За окном медленно падал снег, окрашивая в синеву ранние декабрьские сумерки. В квартире пахло ванилью и печеньем, которое Анна только что вынула из духовки. Их маленькая дочь Лиза, устроившись на ковре, усердно раскрашивала ёлку в альбоме, время от времени показывая маме яркие каракули.
— Смотри, мама, шарик!
—Очень красивый, солнышко. Синий, как папина машина.
Максим, её муж, дремал в кресле, положив на колени ноутбук. На экране замерла таблица с цифрами — отчёты, которые он доделывал даже дома. Анна накрыла его пледом, поймав себя на мысли, как ей дорога эта тихая, ручная жизнь. Их жизнь. После долгих лет съёмных квартир они наконец-то получили ключи от своей, двухкомнатной, пусть и в ипотеку на тридцать лет. И этот Новый год они планировали встретить втроём, душевно и скромно: своя ёлка, салат «Оливье», телевизор в фоне и никакой суеты.
— Макс, — тихо позвала она, садясь на подлокотник кресла. — Давай завтра купим мандаринов. И шампанское одно, самое простое. Встречать будем как короли, только в составе королевства — я, ты и Лизка.
Максим приоткрыл глаза, улыбнулся. Его рука потянулась к её руке, нашла её и сжала.
—А огоньков гирлянды не жалко? — прошептал он.
—На первые числа купим, — ответила она. — Главное — чтобы нам было хорошо.
В этот момент в тишине квартиры, словно раскат грома, зазвонил телефон Максима. Он вздрогнул, увидел на экране имя «Мама» и провёл рукой по лицу.
—Надо ответить.
Он поднёс трубку к уху, и Анна сразу увидела, как меняется его поза. Он выпрямился, голос стал каким-то подчёркнуто ровным, почти деловым.
—Алё, мам. Всё в порядке?
Анна видела только профиль мужа, но ей не нужно было слышать слова из трубки, чтобы понять — что-то не так. Его брови медленно поползли вверх, глаза расширились от удивления, а затем сузились, словно от внезапной головной боли.
—Мам, подожди… Что? Какие гости?..
Он встал с кресла и отошёл к окну, повернувшись к Анне спиной. Его ответы стали отрывистыми.
—Нет, мы не… Мама, ты же не спрашивала… Но как так?..
Сердце у Анны упало. Лёгкое предчувствие беды, холодное и липкое, подползло к горлу. Она обняла себя за плечи.
Максим слушал ещё минуту, молча, изредка вставляя «да» и «понял». Потом голос его матери из трубки стал таким громким и отчётливым, что слова долетели и до Анны.
—Я вам список продуктов отправила, которые мне на Новый год нужны! — раздался металлический, не терпящий возражений голос Тамары Петровны.
Максим сжал переносицу пальцами.
—Мам, мы не планировали столько людей… Да, квартиру получили, но мы только обживаемся…
Пауза. И снова голос свекрови, теперь ещё громче:
—Что значит не планировали? Это ваш долг! У меня в хрущёвке места нет, а у вас теперь большая квартира. Обязаны принять семью! Все уже в курсе, все ждут. Ты что, родных матери принять не хочешь?
Максим обернулся. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Он посмотрел на Анну, и в его взгляде читалась беспомощность и вина.
—Хорошо, мама, — глухо сказал он. — Обсудим. До свидания.
Он положил телефон на стол. Звук был оглушительно громким в тишине комнаты. Лиза подняла на него глаза.
—Папа, ты почему сердитый?
Максим не ответил. Он смотрел в пол, избегая встретиться с глазами жены.
— Максим, — тихо сказала Анна. Её собственный голос показался ей чужим. — Что она сказала?
Он поднял голову. В его глазах мелькало что-то похожее на панику.
—Они приезжают. Все. Моя мама, брат Сергей с женой и детьми, сестра Ира с мужем, дядя Витя. На Новый год. Встречать будем у нас.
В воздухе повисла тишина, которую не мог заполнить даже тихий звук мультфильма из планшета Лизы. Анна медленно опустилась на диван.
—Все… это сколько человек?
—Восемь. Не считая нас троих.
—И она уже… всем сказала?
—Да. Без нашего согласия. Просто всех оповестила. И список продуктов прислала. В мессенджер.
Анна взяла его телефон. На экране горело уведомление от Тамары Петровны. Файл «Новый год.xlsx». Она открыла его. Столбцы, строки. Закуски, основные блюда, алкоголь, фрукты. Всё разбито по категориям, с approximate количеством. Не список желаний. Инструкция. Техническое задание.
Она подняла глаза на мужа.
—И что мы будем делать?
—Я не знаю, — честно сказал Максим. Он сел рядом, уткнувшись лицом в ладони. — Она не оставила выбора. Если скажем «нет», будет скандал на весь род. Что мы, жадные, что ли? Не уважаем семью?
— Но это наш дом, Макс! — голос Анны дрогнул. — Наш первый Новый год здесь! Мы хотели побыть одни!
—Я знаю! — он взорвался, но сразу же погасил вспышку, понизив голос. — Я знаю, Ань. Но ты же её не переспоришь. Она так решила. Значит, так будет.
Анна смотрела в окно, на падающий снег. Всего десять минут назад этот вид казался ей воплощением уюта и покоя. Теперь за каждой снежинкой мерещилось холодное, оценивающее лицо свекрови. Тихий вечер был разрушен. Один телефонный звонок, один список — и их маленькое, хрупкое счастье треснуло, как тонкий лёд.
Она обняла подошедшую Лизу, прижала к себе. Девочка что-то лепетала про шарики, не понимая, что праздник, который она ждала, только что украли у них, даже не спросив. А Максим сидел рядом, сжав кулаки, и молчал. И это молчание было громче любых слов.
День приезда наступил, словно день суда. Воздух в квартире был густым от напряжения. Анна с самого утра, как робот, двигалась по кухне, готовя «встречные» закуски, хотя внутри всё переворачивалось от обиды и протеста. Максим нервно перекладывал вещи в прихожей, будто пытаясь физически расчистить пространство для надвигающейся бури.
— Может, не стоит было всё это готовить? — робко проговорил он, наблюдая, как Анна нарезает сырную тарелку. — Пусть сами…
—А что, их голодными встречать? — отрезала она, не глядя. — Твоя мама первым делом спросит, чем гостей угощаем. Сразу начнётся.
Лиза, чувствуя тревогу родителей, капризничала и не отходила от Анны ни на шаг.
Первым сигналом стал гудок под окном — долгий, наглый. Максим вздрогнул и выглянул.
—Это они. На двух машинах.
Анна вытерла руки, взяла Лизу на руки и пошла в прихожую. Ей казалось, она надевает невидимую броню, но броня эта была хрупкой, как стекло.
Лестничная клетка огласилась гомоном голосов, топотом, скрипом двери лифта. Первой на пороге появилась Тамара Петровна. Она не вошла — она вступила, с чувством собственника оглядевая прихожую. За ней плотной стеной вкатилась остальная родня: брат Максима Сергей, его жена Ольга с двумя шумными мальчишками, сестра Ира с молчаливым мужем Дмитрием и дядя Витя с бутылкой в кульке.
— Ну, наконец-то! — прогремела свекровь, позволяя Максиму помочь себе снять пальто, которое он тут же бережно повесил в шкаф. — Ехали, ехали… Всю дорогу пробки. Вы что, в таком захолустье специально квартиру взяли, чтобы родню замучить?
— Здравствуйте, мама, — глухо сказал Максим.
—Здравствуйте, — выдавила из себя Анна.
Но на её слова никто не обратил внимания. Родня уже начала «освоение территории».
— Ой, какая прихожая тесная! — тут же заметила Ольга, жена брата. — С двумя колясками тут не развернуться. А у вас же один ребёнок, вам и не понять.
Мальчишки, Степан и Кирилл, уже скинули куртки прямо на пол и с визгом помчались вглубь квартиры.
—Ребята, осторожно! — крикнула им вдогонку Анна, но её голос потонул в общем гуле.
