-До свадьбы ещё неделя, а твоя мать с сестрой и братом уже вселились в мой коттедж?! — удивилась Яна.

Коттедж встречал её молчанием. Не тем уютным, предвкушающим, когда пустота дома лишь ждёт, чтобы её заполнили жизнью. А тяжёлым, гулким, чужеродным. Яна замедлила шаг ещё на каменной дорожке, ведущей к парадной двери. В гостиной горел свет — неяркий, желтоватый, из-под полузадернутых штор. Она точно помнила, что уезжала при дневном свете и выключала всё. Ключ, холодный и знакомый, повернулся в замке с непривычно тихим щелчком.

Первое, что ударило в нос, — запах. Не её свежий аромат ванили и сандала из диффузора, а густой, сложный букет: тушёная капуста, детская присыпка, дешёвый мужской дезодорант и пыль. Пыль с дорожной сумки, брошенной прямо на паркет её любимого тёмного оттенка «венге». Сумка была чужая, большая, спортивная, с оторванной биркой.

Яна замерла в прихожей, не решаясь снять куртку. Её взгляд скользил по деталям, складывающимся в невозможную картину. На вешалке, где висело лишь её тонкое пальто, теперь теснился пуховик с блестящими полосками, детская курточка в розовых сердечках и поношенная кожанка. Под ногами хрустел песок. На зеркале, в которое она с утра смотрелась, примеряя новое платье, кто-то липкими пальцами оставил отпечаток.

Сердце заколотилось где-то в горле. Где-то из глубины дома, из гостиной, доносились звуки телевизора — слишком громкие, рекламные зазывные крики. И голоса. Смешанные голоса.

Она прошла в зал, как во сне, ноги стали ватными.

В её гостиной, на её диване из светлого льняного велюра, который она выбирала три недели, сидели люди. Людмила Петровна, мать Алексея, занимала целый угол, укутавшись в вязаный плед — Янин плед, подарок из Ирландии. Она что-то вязала, не отрывая глаз от телеэкрана. На другом конце, развалившись и закинув ноги на журнальный столик из слэба, лежал Игорь, брат. Он что-то яростно тыкал в экран своего телефона, из динамика доносилось стрекотание игры. Между ними, на полу, раскатывая машинку по паркету, сидел ребёнок лет трёх — сын Светы, младшей сестры. Самой Светы видно не было, но из кухни доносился стук посуды и её голос, напевающий что-то под нос.

Яна стояла на пороге, не в силах издать звук. Казалось, ещё мгновение — и картина рассыплется, как мираж.

Первым её заметил Игорь. Он оторвался от телефона, лениво скосил глаза и кивнул, будто они виделись вчера.

—О, приехала. Мам, смотри, хозяйка пожаловала.

Людмила Петровна медленно, с достоинством подняла на Яну взгляд. На её лице расплылась широкая, влажная улыбка.

—Яночка, родная! Наконец-то. А мы уж заждались. Заезжай, разувайся, не стой на пороге. Холодно же.

Яна попыталась сглотнуть ком в горле. Голос прозвучал тихо, сдавленно.

—Людмила Петровна… Что… Что вы здесь делаете?

— Как что? — женщина искренне удивилась, отложив спицы. — Помогаем! Тебе одной-то, поди, невмоготу всё приготовить к такой важной дате. Решили подкатить, взять всё в свои руки. Мы ж теперь семья.

— Но… как вы зашли?

—А Лёшенька ключ дал, — просто ответила свекровь, как будто речь шла о стакане воды. — Он переживает, бедный, что ты тут одна убиваешься. А так — и нам веселей, и тебе помощь.

В этот момент из кухни вышла Света, вытирая руки о фартук. Не Янин фартук.

—О, Яна! Прекрасно, что ты здесь. Я тут немного прибралась на кухне, посуды немытой скопилось. И еды сготовила на всех. Иди, попробуй, голодная, наверное.

Яна почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она обвела взглядом комнату. На её книжных полках стояли уже чужие фоторамки. Её коллекцию дизайнерских свечей сдвинули, освобождая место для пластиковой вазочки с искусственными ромашками. В воздухе висела та самая, чужая, жизнь.

—Вы… вы когда приехали?

