянула из кухни с чашкой чая в руках и ехидной улыбочкой.
— Сынок прав, Леночка, — пропела она. — Квартирка-то моя. По документам. Я ее на себя приватизировала еще при царе Горохе. А вы так, квартиранты. Попользовались — и хватит. Мне покой нужен.
Я медленно села на диван. Пружина скрипнула, впиваясь в бедро.
Квартира мамы. По документам. Да.
Десять лет назад, когда мы поженились, Галина Петровна пустила нас в эту "убитую" двушку. Там были ободранные обои, тараканы маршировали по кухне, а из окон дуло так, что шторы шевелились.
— Живите, детки, — сказала она тогда. — Ремонтируйте под себя. Все равно потом ваше будет.
И мы ремонтировали. Точнее, я.
Андрей тогда "искал себя". То в такси, то в охране. Денег приносил копейки.
А я пахала. На двух работах. Брала кредиты.
Мы снесли стены. Объединили кухню с гостиной. Сделали гардеробную. Поменяли проводку, трубы, окна. Вложили миллиона три, не меньше. Моих миллионов. Наследство от бабушки, премии, подработки.
И теперь — "пошла вон"?
— Галина Петровна, — тихо сказала я. Голос дрожал. — Вы забыли? Тут перепланировка. Неузаконенная. Мы стены снесли.
— Ой, да кто узнает! — отмахнулась она. — Стены не зубы, новые не вырастут. Ты мне зубы не заговаривай. Собирайся. Даю час. Не уйдешь — полицию вызову. Скажу, что ты меня бьешь.
Андрей ухмыльнулся.
— Слышала? Час. Вали к своей маме в деревню. Или на вокзал. Мне плевать. Я мужик, я тут хозяин.
Зачесался нос. Я шмыгнула.
Хотелось пить.
Встала. Пошла на кухню. Галина Петровна посторонилась, брезгливо поджав губы.
Налила стакан воды. Выпила залпом.
Посмотрела на кухонный гарнитур. Итальянский фасад, встроенная техника. Посудомойка "Bosch", которую я купила в кредит и выплатила месяц назад.
На теплый пол под ногами (моя идея, мои деньги).
Внутри что-то щелкнуло.
Я достала телефон.
Зашла в "Сбербанк Онлайн". Проверила баланс. Две тысячи до аванса.
Зашла в "Госуслуги". Нашла раздел "Жалоба в Жилинспекцию".
— Андрей, — позвала я из кухни.
Он пришел, вальяжный, руки в карманах.
— Чего еще? Вещи пакуешь?
— Пакую. Только сначала кое-что уточним. Ты в курсе, что за незаконную перепланировку штраф? И предписание вернуть все "как было"?
— И че? — Он фыркнул. — Кто узнает? Соседи не настучат.
— Я настучу.
Андрей замер.
— Ты дура? Тебе же хуже будет.
— Мне? Нет. Квартира не моя. Собственник — твоя мама. Штраф придет ей. Предписание — ей. А вернуть несущую стену на место стоит… ну, миллиона полтора. У нее есть полтора миллиона?
Галина Петровна, которая грела уши в коридоре, влетела на кухню. Чашка в ее руке дрожала, чай расплескался на мой ламинат.
— Ты не посмеешь! Стерва! Я тебя прокляну!
— Проклинайте. — Я нажала кнопку "Отправить". На экране высветилось: "Ваше обращение зарегистрировано". — Уже поздно. Завтра к вам придут инспекторы. Я приложила фото "до" и "после". У меня архив сохранился.
Свекровь побледнела. Она схватилась за сердце и грузно опустилась на стул.
— Андрюша… Что она наделала? Меня же по миру пустят! У меня пенсия пятнадцать тысяч!
Андрей смотрел на меня с ненавистью.
— Ты тварь, Лена. Мы тебя приютили, а ты…
— Приютили? — Я рассмеялась. Нервно, до икоты. — Я сделала из вашего клоповника дворец. Я кормила твоего сына десять лет. Я одевала его. А вы меня выгоняете на улицу, как собаку?
Я пошла в спальню.
Достала чемодан.
Начала кидать вещи. Только свои.
Его одежду не трогала. Пусть сам стирает свои носки.
Забрала ноутбук. Документы. Шкатулку с золотом (моим, подаренным родителями).
Андрей стоял в дверях и молчал. Он понимал: я не шучу.
Галина Петровна выла на кухне: "Ой, горе мне, ой, змею пригрели!".
Когда я вышла в прихожую с чемоданом, Андрей преградил путь.
— Отмени жалобу.
— Не могу. Это госуслуги, Андрюша. Машина запущена.
— Я тебя не выпущу!
— Попробуй. Я сейчас вызову полицию. Скажу, что меня удерживают насильно. И добавлю про угрозы убийством. Ты же орал, что убьешь меня, если я не уйду? Соседи слышали. Стены у нас тонкие, даже с шумоизоляцией, которую я оплатила.
Он отступил.
В глазах был страх. Животный страх перед системой, перед штрафами, перед маминым гневом.
Я открыла дверь.
В подъезде пахло жареной рыбой и кошками.
Вышла.
Вызвала такси.
Пока ждала, заблокировала карту, к которой у Андрея был доступ (доп. карта на мое имя). Пришло уведомление: "Попытка списания 500 рублей в К&Б. Отказ".
Уже побежал горе заливать.
Такси приехало.
Я села в машину.
Телефон разрывался. Звонил Андрей. Свекровь. Даже золовка, которой я сто лет не нужна была.
Я выключила звук.
Через неделю мне позвонила соседка, баба Валя.
— Ленка, ты где? Тут такое творится! Приходили какие-то мужики с папками, орали, рулеткой мерили. Галка (свекровь) в обморок упала, скорую вызывали. Говорят, стену восстанавливать надо, а денег нет. Андрюха твой бегает, занимает по соседям, никто не дает.
Я улыбнулась.
Я жила в съемной студии. Маленькой, но уютной.
На столе стояли цветы — купила себе сама.
Спина болела от перетаскивания коробок, но душа пела.
Я подала на развод.
Раздел имущества? Делить нечего. Квартира мамина. Машина (кредитная) на Андрее.
Мои вложения в ремонт? Юрист сказал, можно попробовать отсудить как неосновательное обогащение, но чеки сохранились не все.
Да и черт с ними.
Пусть этот ремонт станет им памятником. Памятником их жадности и глупости.
Андрей приполз через месяц.
Стоял под дверью съемной квартиры (выследил через общих знакомых).
Худой, небритый.
— Лен, вернись. Мама плачет. Штраф двести тысяч впаяли. И ремонт обязали сделать. Мы кредит взяли, платить нечем. Я на вторую работу устроился, грузчиком, спину сорвал. Прости, а? Мы дураки были.
Я посмотрела на него в глазок.
На его грязные джинсы. На потухший взгляд.
— Уходи, Андрей.
— Лен, ну мы же семья! Десять лет! Неужели все перечеркнешь?
— Ты перечеркнул. Когда сказал "пошла вон".
Я не открыла.
Он постоял еще минут пять, попинал дверь и ушел.
Я налила себе чаю. С жасмином.
Вкусно.
И спокойно.
Никто не орет. Никто не попрекает куском хлеба.
Зачесался нос. К деньгам, говорят.
Надо бы премию попросить на работе. Я теперь свободная женщина, мне на себя тратить надо.
А вы как считаете? Стоило ли так жестоко мстить мужу и свекрови, или нужно было простить и попытаться договориться? Пишите в комментариях, обсудим!