— А где у вас туалет? — спросил Сергей, даже не поздоровавшись.
—Налево, — кивнул Максим.
Сестра Ира, мимоходом потрогав радиатор отопления, сделала умное лицо.
—Холодно у вас, Макс. Слабый напор в батареях. Надо было на стальные менять, они лучше держат. Экономите, а потом на лекарствах больше потратитесь.
Дядя Витя, пройдя в гостиную, оценивающе постучал костяшками пальцев по стене.
—Перегородки гипсокартонные. Бюджетный ремонт. Слышимость, ясное дело, полная. Ни уюта, ни приватности.
Анна стояла, прижимая к себе Лизу, которая спрятала лицо у неё на плече. Она чувствовала себя не хозяйкой, а смотрителем в музее, куда ввалилась шумная экскурсия с правом критиковать каждый экспонат. Каждое замечание било точно в цель, в их гордость за этот дом, в их старания.
— Не стой столбом, Аня, — раздался рядом голос Тамары Петровны. — Гостей в доме встречают не так. Тапки где? Или мы по вашему чистому полу в уличной грязи ходить будем?
— Тапки… я приготовила, — Анна опустила Лизу и судорожно открыла тумбу, доставая упаковки новых гостевых тапок.
— И мойте руки все, перед тем как за стол садиться! — скомандовала свекровь уже всей оравце. — А то потом с кишечными инфекциями по врачам забегаем.
Гости разбрелись по квартире. Крики детей доносились из комнаты Лизы. Анна не выдержала и выглянула туда. Степан уже сидел за детским столиком и что-то ломал, а Кирилл пытался залезть на стеллаж с книгами.
—Ребята, там хрупкие! — вскрикнула Анна.
—Ой, да они просто поиграют! — махнула рукой из гостиной Ольга. — Не жадничай. Пусть дети знакомятся.
Максим попытался взять ситуацию в руки.
—Проходите в гостиную, пожалуйста. Сейчас чай, кофе…
— Кофе с утра ещё не пил, — заявил дядя Витя, устраиваясь на диване так, будто покупал его. — И покрепче сделай, Максимыч. А то ехали долго, сонный.
Анна, наконец справившись с тапками, пошла на кухню ставить чайник. За её спиной, как тень, проследовала свекровь.
— Так-так, — протянула Тамара Петровна, окидывая кухню критическим взглядом. — Модули неплохие, но фурнитура… Сомнительная. Через год разболтается. И зачем такую маленькую плиту брали? На большую семью не рассчитано.
—У нас большая семья — это мы трое, — тихо, но чётко сказала Анна, включая чайник.
—Трое? — свекровь фыркнула. — Пока трое. Вы ещё Лизе братика сделаете, это же само собой разумеется. А где моя половник? Надо борщ подогреть, я с собой привезла.
Анна застыла.
—Ваш половник? Мама, мы живём отдельно пять лет. У нас своя утварь.
—Ну и где твоя-то? Маленькая, наверное, — усмехнулась Тамара Петровна, уже открывая шкафы без разрешения. — А, вот он. Уже поцарапанный. Ладно, сойдёт.
Из гостиной донёсся голос Сергея.
—Макс, а какой у вас здесь интернет? У меня на телефоне ловит плохо. Надо пароль сказать, рабочие письма проверить.
Анна, наливая кипяток в заварочный чайник, смотрела в стенку. Она слышала, как Максим покорно диктует пароль от их домашней Wi-Fi-сети. Этот простой звук, эту комбинацию букв и цифр, которую они вдвоём придумывали с улыбкой, теперь знали все. Границы их маленькой крепости рушились со скоростью звука.
Через полчаса все разместились в гостиной. Гости заняли диван и кресла, Максим принёс с кухни табурет. Анна осталась стоять в дверном проёме, будто прислуга, ожидающая указаний. На столе стояли её закуски, которые быстро исчезали. Никто не сказал «спасибо». Казалось, так и должно быть.
— Ну что, Максим, — начал Сергей, отламывая кусок сыра. — Распишись. Сколько взяли-то, на эту коробку? — Он кивнул в сторону стены.
Максим поморщился.
—В ипотеку, Серега. Надолго.
—О, классика! — засмеялся брат. — Рабство в законе. А процентная ставка какая? У меня знакомый в банке, мог бы дешевле сделать. Жадины, надо было ко мне обращаться.
— Да уж, сейчас все в кредитах живут, — вздохнула Ира. — Потом на всём экономят. Я смотрю, у вас и телевизор не самый новый. Дмитрий, мы же свой старый могли бы им отдать?
Её муж Дмитрий что-то невнятно промычал, уткнувшись в телефон, к которому уже был подключён их Wi-Fi.
— От хорошей жизни не побежишь в ипотеку, — философски изрёк дядя Витя, попивая приготовленный Максимом крепкий кофе. — Значит, доходы не очень. А что, Анна, ты так и не вышла на работу после декрета?
Все взгляды упёрлись в неё. Анна почувствовала, как горят щёки.
—Лиза ещё маленькая, в сад только через полгода…
—Ну, понятно, — перебила её свекровь. — Значит, тяжёлое бремя на нашего добытчика. Один тащит лямку. Так, Максим, а премию в конце года хорошую дадут? Чтобы на гостей хватило.
Максим что-то пробормотал про планы и отчётность. Анна видела, как ему тяжело, как ему стыдно за этот допрос, но он не мог его остановить. Он лишь подлил всем чаю, снова извинившись, что печенье магазинное.
Дети тем временем устроили в комнате шумную возню. Послышался звук падения чего-то пластикового и тут же — плач Лизы. Анна бросилась туда.
На полу лежала и была сломана её любимая музыкальная карусель, подарок к рождению. Лиза сидела рядом и ревела. Кирилл стоял над ней.
—Она сама упала! — сразу заявил он.
Анна подхватила дочь на руки, укачивая, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
—Всё хорошо, солнышко… ничего страшного…
Из гостиной донеслось:
—Дети есть дети! Игрушками надо делиться! — Это была Ольга.
Анна закрыла глаза, прижав к себе Лизу. Она слышала, как в гостиной продолжают говорить о доходах, об ипотеке, о том, как «молодёжь сейчас не умеет планировать». Словно их жизнь, их выбор, их дом был просто наглядным пособием по ошибкам, которые нужно детально разобрать.
Она стояла в центре своего дома, окружённая людьми, но никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой и такой чужой. Вторжение было не просто физическим. Они влезли в их быт, в их бюджет, в их планы, растоптали их уют своими тяжёлыми, незваными сапогами. И самое страшное — это только начало.
Ужин, который Анна приготовила для незваных гостей, закончился. На столе остались крошки, пятна от чая и чувство опустошения, которое было гораздо глубже физической усталости. Гости, наевшись, переместились в гостиную. Мужчины устроились перед телевизором, женщины сидели на диване. Анна и Максим молча убирали со стола. Звон тарелок, приглушённый голос диктора из телевизора и бессмысленный лепет детей из комнаты — этот бытовой шум стал звуковой стеной, за которой копилось напряжение.
Анна, стоя у раковины, чувствовала, как смотрит в спину. Она обернулась. Тамара Петровна наблюдала за ней с видом ревизора, ждущего отчёта.
— Ну что, Анечка, — начала свекровь, и её голос прозвучал неестественно сладко. — Отдохнула немного? Теперь можно и о главном поговорить.
— О чём, мама? — спросила Анна, медленно вытирая руки полотенцем.
— О празднике, конечно! О новогоднем столе. Наше скромное сегодняшнее угощение — это так, лёгкий перекус. А тридцать первого числа надо встретить достойно. Чтобы никому стыдно не было.
Максим, складывавший тарелки в шкаф, замер. Анна увидела, как напряглась его спина.
— Мама, мы уже что-то планировали… — начал он неуверенно.
— Что вы могли запланировать втроём? — снисходительно перебила его свекровь. — Салатик, колбаску? Нет, сынок. Новый год — это лицо семьи. И раз уж мы все собрались здесь, лицо должно быть на уровне.