—Да сегодня с утра, — сказал Игорь, не отрываясь от игры. — На двух машинах вписались. Маман на своей, я на своей. Места-то тут, я смотрю, дофига. Всем хватит.

— А где… где мои вещи? — прошептала Яна, наконец находя в себе силы сделать шаг вперёд.

—Да всё на месте, куда ж оно денется, — махнула рукой Людмила Петровна. — Мы твою спаленку пока не трогали. А мне Лёшенька сказал, что есть у вас тут гостевая на втором этаже. Я туда и заселилась, удобно очень. А Игоре вот на диване разложится, он не привередливый. Светочка с Машенькой — в той маленькой комнатке, что у лестницы. Там, правда, твои какие-то коробки стоят, мы их чуть в кладовку передвинули. Ничего не сломалось.

В маленькой комнатке у лестницы был её кабинет. Её уголок с эскизами, книгами по архитектуре, с тем столом у окна, где падал луч закатного солнца. Там теперь жила Света с ребёнком.

Яна почувствовала, как подкашиваются ноги. Она медленно, чтобы не упасть, опустилась на краешек кресла, стоявшего у входа. Это кресло было неудобным, его редко использовали. Сейчас это было единственное место в комнате, которое, казалось, ещё не было захвачено.

—Алексей… Алексей знает, что вы… уже здесь? — спросила она, глядя в пол.

—Ну конечно знает, милая! — засмеялась Людмила Петровна. — Он же сам предложил. Говорит, мам, помоги там Яне, а то она совсем замучается одна. Ну мы и приехали. Поживём недельку-другую, всё обустроим, свадебку сыграем — вот и славно.

«Недельку-другую». Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, липким звоном.

Ребёнок, Машенька, подползла к Яне и ухватилась за её джинсы липкой рукой, оставив мокрый след от конфеты. Яна вздрогнула и отстранилась.

— Маш, не трогай тётю, она устала с дороги, — беззвучно сказала Света, но не сделала ни шага, чтобы забрать дочь.

Яна подняла глаза и встретилась взглядом со Светой. В её взгляде не было ни извинений, ни понимания чужого шока. Была лишь усталая привычка обустраиваться там, куда её занесло. Игорь вновь углубился в игру. Людмила Петровна снова взялась за вязание, бросив на Яну одобрительный, снисходительный взгляд.

В этот момент её телефон завибрировал в кармане куртки. Алексей. Яна, почти не дыша, поднесла аппарат к уху.

—Алло? — её голос прозвучал как чужой.

—Янка, привет! Ну как, дошла до дома? — раздался бодрый, любящий голос жениха. В нём не было ни тревоги, ни смущения.

Яна встала и, шатаясь, вышла обратно в прихожую, подальше от этого взгляда, от этих звуков, от этого запаха.

—Лёш… Тут… тут твоя мать. И Игорь. И Света с ребёнком.

—А, приехали уже? Ну и отлично! — искренне обрадовался Алексей. — Я же говорил, они хотят помочь. Мама звонила, говорила, что ключ у неё. Я думал, они завтра подъедут, а они, гляди, уже сегодня. Молодцы.

— Помочь… — повторяла Яна, глядя на чужую сумку у своих ног. — Лёш, они тут… они тут живут. Они свои вещи разложили. Они говорят, что поживут неделю-другую.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина.

—Ну… может, немного поживут. Знаешь, им там у тётки тесновато было, а тут места много. Они же не помешают. Наоборот, мама стряпать умеет, Игорь по дому поможет… Ну, Яна, не делай из этого трагедию. Они же семья.

— Это мой дом, Алексей, — вдруг сказала она чётко, и сама удивилась этой чёткости. — Мой дом, который я покупала и ремонтировала. Для нас. Для нашей семьи. А не для…

—Ну вот и для нашей семьи! — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала нотка раздражения. — Моя мать, мой брат, моя сестра — это разве не семья? Я не понимаю, в чём проблема. Они помогут, всё будет хорошо. Ты просто устала. Отдохни, освойся. Ладно, мне совещание, потом позвоню. Целую.

Связь прервалась. Яна опустила руку с телефоном. Из гостиной доносился громкий смех за кадром какого-то сериала. Всё было реально. Это не сон.