Она достала из сумки планшет, провела по экрану пальцем с важным видом стратега, разрабатывающего операцию.
— Я тут кое-что набросала. Изучила современные тренды. Так что не переживайте, я всё продумала за вас.
Она подошла к кухонному столу. Анне и Максиму сесть. Те покорно подчинились, будто школьники перед строгой учительницей.
— Итак, начнём с закусок, — голос Тамары Петровны приобрёл лекторские нотки. — Красная икра обязательна. Без неё и стол не стол. Возьмите банку за три-четыре тысячи, не экономьте на бренде. Осетрина слабосолёная. Крабовое мясо, не палочки, а настоящее. Устрицы… пожалуй, нет, это уже перебор, отложим. Холодец мой, его я сама приготовлю, но вам нужно купить хорошее мясо для него, с косточкой. Говядина, телятина.
Анна слушала, и цифры в её голове начинали складываться в пугающую сумму. Она посмотрела на Максима. Он смотрел на руки, сложенные на столе, и молчал.
— Основные бланеты, — продолжала свекровь, не обращая внимания на их реакцию. — Утка фаршированная, а не курица. Фаршировать яблоками и черносливом. Индейка тоже подойдёт, но утка солиднее. Рыба цельная, семга или дорадо. И, конечно, гусь. Гусь — это классика. Его завтра нужно купить, чтобы успеть замариновать.
— Мама, — тихо проговорила Анна. — Гусь… Это очень дорого. И для такого количества людей нам нужна будет две птицы, если не больше.
—Ну, бюджетно праздновать не получится! — парировала Тамара Петровна. — Вы хотели, чтобы родня приехала? Вот и принимайте по высшему разряду. Продолжаем. Алкоголь.
Она посмотрела на Максима строго.
—Шампанское не меньше полторы тысячи за бутылку. «Советское» даже не рассматривайте. Коньяк — армянский, выдержанный. Виски для Димы, он любит. И хорошее красное вино, не пасту из магазина у дома. Всё это считайте минимум на восемь бутылок, плюс безалкогольное для детей и Оли — она у нас сейчас не пьёт.
Из гостиной, как будто дожидаясь своей очереди, донёсся голос Иры.
—Мам, а про десерт не забудь! Мне вот эти пирожные в виде ёлочек нравятся, я в инстаграме видела. И хороший кофе на ночь, зерновой, чтобы смолоть.
— Учтём, — кивнула свекровь, делая пометку на планшете. — Фрукты. Мандарины, конечно. Гранаты. Маракуйя для украшения. И хороший сырный набор, не тот, что ты сегодня подавала, Аня, а с благородной плесенью.
Анна почувствовала, как по щекам разливается жар. Её собственный скромный сыр, купленный по акции, теперь был публично объявлен непригодным.
— Мама, — снова попытался вставить слово Максим. Его голос был хриплым. — Этот список… Ты понимаешь, во сколько это всё выльется? У нас ипотека, ребёнок, мы не рассчитывали…
— Я, конечно, понимаю, у вас ипотека, — вздохнула Тамара Петровна, но в её глазах не было ни капли понимания. — Но Новый год раз в году. Не ударяйте в грязь лицом перед роднёй. Мы же не каждый день к вам в гости приезжаем. Вы как-то выкрутитесь. Возьмите в долг, если нужно. Или, Максим, попроси аванс на работе.
Она произнесла это так легко, как будто советовала купить дополнительную булку хлеба.
— Так, — свекровь отложила планшет. — Со списком продуктов разобрались. Я его вам сброшу. Теперь по организации. Весь день тридцать первого я буду на кухне командовать парадом. Аня, ты мне в помощь. Серёжа с Димой поставят ёлку и повесят гирлянды. Максим, твоя задача — обеспечить наличие всего из списка к утру тридцать первого. Без опозданий.
Анна не выдержала. Она встала.
—А моя задача, получается, только подчиняться и финансировать этот… этот банкет? У меня есть своя дочь, я хотела с ней праздник встречать, а не работать на кухне сутками!
В гостиной наступила тишина. Даже телевизор будто притих. Все слышали.
Тамара Петровна медленно подняла на невестку глаза. Её взгляд стал холодным и острым, как лезвие.
—Твоя задача, милая, — быть гостеприимной хозяйкой и не скупиться на родню мужа. Или у тебя другие представления о семье? Ты что, жалеешь для семьи Максима?
Это был удар ниже пояща, и он пришёлся точно в цель. Анна увидела, как Максим покраснел и опустил глаза ещё ниже. Он не вступился за неё. Он молчал.
— Я не жалею, — прошептала Анна, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Но это несправедливо.
—Жизнь вообще несправедливая штука, — философски заметил из гостиной дядя Витя. — Одни в ипотеках сидят, а другие гостей принимать должны. Такова реальность.
В этот момент Ира выглянула на кухню. У неё была хитрая, заигрывающая улыбка.
—Аня, раз уж речь зашла о празднике… У меня к тебе маленькая просьба. Не в качестве гостя, конечно, а как сестра. У меня скоро день рождения, и муж, как всегда, ничего не понимает в подарках. А мне такую помаду одной фирмы хочется, ну, ты знаешь, которая с золотым колпачком. Она в том магазине в центре. Если ты будешь там за продуктами, не могла бы прихватить? Я тебе потом деньги отдам… как-нибудь.
Она сказала это таким тоном, который не предполагал отказа. «Как-нибудь» растянулось в воздухе, превратившись в «никогда».
Анна не ответила. Она смотрела на Максима, но он упорно не поднимал на неё глаз. В этот момент она поняла страшную вещь. Дело было не только в деньгах, которые им придётся потратить, заняв, отложив платежи или отказавшись от необходимого. Дело было в полной капитуляции. Их дом, их праздник, их бюджет — всё это было безоговорочно захвачено и переписано под чужие, алчные правила.
— Хорошо, — глухо сказала она, не в силах больше сопротивляться этому напору. — Я всё куплю.
— Вот и умница, — благосклонно кивнула Тамара Петровна. — Списки координируй через меня. И сдачу не забудь предоставить, будем считать общие затраты.
Анна вышла на балкон, под предлогом проверить бельё. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был желанным облегчением после духоты кухни. Она взяла калькулятор в телефоне и начала грубо прикидывать. Икра, гусь, утка, рыба, коньяк, виски, вино, сыр, фрукты, пирожные, та самая помада «как-нибудь»… Цифры росли, превышая её самые худшие ожидания. Сумма равнялась почти двум месячным платежам по ипотеке. Или новому детскому зимнему комбинезону, который она откладывала на Лизин рост. Или поездке к морю на неделю летом, о которой они с Максимом шептались по вечерам.
За стеклом балкона в гостиной горел свет, было слышно сдержанное бормотание телевизора и смех. Её дом был полон людей, но впервые за долгое время Анна почувствовала острое, леденящее одиночество. Она осталась одна наедине с этой неподъёмной, навязанной сметой. И с пониманием, что муж, который должен был быть её союзником, уже сложил оружие, даже не вступив в бой. Он принял список своей матери. И этим принятием он предал их общие, тихие, такие хрупкие мечты о своём празднике.
Ночь после прибытия гостей оказалась короткой и тревожной. Анна ворочалась, прислушиваясь к непривычным звукам: скрипу дивана в гостиной, где устроились дядя Витя с Дмитрием, приглушенному смеху из комнаты Лизы, где спали мальчишки, и вечному шуршанию на кухне, где Тамара Петровна допоздна «наводила порядок» в их шкафах. Максим лежал рядом, отвернувшись к стене, и дышал так ровно, что было ясно — он не спит, а просто изображает сон, чтобы не разговаривать.
Утром гостиная напоминала поле после битвы. На диване и креслах горой лежали скомканные одеяла и подушки, на полу стояли гранёные стаканы с недопитым чаем, на столе крошки от вчерашнего печенья множились, смешавшись с разлинованными детскими фломастерами. Анна, едва открыв глаза, молча принялась за уборку. Каждое движение давалось с трудом, будто внутри у неё был тяжёлый свинцовый шар.
К одиннадцати часам дом постепенно ожил. Из комнаты донёсся первый детский спор из-за игрушки, зашипел чайник на кухне, где хозяйничала свекровь, а с балкона потянуло сигаретным дымом — там уже совещались Сергей и Дмитрий. Максим, помявшись, ушёл в ванную и закрылся там надолго.
Анна, наконец уложив Лизу на тихий час, вышла в гостиную с мусорным пакетом. В этот момент из комнаты появилась Тамара Петровна. Она была одета, причёсана и полна решимости, как полководец перед атакой.
— Аня, брось ты это, — сказала она, указывая на пакет. — Уберётся потом. Садись, нам нужно обсудить размещение.
— Какое размещение? — устало спросила Анна, всё же продолжая собирать стаканы.
— Людей, милая, людей! — свекровь развела руками, словно это было очевидно. — Сегодня ночевали кое-как, на скорою руку. А с завтрашнего дня, с тридцать первого, всё должно быть по правилам. Чтобы каждому было комфортно и почётно.
Анна медленно выпрямилась. Холодная тревога, знакомая с первого звонка, снова сжала ей горло.
— Мама, что значит «по правилам»? У нас две комнаты. Одна — наша с Максимом, вторая — детская. Гостиная. Всё.
— Вот потому-то и нужно подойти творчески, — сказала Тамара Петровна, и в её голосе зазвенела сталь. — Мы всё обдумали. Самыми почётными гостями у нас будут Сергей с Олей. Они с двумя детьми, им тесно на раскладном диване. Поэтому они забирают вашу спальню. Это логично.
Воздух словно выкачали из комнаты. Анна услышала свой собственный голос, прозвучавший откуда-то издалека:
— Нашу… спальню?
— Ну да, — кивнула свекровь, как будто речь шла о передаче пачки соли. — У вас там хорошая двуспальная кровать, санузел рядом. Им идеально. А вы, вы молодые, справитесь. Вам отойдёт гостиная. Диван раскладной, говорят, у вас удобный.
В дверях кухни замер Максим. Он услышал последнюю фразу. Лицо его стало изумлённым, а затем потемнело.
— Мама, ты это серьёзно? — произнёс он, входя в гостиную. — Это наша кровать. Наша комната.
— А вы что, жадничаете? — брови Тамары Петровны поползли вверх в feigned удивлении. — Все же семья! Неужели вам не жалко брата с племянниками? Они на диване все четверо спать будут, что ли? Вы должны проявить гостеприимство и понимание!
— Это не гостеприимство, это произвол! — голос Анны сорвался, в нём задрожали слёзы гнева и беспомощности. — Вы приехали к нам без приглашения, диктуете, что нам покупать, а теперь ещё и нашу спальню забираете? Где границы?
— Границы? — свекровь фыркнула. — В семье не должно быть границ! Мы все свои. Или ты свою семью нашей не считаешь? Ты что, против родни мужа?
Этот испытанный приём сработал мгновенно. Максим, которого только что распирало от возмущения, съёжился. Фраза «против родни» висела в воздухе ядовитым облаком.
— Я не против родни, — сквозь зубы проговорила Анна. — Я против такого неуважения. Ты не спросила, ты приказала.
— В здоровой семье старшие не спрашивают, а заботятся о младших, а младшие уважают старших и прислушиваются, — отчеканила Тамара Петровна. — Я как старшая забочусь о комфорте всей семьи. Решение принято. Сергей! Оля!
Брат Максима и его жена появились в дверях с довольными лицами. Было очевидно, что они уже всё знают.
— Спасибо, мам, мы ценим, — слащаво сказала Ольга. — А то правда, с детьми на диване… Койко-место, конечно, важнее всего. Аня, Макс, мы вам так благодарны! Мы аккуратненько всё.
— Да не за что, — пробормотал Максим, глядя в пол.
Анна смотрела на него, и её охватывало леденящее чувство предательства. Он сдался. Снова. Без боя.
— Так, — продолжала свекровь, довольная победой. — Мы с Ирой займём детскую. С Лизкой. Девочкам вместе веселее. А для вас, — она кивнула на Анну и Максима, — остаётся гостиная. Диван на ночь раскладывается, днём убирается. Дядя Витя и Дмитрий — на тех раскладушках, что привезли, тоже здесь. Всё компактно.
Анна обвела взглядом свою гостиную. Теперь это был не уютный зал, а бараки для перемещённых лиц. Здесь они будут спать, здесь будут хранить свои вещи, здесь не будет ни капли личного пространства. Их дом, их крепость была полностью оккупирована.
— А наши вещи? — тихо спросила она. — Из спальни?
—Часть в шкаф, что-то можно сложить в коробки и на балкон, — легко предложила Ольга, как будто речь шла о пустяках. — Не волнуйся, мы не тронем твоё нижнее бельё, переложим аккуратненько.
«Аккуратненько». Это слово звенело в ушах Анны, как насмешка.
— Я не разрешаю, — вдруг чётко сказала она. Все повернулись к ней. — Я не разрешаю вам перекладывать мои личные вещи и занимать мою спальню. Это переходит все границы.
Наступила тягостная пауза. Затем Тамара Петровна медленно подошла к ней вплотную. Её глаза стали узкими, щелочками.
— Ты что, хочешь устроить скандал? Испортить всем праздник? Из-за какой-то комнаты? Эгоистка. Ты думаешь только о себе. Посмотри на мужа — он готов ради семьи пойти на жертвы. А ты?
Анна посмотрела на Максима. Он покусывал губу, его взгляд метался между ней и матерью. Он был готов. Готов жертвовать. Но жертвовать не собой — ею. Их общим комфортом. Их личным пространством.
— Максим, — позвала она, в последней надежде. — Скажи что-нибудь.
Он поднял на неё глаза, и в них она прочитала мольбу. Мольбу не устраивать сцену. Уступить. Просто уступить. Ради мира.
— Ань… — он начал и запнулся. — Может, правда… Мы как-нибудь… Диван неплохой…
В этот момент внутри неё что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Не было даже злости. Была пустота. Ледяная, бездонная пустота.
— Хорошо, — сказала она абсолютно ровным, безжизненным голосом. — Как скажете.
Она развернулась и пошла на кухню. За её спиной немедленно возобновились разговоры, обсуждение, кто куда положит свои вещи. Её капитуляцию приняли как должное. Как нечто само собой разумеющееся.
Стоя у раковины и глядя на серый двор за окном, Анна впервые ясно осознала: это не её дом. Не сейчас. Это просто место, где её воля ничего не значит. Где её границы можно безнаказанно переступать. И единственный человек, который должен был их защищать, только что добровольно сложил оружие и встал по другую сторону баррикады.
Она сжала край столешницы так, что побелели костяшки пальцев. Внизу, на парковке, дети играли в снегу. Они кричали и смеялись. Их смех долетал до неё приглушённо, словно из другой, нормальной жизни, в которой у людей есть право на свой угол. На свою кровать. На свой Новый год.
Теперь она знала — этого права у неё здесь нет.
Ночь опустилась над городом, густая и беспросветная. В гостиной, превращённой в спальный барак, стояло тяжёлое дыхание спящих людей. Дядя Витя посапывал на раскладушке у балкона, Дмитрий ворочался на втором раскладе, его лицо было освещено призрачным синим светом от экрана смартфона. Анна лежала на раскладном диване, прижавшись к краю, и смотрела в потолок. Рядом, спиной к ней, неподвижно лежал Максим, но она знала — он не спит. Между ними лежала невидимая пропасть, шире, чем весь этот диван.
Она слышала каждый звук из своей бывшей спальни — приглушённый смех Ольги, голос Сергея, потом скрип кровати. Это было невыносимо. Это было нарушением всего, что она считала своим, частным, священным. Тихий треск в соседней комнате — детская. Лиза ворочалась, вероятно, мешая Ире, и та что-то ворчала сквозь сон.