Она медленно повесила куртку на единственный свободный крючок, над чужой кожанкой. Сняла ботинки и поставила их в дальний угол, где уже образовалась небольшая пирамида из чужой обуви. Каждый её жест был механическим, замедленным.

Потом она поднялась по лестнице на второй этаж. Дверь в её спальню была приоткрыта. Она зашла внутрь. Здесь, пока, всё было нетронуто. Её постель, её духи на туалетном столике, её фото в рамке. Она закрыла дверь и повернула ключ. Звук щелчка был тихим, но таким важным.

Только тогда, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, она позволила себе закрыть глаза. Снаружи послышался топот детских ног по лестнице и довольный визг. Где-то внизу Людмила Петровна звала всех к ужину.

Яна открыла глаза. В отражении в зеркале шкафа на неё смотрела бледная женщина с глазами полными непролитых слёз и немого вопроса. В её собственном доме, за неделю до свадьбы, она оказалась в заложниках. И ключ от этой ловушки, похоже, был не у неё.

Тишина за дверью спальни длилась недолго. Её нарушил настойчивый стук, от которого Яна вздрогнула, даже не успев по-настоящему погрузиться в оцепенение.

— Яночка, ты там? Открывай-ка, суп остывает! — голос Людмилы Петровны звучал бодро и безапелляционно.

Яна медленно поднялась с кровати, на которой сидела, не раздеваясь. Она распахнула дверь. На пороге стояла свекровь, уже без пледа, в домашнем халате поверх юбки. Её внимательный взгляд быстро скользнул по Яне, оценивая.

— Что в темноте-то сидишь? Будто не дома. Иди ужинать, силы нужны. Завтра большой день, будем всё продумывать.

— Большой день? — автоматически переспросила Яна, делая шаг в коридор.

— Ну конечно! Свадьба ведь на носу. Столько всего надо обсудить, распланировать. Нельзя же всё на самотёк пускать.

Яна молча последовала за ней вниз. Запах на кухне усилился, став почти осязаемым. На её обеденном столе из светлого дуба, который она заказывала по индивидуальному эскизу, уже стояла большая алюминиевая кастрюля, миска с салатом в дешёвом пластиковом контейнере и какая-то магазинная нарезка на бумажной тарелке. Стол был заставлен так, что на нём не оставалось свободного места.

— Садись, садись вот тут, — Людмила Петровна указала на стул в углу. — Игорек, подвинься, дай сестре место.

Игорь, уже сидевший за столом, с неохотой отодвинул свой стул, не прерывая переписки в телефоне. Света кормила с ложечки Машеньку, сидевшую на её коленях. Для себя отдельной тарелки, похоже, не предполагалось.

Яна села. Её поставили тарелку с густым супом, пахнувшим лавровым листом и жиром. Она взяла ложку, но поднести её ко рту не могла. Ком стоял в горле.

— Ну как, Яна, осмотрелась? — начала Людмила Петровна, с аппетитом принимаясь за еду. — Место-то у вас шикарное, конечно. Просторное. Я уж своей сестре Тамаре звонила, рассказывала, мол, у детей таких размах! Она аж обзавидовалась.

— Людмила Петровна, — тихо, но чётко начала Яна, откладывая ложку. — Я очень ценю ваше желание помочь. Но мне нужно некоторое пространство для подготовки. Я планировала заниматься декором, заканчивать кое-какие вещи...

— Так мы и поможем с декором! — перебила её женщина, махнув рукой. — У меня глаз намётанный. И Света рукодельница. Видела у тебя на втором этаже, в той кладовочке, рулоны каких-то обоев лежат. Мы завтра посмотрим, может, куда-то их пустить.

Это были дизайнерские обои, которые Яна везла из Милана для будущей детской. Они лежали не в кладовке, а в её кабинете. Том самом кабинете, где теперь жила Света.

— Эти обои трогать не нужно, — сказала Яна, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Они для конкретного проекта.

За столом на секунду воцарилась неловкая тишина. Даже Игорь оторвался от телефона.

— Ну, ясно, секреты, — с лёгкой обидой в голосе протянула Людмила Петровна. — Небось, дорогие. Ну что ж, твоё право. Мы и со своим материалом обойдёмся. Я уже присмотрела в магазине в городе отличные шторы с рюшами, праздничные. И скатёрку на этот стол. А то белый-белый, как больничный.