Анна осторожно поднялась. Её тело ныло от усталости, но мозг лихорадочно работал. Она накинула на плечи халат и босиком, стараясь не скрипеть паркетом, вышла на кухню. Включила маленькую светодиодную лампу над плитой. Её мир сузился до этого слабого круга света. Она налила в чашку воды, но пить не стала. Просто смотрела на тёмное окно, в котором смутно отражалось её бледное, искажённое страданием лицо.
Шаги позади заставили её вздрогнуть. Она обернулась. В дверях стоял Максим, в одних трусах и футболке. Он выглядел помятым и очень старым.
— Не спится? — прошептал он, подходя к столу.
Анна молчала. Он сел напротив, его руки беспомощно лежали на столешнице.
— Я знаю, что ты злишься, — начал он, не глядя на неё.
—Злюсь? — её голос прозвучал хрипло и негромко. Она боялась разбудить дом, но тишина делала её слова только острее. — Нет, Максим. Я не злюсь. Злятся на соседа, который сверлит в субботу. Злятся на пробку. То, что происходит здесь, — это не злость. Это отчаяние. И предательство.
Он вздрогнул, будто его ударили.
—Какое ещё предательство? Я же что, с другой женщиной? Я здесь!
—Да, здесь! — она резко прошептала, наклонившись к нему через стол. Её глаза в тусклом свете горели. — Ты здесь, физически. Но ты не со мной. Ты с ними. Ты наблюдаешь, как они ломают игрушки нашей дочери, как они диктуют, на что нам тратить наши последние деньги, как они занимают нашу кровать… и ты НИЧЕГО не делаешь! Ты только киваешь и говоришь «хорошо, мама». Где ты? Где мой муж, который должен был защитить наш дом?
Он потёр лицо ладонями.
—А что я могу сделать? Они же родня! Мать… Ты хочешь, чтобы я с ней поругался? На Новый год? Чтобы на всю жизнь потом осадок?
—А осадок у меня уже есть! — голос её сорвался, и она с силой сжала чашку, чтобы не заплакать. — Он на всю жизнь, Макс! Я буду помнить, как ты позволил им выгнать нас из своей спальни. Как ты даже не попытался сказать «нет».
— Я пытался! — он повысил голос на долю секунды, но тут же опасливо оглянулся на дверь. — Ты же слышала. Но она не слушает. Она никогда не слушает.
—Значит, нужно было не говорить, а действовать! Сказать: «Нет, мама. Это наш дом, наши правила». Поставить ультиматум. Но ты… ты сдался сразу. Ты даже драться не стал. Ты просто поднял лапки.
Он молчал, глядя в стол. Его молчание было хуже любых слов.
—Они же помогают, — слабо выдохнул он. — Мама готовит, брат ёлку ставит…
—Помогают?! — Анна фыркнула, и в этом звуке было столько горькой иронии, что он наконец поднял на неё глаза. — Они помогают самим себе! Они помогают устроить себе праздник за наш счёт! Ты видел этот список? Он стоит нам двух ипотечных платежей! Или зимнего комбинезона для Лизы! Ты знаешь, как я копила на него? А теперь эти деньги пойдут на икру для твоего дяди и крабовое мясо для сестры! Это помощь?
Она увидела, как он сглотнул. Он не знал. Он просто взял список и пошёл бы исполнять, не считая.
—Мы как-нибудь… — начал он своё вечное «как-нибудь».
—Нет, Максим! Не как-нибудь! — она перебила его резко. — Я так больше не могу. Я терплю их хамство, их жадность, их полное неуважение. Но я не могу терпеть, что ты терпишь, как унижают меня. И как унижают нас. Где твоя граница? Или её нет? Где тот момент, когда ты скажешь «стоп, это моя жена, это моя дочь, это наша жизнь»?
Он ничего не ответил. Он смотрел на свои руки. Это был самый страшный ответ.
—Помнишь, когда Лиза родилась, — голос Анны вдруг стал тихим, усталым, — и твоя мама не приехала помогать, потому что «не любит чужих детей»? А потом приехала и целый день критиковала, как я пеленаю, как кормлю, как убираю? И ты тогда тоже молчал. Только вечером сказал: «Она просто заботится».
Он кивнул, не поднимая головы.
—Помнишь, как мы копили на первый взнос, и Сергей попросил у нас в долг на новую машину? А когда мы отказали, потому что каждая копейка была на счету, твоя мама месяц не звонила, обвиняя нас в жадности? И ты тогда извинялся перед ней, а не защищал наш общий с тобой выбор.
—Так это же семья… — пробормотал он.
—Это не семья, Макс! — в её голосе прорвалась боль, долго копившаяся. — Семья — это мы с тобой и Лиза. Это и есть семья. А они… они просто родственники, которые считают, что имеют право на нашу жизнь. И ты даёшь им это право. Каждый раз.
Она отпила глоток воды, но комок в горле не исчезал.
—Я сегодня ночью лежала и думала. Что будет дальше? Они здесь обоснуются? Будут диктовать, в какую школу отдавать Лизу? Как нам тратить деньги? Где нам отдыхать? Потому что если нет границы здесь, у нашей спальни, то её нет нигде. И тогда… тогда нам нечего делить. Потому что у нас уже ничего нет. Ничего своего.
Максим поднял на неё глаза. В них был ужас.
—Ты о чём это? Ты что, о разводе?
—Я о выживании, — честно сказала она. — Я чувствую, что меня стирают. Как старую тряпку. Я здесь не хозяйка, не жена, не мать. Я обслуживающий персонал и источник финансирования. И мой собственный муж с этим согласен. Потому что ему проще уступить матери, чем защитить меня.
— Я тебя защищаю! — он попытался вскочить, но она остановила его ледяным взглядом.
—Словами? Слова — это ничего. Нужны поступки. Один. Единственный поступок. И ты его не сделал. И я теперь не уверена, что сделаешь.
Она отодвинула чашку и встала.
—Я устала, Максим. Не физически. Я устала внутри. От этой войны на своей территории. От того, что я в ней одна.
— Ты не одна, мы вместе, — он сказал это автоматически, заученной фразой.
—Нет, — покачала головой Анна. — Мы врозь. Ты там, с ними, где спокойно и привычно. А я здесь, одна, на развалинах того, что мы с тобой строили.
Она пошла к выходу из кухни, но на пороге остановилась, не оборачиваясь.
—Завтра тридцатое. Они поедут за продуктами за наш счёт. Будут наряжать нашу ёлку. Готовиться к своему празднику в нашем доме. А я… я буду думать. Думать, хочу ли я так жить дальше. И есть ли у меня силы это изменить одна, раз уж мы не команда.
Она ушла, оставив его в тусклом свете лампы над плитой. Максим сидел, сгорбившись, и смотрел на её пустую чашку. В его голове гудели её слова: «предательство», «один поступок», «не команда». Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как рушится что-то важное, фундаментальное, что он считал нерушимым. Но поднять голову и пойти за ней, обнять её и сказать «всё, хватит, они уезжают» — он не мог. За этой фразой стоял скандал с матерью, осуждение всей родни, чувство вины. Это была стена, которую он был не готов сломать даже ради спасения собственной жены.
А на диване, притворяясь спящей, Анна ловила первые тихие всхлипы. Она плакала не из-за сломанной игрушки или занятой комнаты. Она плакала по тому мужчине, в которого верила. Он только что умер у неё на глазах, на кухне, не сказав ни одного слова в свою защиту. И теперь ей предстояло решить, сможет ли она жить с его тенью.
Тридцать первое декабря началось с грохота. Не с боя курантов, а с тяжёлых шагов Сергея и Дмитрия, втаскивавших в прихожую огромную колючую ель. Иголки сыпались на только что вымытый пол.
— Левее, левее! Нет, правее! Совсем криво! — командовала из гостиной Тамара Петровна, даже не вставая с дивана.
Анна провела ночь в коротких, обрывистых снах, просыпаясь от каждого звука. После разговора на кухне между ней и Максимом воцарилась ледяная тишина. Они двигались по квартире, не касаясь друг друга, не встречаясь взглядами. Он пытался что-то сказать утром, но она прошла мимо, словно его не существовало. В её душе произошёл щелчок. Острая боль сменилась холодным, сосредоточенным опустошением.
С восьми утра кухня превратилась в филиал ада. Тамара Петровня, облачившись в новый фартук, привезённый с собой, хозяйничала у плиты, громко критикуя каждую кастрюлю и каждый нож.
— Аня, не тушись, как тень! — крикнула она, едва Анна переступила порог. — Гуся надо мариновать, я тебе специи подготовила. И картошку на салат почисть ведро. И не экономь на майонезе, купила какую-то эконом-пасту, на настоящий «Оливье» это не тянет.
Анна молча принялась за работу. Её движения были механическими, точными. Она чистила, резала, перемешивала, не произнося ни слова. Лиза, чувствуя общую нервозность, капризничала и просилась на руки.
— Не мешай маме, видишь, человек работает! — отмахнулась от ребёнка свекровь. — Максим! Забери дочку, нечего ей тут путаться под ногами!
Максим, который беспомощно кружил по квартире, пытаясь то помочь с гирляндами, то вынести мусор, взял Лизу на руки. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Анны. В его глазах была мука и мольба. Она опустила глаза к разделочной доске. Её больше не интересовало, что он чувствует.
К полудню квартира наполнилась запахами жареного мяса, маринада и хвои. Но для Анны эти запахи были похожи на вонь тюремной столовой. Она была поваром на каторге. Родня тем временем предавалась праздному веселью. Мужчины, закончив с ёлкой, устроились перед телевизором смотреть предновогодние концерты, громко обсуждая политику и спорт. Женщины, нарядившись в домашние костюмы, делали маникюр прямо в гостиной, растоптав несколько еловых веток. Дети носились по коридору, крича и хлопая дверьми.
— Аня, где банка для маринада? Ты что, посуду не на место ставишь?!
—Аня, ты соль в холодец уже добавила? Попробуй, недосолено!
—Аня, беги в магазин, забыла купить лавровый лист и зелёный горошек! И сдачу не забудь сдать!
Приказания сыпались на неё градом. Она выполняла их, двигаясь как автомат. Максим несколько раз пытался вклиниться:
— Мама, давай я сбегаю…
—Отстань, не разбираешься ты в этом! Аня, ты что, ещё не ушла? Ноги кренделями делаешь?
В шестом часу вечера основная готовка была закончена. Стол в гостиной, накрытый свежей скатертью, которую тоже привезла свекровь, ломился от закусок. Была и красная икра в хрустальной икорнице, и крабовое мясо, и осетрина, и фаршированная утка, и сияющий студень. Всё это стоило месячного бюджета, но выглядело действительно богато. Тамара Петровна с гордым видом обходила стол, поправляя тарелки.
— Ну вот. Теперь это по-новогоднему. А не то, что вы там планировали.
Анна стояла в дверях кухни. Она была в старых штанах и растянутой кофте, испачканной мукой и жиром. Волосы выбивались из хвоста, под глазами лежали тёмные круги. Она смотрела на этот стол, на этот праздник, и не чувствовала ничего, кроме глухой, всепоглощающей усталости.
В одиннадцать гости начали собираться в гостиной. Все были при параде. Ольга и Ира в блестящих платьях, мужчины в свежих рубашках. Даже дети были в нарядных костюмчиках. Тамара Петровна величественно восседала во главе стола, на лучшем месте. Она тоже надела новое платье.
— Ну что, садимся? — провозгласил дядя Витя, потирая руки. — Заждался уже, аппетит разыгрался!
Все стали рассаживаться. Стулья и табуреты были расставлены заранее. Места хватало ровно на восьмерых. На девятого — не было.
Анна закончила на кухне последние штрихи — нарезала лимон для рыбы, поставила на поднос бутерброды. Она вынесла поднос в гостиную и замерла. Все места были заняты. Максим сидел в самом углу, рядом с братом. Для неё не осталось ни стула, ни табурета. Её будто не заметили.
Она стояла с подносом в руках, словно официантка, ожидающая указаний. На неё смотрели, но не приглашали сесть. Взгляды были ожидающими: когда же она начнёт разливать?
— Аня, чего встала? — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Шампанское охладилось? Разливай, время-то идёт!
— Мама, — тихо сказал Максим, пытаясь подняться. — Здесь Ане сесть негде…
—Что? — Тамара Петровна обернулась, сделав удивлённое лицо. — Ах, да… Стульев не хватило. Ну ничего, Анечка, ты потом сядешь. Ты же хозяйка, потрудись немного. Разливай сначала! Мужикам-то тост говорить надо, а у них бокалы пустые!
Дядя Витя громко заржал:
—Верно! Садись потом, разливай сначала! Работа у тебя ещё не закончена!
Анна посмотрела на Максима. Он встретился с её взглядом, и его лицо исказилось от стыда. Он встал.
—Я принесу стул с кухни…
—Сядь, Максим! — рявкнул Сергей, хватая его за рукав. — Куда ты? Сейчас телевизор включат, президент говорить будет, все должны быть за столом! Аня справится.
Максим замер в нерешительности, полуприсев над стулом. Его поза была воплощением трусливой слабости. Он снова сделал выбор. И снова не в её пользу.
В этот момент внутри Анны что-то окончательно сломалось, перегорело и замолчало. Исчезла последняя искра надежды, последняя тёплая эмоция. Остался только холодный, ясный, безжалостный рассудок.
Она медленно, очень медленно поставила поднос с бутербродами на край стола. Никто не помог ей, не освободил место. Потом она развернулась и молча пошла на кухню. За её спиной грянул вздох облегчения и сразу же зазвенели голоса:
—Ну наконец-то! Давай сюда бутылки!
—Максим, включай телевизор, время подходит!
Она зашла на кухню. Здесь был хаос: горы грязной посуды, разбросанные упаковки, лужицы на полу. Запах был приторный, тошный. Она подошла к раковине, посмотрела на свои руки, красные от воды и работы. Потом подняла глаза и увидела в окне своё отражение — измученное, чужое лицо.
Из гостиной донёсся звон бокалов, смех, чей-то громкий тост:
—За семью! За родных! Чтобы всё было хорошо!
Анна взяла со стола чистую тарелку. Ту самую, из дорогого сервиза, купленного на последние деньги к их новоселью. Она положила на неё кусок хлеба, несколько ломтиков сыра, налила в чашку простого чая из чайника, который кипел для всех. Потом села на единственный свободный кухонный табурет.
Она сидела одна посреди грязной кухни, в центре праздничного ада, и медленно ела свой хлеб с сыром. Из-за стены доносились звуки веселья, которое она оплатила деньгами, здоровьем, достоинством. Она не плакала. Слёзы закончились. Она просто ела, смотря в тёмное окно, за которым уже начинался салют — чужие, далёкие вспышки в чужом небе.
Она была абсолютно одна. Но впервые за несколько дней в этой абсолютной, ледяной тишине одиночества она почувствовала не боль, а странное, звенящее спокойствие. Крайнее решение, о котором она думала прошлой ночью, из страшной абстракции превратилось в единственно возможный, ясный и простой выход. Вопросов больше не осталось. Осталось только понять, как это сделать технически.
Час ночи. За окном уже отгремели самые мощные залпы салюта, но отдельные хлопки ещё рвали тишину, словно последние аплодисменты уходящему кошмару. Из гостиной доносился пьяный, бессвязный гул. Кто-то пел, кто-то спорил, стеклянный звон смешивался с гулом телевизора, где уже шли развлекательные программы. Праздник в самом разгаре.
Анна стояла посреди своей бывшей спальни. Теперь это была чужая территория. На её прикроватной тумбе лежал чужой крем, в зеркале висела чужая заколка. Она действовала молча, методично, с холодной сосредоточенностью автомата, вышедшего на финальный режим.