Яна посмотрела на свой стол. Она выбрала этот оттенок и эту фактуру, чтобы подчеркнуть светлое пространство кухни. «Скатёрка с рюшами» представилась ей с мучительной ясностью.

— Мам, не лезь ты, — лениво бросил Игорь. — У людей свой стиль.

— Какой стиль? — искренне удивилась свекровь. — Голые стены, никаких цветочков, полки пустые стоят... Минимализм, что ли? Неуютно. Надо дом обживать. Я завтра свои фотографии в рамках расставлю, из семейного архива. И фикус из машины принесу, он у меня лет десять растёт, душа радуется.

Мысль о чужом фикусе в её гостиной, среди выверенного скандинавского интерьера, вызвала у Яны физическую тошноту.

— Я думаю, пока всё должно оставаться как есть, — попыталась она говорить твёрдо. — Потому что у меня уже есть план расстановки всего к свадьбе.

— План план, — засмеялась Людмила Петровна, но в её смехе не было веселья. — Ты, Яночка, не обижайся, но у тебя опыт-то какой? Девушка молодая, одинокая раньше жила. А свадьба — это семейное дело. Тут нужно мнение старших. Я три свадьбы организовала, всем родственникам и соседям помнится до сих пор. Так что расслабься, доверься.

Яна поняла, что этот разговор ведёт в никуда. Каждое её слово разбивается о плотную, непробиваемую уверенность Людмилы Петровны в своей правоте. Она отодвинула тарелку.

— Спасибо, я не голодна. Я устала, пойду.

— Как хочешь, — пожала плечами свекровь. — Завтра завтракаем в девять. Не опаздывай, будем совещаться.

Яна поднялась наверх. В ванной на втором этаже её ждал новый сюрприз. На её полочке, где ровным строем стояли флаконы с дорогой косметикой, теперь царил хаос. Тюбик с её кремом для лица был открыт и лежал на боку, из горлышка выдавлена коричневая капля. Рядом стоял какой-то детский шампунь в яркой упаковке и мужской гель для душа с резким запахом хвои. Её зубная щётка была сдвинута, а на стаканчик кто-то повесил чужую, синюю.

Она глубоко вдохнула, взяла свой крем, зубную щётку и, выйдя, снова заперлась в спальне.

Ночь была долгой и тревожной. Через стену было слышно, как ребёнок плачет, а Света его убаюкивает. По коридору топали шаги. Внизу, до самого позднего вечера, громко работал телевизор. Её телефон молчал. Алексей не перезвонил.

Утром её разбудили те же звуки жизни, но не её жизни. Она медленно собралась, пытаясь отыскать в себе остатки сил и решимости. Сегодня нужно было всё прояснить. С Алексеем и с ними.

Спустившись в кухню около девяти, она застала ту же картину: все уже были за столом, пили чай. На столе лежали печенье и хлеб в уже открытых упаковках. Её элегантной керамической сахарнице не было. Вместо неё стояла банка с надписью «Гречка».

— А, Яна! Опоздала на десять минут, но ничего, — встретила её Людмила Петровна. — Чай ещё горячий. Садись, нам нужно обсудить бюджет.

— Бюджет? — насторожилась Яна, оставаясь стоять.

— Ну да, свадебный. Мы вчера с детьми посчитали, — женщина вытащила из кармана халата смятый листок. — При вашем-то раскладе, скромненько так, выходит мало. А гостей будет много, моих родственников одних человек двадцать. Да друзей Алексея. Да соседей, которых не пригласить — грех. Нужно расширять список, зал побольше брать, меню богаче.

— У нас уже всё забронировано и оплачено, — холодно сказала Яна. — Ресторан, меню, список гостей. Менять ничего не будем.

— Вот зря платили, не посоветовавшись, — покачала головой Людмила Петровна. — Мы тут подумали и нашли выход выгодный. Зачем нам ресторан? У вас тут места! Шатер во дворе поставим, мангалы. Мясо купим оптом, на рынке, я знаю хорошего мясника. Алкоголь тоже свою привезём, не магазинную отраву. А сэкономленные деньги... — она многозначительно посмотрела на Игоря, — можно в дело хорошее вложить. У Игоречка машина старая, ломается. Ему как мужчине, как будущему дяде ваших детей, нужно что-то презентабельное. Чтобы лицом в грязь не ударить. Вот и выходит: скромненькая свадебка тут, зато Игоречку первый взнос за новую машину. И все довольны.

Яна слушала, и у неё холодели кончики пальцев. Это было уже не просто нарушение границ. Это была полная конфискация её праздника, её планов, её денег.

— Вы с ума сошли? — вырвалось у неё тихо, но так, что все за столом замолчали. — Это моя свадьба. Наши с Алексеем деньги. И мы не будем финансировать чью-то новую машину вместо собственного торжества.

— Твоя свадьба? — Людмила Петровна медленно поднялась из-за стола, и её лицо стало другим — твёрдым, непримиримым. — Это свадьба моего сына. И раз уж ты становишься частью нашей семьи, то должна думать о её благе. Об общем благе. А не тащить всё одеяло на себя. Что это за подход — «я заплатила», «я решила»? Семьей надо быть, Яна. Всё должно быть общее. И проблемы, и радости, и деньги.

— Общее — это когда все вкладываются, — парировала Яна, чувствуя, как дрожат колени. — А не когда одни вкладывают, а другие тратят.

— Как ты разговариваешь с матерью? — вдруг рявкнул Игорь, ударив ладонью по столу. Чашки звякнули. — Ты в своем уме? Тебе помощь предлагают, а ты счета предъявляешь!

— Игорь, не кричи, — бледно промолвила Света, прикрывая ладонью ухо ребёнка.

— Какая помощь?! — голос Яны наконец сорвался, прорвав плотину терпения. — Вы вломились в мой дом без спроса! Вы раскидали свои вещи! Вы обсуждаете, как потратить мои деньги! Где тут помощь?

В кухне повисла гробовая тишина. Людмила Петровна смотрела на Яну недрогнувшим, ледяным взглядом.

— Я вижу, нам нужно время, чтобы ты остыла и вошла в разум, — произнесла она ледяным тоном. — И чтобы поняла, с кем имеешь дело. Мы не какие-то проходимцы. Мы — семья. И ты либо с нами, либо... — она не договорила, но смысл повис в воздухе.

Яна развернулась и вышла из кухни. Её сердце бешено колотилось. Она поднялась наверх, в спальню, и нажала на быстрый вызов Алексею.

Он ответил не сразу.

—Ян, привет. Ну как там?

— Алексей, твоя мать только что предложила отменить ресторан и устроить свадьбу в шатре, чтобы сэкономленные деньги отдать Игорю на машину, — выпалила она без предисловий, едва сдерживая рыдания.

На той стороне молчали секунду.

—Ну... это, конечно, слишком, — неуверенно начал Алексей. — Насчёт машины — это бред. Но шатёр... это же интересная идея, правда? Более душевно, по-семейному. И правда дешевле.

— Алексей, ты меня слышишь? — прошептала она в трубку, чувствуя, как последняя опора уходит из-под ног. — Они здесь командуют. Они переставляют мои вещи. Они обсуждают, как потратить НАШИ деньги. Мне сказали, что я должна думать об «общем благе». Я не чувствую себя здесь хозяйкой. Я не чувствую себя невестой. Я чувствую себя захватчиком в собственном доме.

— Не драматизируй, Яна, — его голос стал раздражённым, усталым. — Мама просто хочет как лучше. Она привыкла всё контролировать. Просто не обращай внимания, пойди навстречу в мелочах. Ну, пусть фикус свой поставит. Ну, пусть свои шторы купит, если ей так хочется. Главное — чтобы всем было хорошо. Потерпи недельку.

— Недельку? — голос Яны срывался. — Они уже планируют, где что переставить! Они живут здесь, Алексей! По-настоящему живут!

— А что я могу сделать? — вдруг взорвался он. — Приехать и выгнать их? Это моя мать! Мой брат! Ты хочешь, чтобы я поссорился с семьёй из-за каких-то штор? Из-за денег? Ты вообще понимаешь, о чём просишь?

Яна замерла. В его голосе она услышала не растерянность, а настоящий упрёк. Её проблема, её дискомфорт, её нарушенные границы были для него «какими-то шторами». Менее важными, чем спокойствие его родни.

— Я прошу тебя поговорить с ними. Объяснить, что это наш дом. Что наши решения — это наши решения, — сказала она уже без надежды.