Она достала из глубины шкафа большую спортивную сумку. Ту самую, в которой когда-то возила вещи на съёмную квартиру. Начала складывать внутрь. Не много. Только необходимое. Сменное бельё, тёплый свитер, джинсы, тёплые носки. Документы: свой паспорт, свидетельство о рождении Лизы, СНИЛС, медицинские полисы. Она нашла конверт с отложенными на «чёрный день» деньгами — немного, но хватит на первое время. Отложила в отдельный карман. Потом аккуратно сложила в пакет пару Лизиных комплектов одежды, её любимую пижаму, тёплую шапку и варежки. Взяла детскую аптечку и любимую мягкую игрушку — зайца, без которого девочка не засыпала.
Каждое движение было чётким, выверенным. Не было ни дрожи в руках, ни слёз в глазах. Была только ледяная, кристальная ясность. Она закончила собирать свои вещи и перешла в детскую. Лиза спала, сбив одеяло, её щёки были розовыми от жара и усталости. Анна осторожно, чтобы не разбудить, завернула дочь в тёплый плед, взяла на руки. Девочка что-то пробормотала во сне и уткнулась носом в её шею.
С сумкой через плечо и с ребёнком на руках она вышла в коридор. Шум из гостиной был оглушительным. Она сделала паузу, вдохнула полной грудью, и вошла.
Картина была предсказуемой. Стол завален объедками и пустыми бутылками. Дядя Витя, красный как рак, что-то горячо доказывал Сергею. Ольга и Ира хихикали, разглядывая что-то в телефоне. Тамара Петровна, с бокалом коньяка, с царственным видом наблюдала за происходящим. Максим сидел, обхватив голову руками, и смотрел в пустой стакан.
Анна остановилась на пороге. Она не сказала ни слова. Просто стояла. Сумка за её плечом и свёрток в пледе на руках говорили сами за себя.
Первым её заметил Сергей. Он замолчал на полуслове, уставился, затем фыркнул:
—О, смотрите, хозяйка с котомкой. Ты куда это, Анечка, в ночную смену?
Постепенно в комнате стихло. Все обернулись. Взгляды были пьяными, удивлёнными, насмешливыми.
— Анна? — слабо произнёс Максим, поднимая голову. Увидев её собранной, с ребёнком на руках, он побледнел и медленно поднялся. — Что ты… Что ты делаешь?
— Я ухожу, — сказала Анна. Её голос прозвучал негромко, но так чётко и ровно, что перекрыл весь шум.
Наступила секунда ошеломлённой тишины. Затем её разорвал хриплый смех дяди Вити.
—Уходишь? Куда это в час ночи на Новый год? Шутки у тебя, Ань, дурацкие.
— Я не шучу, — сказала Анна, глядя прямо на Максима. — Я ухожу из этого дома. Сейчас.
Тамара Петровна медленно поставила бокал. Её лицо стало каменным.
—Что за глупости? Какой спектакль? Иди разливай чай, гости хотят. И уложи ребёнка, нечего её по ночам таскать.
— Нет, — ответила Анна. Она перевела взгляд на свекровь. Впервые за всё время она смотрела на неё прямо, без страха, без попытки угодить. — Я больше ничего делать не буду. Ни чай разливать, ни убирать за вами. Всё кончено.
— Как это кончено?! — голос свекрови взметнулся до визга. Она встала, опираясь на стол. — Ты с ума сошла? Бросить мужа в Новый год? Испортить всем праздник? Эгоистка! Истеричка!
— Да, возможно, — кивнула Анна с странным спокойствием. — Но это мой выбор. А праздник вы себе уже испортили сами. Своей жадностью, своим хамством и полным неуважением. Поздравляю с Новым годом. Ваша общая наглость окупилась сполна. Празднуйте дальше. Я больше не служанка в этом доме.
Она повернулась к выходу. В комнате повисла гробовая тишина. Даже дети притихли.
— Стой! — закричала Тамара Петровна. — Как ты смеешь! Ты губишь семью! Ты разрушаешь моего сына! Вернись сию же минуту!
Анна обернулась ровно настолько, чтобы бросить через плечо:
—Я ничего не разрушаю. Вы всё разрушили до меня. А я просто выхожу из-под обломков.
Максим, наконец, пришёл в себя. Он бросился к ней, его лицо исказила паника.
—Аня, нет! Подожди! Ты не можешь так! Поговорим! Это всё… это всё неправда!
—Какая неправда? — спросила она, глядя ему в глаза. Её взгляд был пустым. — Что ты не позволил им занять нашу кровать? Что ты не позволил им спустить наши деньги на икру? Что ты не позволил им оставить меня без места за моим же столом? Какая именно часть — неправда?
Он открыл рот, но не нашёл слов. Его руки беспомощно повисли в воздухе.
— Ты сделал свой выбор, Максим, — сказала она тише. — Каждый раз, когда нужно было сказать «нет», ты выбирал молчать. Ты выбрал их комфорт вместо моего достоинства. Теперь у меня есть выбор. И я его делаю.
Она поправила Лизу на руке и твёрдо направилась к прихожей.
— Если ты выйдешь за эту дверь, обратно можешь не возвращаться! — проскрежетала свекровь, теряя последние остатки контроля. — Мы ребёнка через суд отберём! Устроишь истерику — пеняй на себя!
Анна остановилась у вешалки.Не выпуская Лизу, одной рукой накинула на себя своё зимнее пальто, натянула на дочь поверх пледа куртку.
— Отберёте ребёнка? — она повернула к ним лицо, и в её глазах впервые вспыхнуло что-то похожее на огонь. Не слёзы, а холодный, яростный огонь. — Вы, Тамара Петровна, которая ни разу не приехала помочь с младенцем? Вы, которые считают, что можно ломать её игрушки и кричать на неё? Попробуйте. Только сначала найдите хорошего адвоката. И приготовьтесь объяснять суду, как вы «гостеприимно» выжили мать вашей внучки из её же дома в Новогоднюю ночь.
Она открыла дверь в прихожую. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в квартиру.
— Аня, ради бога… — Максим попытался ухватиться за её рукав.
—Не трогай меня, — отрезала она, и в её голосе была такая окончательность, что он отпрянул. — Решай, Максим. Ты можешь остаться с ними праздновать их победу. Или ты можешь выйти сейчас со мной. Но если ты останешься — это навсегда. Дверь закроется. Для тебя тоже.
Она посмотрела на него в последний раз. В его глазах бушевала буря — страх, вина, растерянность, обида на мать, ужас перед будущим. Он метался. Он не мог выбрать. Как и всегда.
Этой доли секунды ей хватило.
Анна вышла на лестничную площадку. Дверь в квартиру оставалась открытой. За её спиной стояла немая сцена: пьяные, ошеломлённые лица родни и фигура мужа, застывшая в нерешительности на пороге.
Она не стала ждать. Она пошла вниз по лестнице, крепко прижимая к себе дочь. Шаги отдавались эхом в бетонной шахте. Потом, сверху, донёсся дикий, истеричный крик свекрови:
—ВЕРНИСЬ! КУДА ТЫ ПОШЛА, ДУРА?!
А потом — глухой, окончательный звук захлопнувшейся входной двери. Не с улицы. Из квартиры. Максим её закрыл. Он сделал свой окончательный выбор. Он остался.
На улице было морозно и тихо. Салют отгремел. Анна постояла секунду, глотнув колючего зимнего воздуха. Потом поправила сумку на плече, крепче прижала к груди тёплый свёрток с дочерью и твёрдым шагом пошла по пустынному, засыпанному снегом двору. В сторону проспекта, где даже ночью можно было поймать машину.
Она не оглядывалась. Смотреть было не на что. Позади оставался не дом. Осталась ловушка. А впереди, в этой холодной новогодней ночи, была только бесконечная, пугающая свобода. И она шла ей навстречу.
Такси, которое она поймала на пустынном проспекте, было стареньким, но в салоне пахло чистотой и ароматизатором «морской бриз». Водитель, пожилой мужчина, бросив взгляд на сумку, ребёнка на руках и её измученное лицо в свете уличных фонарей, лишь молча кивнул и не стал задавать вопросов. Это молчаливое понимание было первым проблеском человечности за долгие дни.
— Всё в порядке? — только и спросил он, когда она назвала адрес недорогой гостиницы в тихом районе.
—Теперь — да, — тихо ответила Анна, прижимая к себе Лизу, которая так и не проснулась.
Они ехали по спящему городу. Витрины магазинов сверкали гирляндами, на площадях лежали осколки от петард, изредка попадались компании, медленно бредущие домой. Всё это казалось теперь частью другого, далёкого мира. Мира, где праздник — это радость, а не испытание.
Регистрация в гостинице прошла быстро. Ночной портье, молодой парень в праздничной рубашке, поднял брови, увидев её, но ограничился дежурной улыбкой. «С Новым годом», — сказал он, выдавая ключ-карту. Анна лишь кивнула.
Номер был небольшим, но безупречно чистым. Две отдельные кровати, телевизор, мини-холодильник, душ. И — что было главным — тишина. Глухая, плотная, благословенная тишина. Ни грохота, ни криков, ни чужих голосов за стеной.
Анна осторожно развернула Лизу, сняла с неё верхнюю одежду и уложила на чистую, прохладную простыню. Девочка что-то пробормотала, перевернулась на бок и погрузилась в глубокий сон. Только теперь, в безопасности, её личико расслабилось.
Анна села на край своей кровати. Механически сняла сапоги, куртку. Сумка стояла у двери, нераспакованная. Она смотрела на тёплую светлую стену, на скромную картину с пейзажем, и внутри у неё было пусто. Не плохо и не хорошо. Просто пусто, как выгоревшее поле. Слёз не было. Даже думать было тяжело.
Она приняла душ. Горячая вода смыла с кожи запах кухни, жира, чужих духов. Она стояла под почти кипящими струями, пока кожа не покраснела, будто пытаясь смыть не только грязь, но и само ощущение тех дней. Оделась в чистую футболку, взяла бутылку воды из мини-бара и снова села на кровать.
И только тогда, в полной тишине, когда адреналин окончательно ушёл, её накрыла волна физической усталости такой силы, что кости ныли, а веки отяжелели свинцом. Она погасила свет, легла и провалилась в беспамятный, глухой сон, не похожий на все предыдущие. Это был не отдых, а отключение.
Её разбудил тихий детский голос.
—Мама? Где мы?
Анна открыла глаза. В окно, сквозь щель между шторами, пробивался серый свет зимнего утра. Лиза сидела на соседней кровати, обняв колени, и смотрела на неё большими, вопрошающими глазами. Она не плакала, просто была сбита с толку.
Анна поднялась, села рядом, обняла дочь.
—Мы в гостинице, солнышко. Тихой и спокойной.
—А почему мы не дома? Где папа?
—Папа… — Анна сделала паузу, ища слова, которые не испугают ребёнка, но и не будут ложью. — Папа остался праздновать с бабушкой и дядями. А нам с тобой стало очень шумно и неудобно. Поэтому мы ушли. Чтобы нам тоже было хорошо. Мы как две принцессы в своём маленьком замке.
— На весь день? — уточнила Лиза, и в её голосе зазвучала нотка интереса. Новое место, новая кровать — для неё это всё ещё было приключением.
—На столько, сколько нам нужно, — честно ответила Анна.
Она заказала в номер завтрак: простые омлеты, булочки, какао. Они ели, сидя на кровати, смотрели мультики по телевизору с тихим звуком. Никто не торопил, не кричал, не требовал убрать крошки немедленно. Лиза постепенно оживала, начинала улыбаться. Анна смотрела на неё и чувствовала, как в ледяную пустоту внутри по капле возвращается что-то теплое. Не радость еще, а облегчение. Как будто с плеч сняли тяжеленный, невидимый груз.
И вот тогда зазвонил телефон.
Первой была Тамара Петровна. Номер светился на экране, как сигнал тревоги. Анна взяла трубку, но не сказала «алло». Она просто поднесла её к уху.
— Наконец-то берёшь трубку! — прошипел в трубке голос, хриплый от бессонницы и злости. — Где ты?! Где моя внучка?! Ты совсем спятила! Немедленно возвращайся! Все в шоке, Максим в истерике, праздник испорчен! Ты обязана вернуться и извиниться перед всеми!
Анна молчала. Она смотрела на Лизу, которая увлечённо макала булочку в какао.
—Ты меня слышишь?! — орала свекровь. — Я сказала, возвращайся! Или ты хочешь разрушить семью до конца? Эгоистка! Уродка!
Анна нажала на красную кнопку. Звонок оборвался. Она не сказала ни слова. Ей нечего было сказать этому человеку. Граница, которую она не могла построить в своем доме, была теперь выстроена внутри неё. Телефон снова завибрировал. Снова свекровь. Анна отклонила вызов. Потом ещё один. Она поставила телефон на беззвучный режим и отложила его в сторону.
Через полчаса пошли звонки от Максима. Сначала отчаянные, потом умоляющие, потом злые. Она видела, как экран загорался раз за разом. Она взяла телефон, прочитала несколько сообщений.
«Аня, прости, пожалуйста, вернись. Давай поговорим. Всё исправим.»
«Мама не права,я всё понял. Но нельзя же так, бросать всё!»
«Где ты?Хотя бы скажи, что с Лизой, я с ума схожу!»
«Ты что,вообще не думаешь о нас? Обо мне? Это же наш дом!»
Она читала и не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни желания ответить. Эти слова были запоздалыми. Они были нужны ей вчера, позавчера, когда он сидел за столом и молча смотрел, как для неё нет места. Теперь они были просто буквами на экране.
Она положила телефон экраном вниз. Больше она не смотрела на него.
Они провели день в номере. Смотрели кино, играли, Лиза рисовала на гостиничной бумаге для записей. Анна вышла один раз, в ближайший круглосуточный магазин, купила йогурты, фрукты, воду. Морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь это был просто холод, а не олицетворение безысходности.
Вечером, уложив Лизу спать, она наконец подошла к окну и раздвинула шторы. Город зажигал огни. Где-то там был её дом. Точнее, квартира с ипотекой, в которой сейчас, наверное, царил тяжёлый, пьяный разгром, смешанный со скандалом и взаимными обвинениями.
Она не жалела. Она смотрела на огни и думала не о прошлом, а о будущем. О том, куда они поедут завтра. К родителям в другой город? Снимать маленькую квартирку? Нужно будет решать с работой, с садом для Лизы. Миллион практических вопросов, каждый из которых казался горой. Но странное дело — эти горы её не пугали. Они были её горами. Ей предстояло их брать. Не ради одобрения свекрови, не ради призрачного «семейного мира», а ради себя и дочери.
Лиза пошевелилась во сне и позвала:
—Мама…
—Я здесь, — тут же отозвалась Анна, подходя к её кровати.
—Папа с нами? — спросила девочка сквозь сон.
—Нет, солнышко. Папа не с нами.
—А когда он будет?
—Я не знаю, — снова честно ответила Анна, гладя её по волосам. — Он выбирает. Выбирает, с кем ему встречать этот новый год. А мы с тобой… мы его уже начали. Тихо. По-своему. И у нас всё будет хорошо.
Девочка что-то невнятно пробормотала и снова заснула, ухватившись рукой за край её футболки.
Анна вернулась к окну. Телефон на тумбочке снова замигал немым синим огоньком. Ещё звонок. Ещё сообщение. Мир, который она оставила, не хотел отпускать её так просто.
Но она больше не боялась. Страх остался там, в той квартире, за той захлопнутой дверью. Здесь, в этой тихой комнате, было трудно, неизвестно и одиноко. Но это было её одиночество. Её выбор. Её тишина.
Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. В отражении в тёмном окне на неё смотрела не сломленная жертва, а усталая, но собранная женщина с прямым взглядом. Впервые за долгое время.
Новый год действительно наступил. И это был её год. С чего бы он ни начался.