— Я поговорю. Но не сейчас. Они, наверное, тоже на взводе. Давай вечером. А ты успокойся, ладно? Всё будет хорошо. Целую.

Связь прервалась. Яна опустила телефон. Из-за двери доносились приглушённые голоса внизу. Они обсуждали её. Она это знала.

Она подошла к окну. Во дворе, на её идеальном газоне, Игорь уже что-то раскапывал, рассматривая землю. Видимо, присматривал место для мангала.

Она поняла, что разговор с Алексеем ничего не даст. Он не союзник. Он — человек, разрывающийся между двух берегов, и его мать явно перетягивает на свою сторону сильнее.

Значит, оставалась она одна. Против троих взрослых и одного ребёнка. В своей же крепости, стены которой оказались бумажными.

Она посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но где-то в глубине, под слоями шока, обиды и страха, начало закипать что-то новое. Холодное и твёрдое.

Тишина после утреннего взрыва была обманчивой. Она не была мирной — она была натянутой, звенящей, как перегруженная струна. Яна просидела в спальне несколько часов, не в силах взяться ни за какую работу. Её мысли метались, натыкаясь на глухие стены: безразличие Алексея, уверенность его семьи, её собственная беспомощность.

Наконец, её взгляд упал на ноутбук. Сеть. Wi-Fi. Невидимая, но такая важная артерия дома. Идея оформилась мгновенно, простая и чёткая. Если она не могла пока выставить их физически, она могла хотя бы обозначить границу в цифровом пространстве. Это был маленький, но символический шаг. Её дом, её правила. Даже такие.

Она открыла настройки роутера. Несколько кликов — и пароль был изменён на длинную, сложную комбинацию. Она не записывала его, просто запомнила. Первое за долгое время ощущение крошечного контроля согрело её изнутри ледяным, но бодрящим теплом.

Эффект не заставил себя ждать.

Примерно через час в дверь спальни постучали. Не мягко, как утром, а резко, настойчиво.

—Яна, выйди. Надо поговорить.

Это был голос Игоря.

Она открыла. Он стоял в коридоре, держа в руке телефон. Его лицо выражало раздражение.

—Что с интернетом? Пропал.

—Я поменяла пароль, — спокойно ответила Яна.

Игорь уставился на неё, будто не понял простых слов.

—Ты чего? Сделай что-нибудь. У меня там дела.

—Новый пароль я никому не сообщаю, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Это моя сеть. Я её и оплачиваю.

Лицо Игоря потемнело. Он не ожидал такого прямого сопротивления в такой, казалось бы, мелочи.

—Да ты сдурела совсем? Из-за какого-то интернета сцены устраивать!

—Это не сцена, — парировала Яна. — Это моё решение. Как и то, что пора вернуть мой ноутбук, который вы взяли без спроса. Где он?

Игорь отпрянул, пойманный на месте. Его уверенность дрогнула.

—Да он там, в гостиной. Пользуемся аккуратно. Не сломался.

—Принесите его сюда, пожалуйста. Сейчас, — её тон не допускал возражений. Это был не крик, а приказ.

Игорь, бормоча что-то неразборчивое, тяжко спустился вниз. Через минуту он вернулся с ноутбуком в руках. Яна молча взяла его и закрыла дверь перед его носом. Впервые она почувствовала не панику, а пульсацию гнева. Чистого, направленного.

Но битва только начиналась. Вечером её ждало новое «совещание». Людмила Петровна восстановила внешнее спокойствие, но в её глазах застыла сталь. Она разложила на столе новые бумажки с расчетами.

—Поскольку с бюджетом ты не согласна, будем исходить из того, что есть, — начала она, избегая взгляда Яны. — Но организационные вопросы решать надо. Завтра приедет моя сестра, Тамара Ивановна. Она у нас в семье самый опытный человек, в жизни много повидала. Поможет всё грамотно уладить.

Яна почувствовала, как сжимается желудок. «Тяжёлая артиллерия».

—Зачем? — спросила она устало. — У нас всё улажено.

—Чтобы не было потом обид, — многозначительно сказала Людмила Петровна. — Она, можно сказать, наш семейный юрист. Разберётся.

Слово «юрист» прозвучало как тихая угроза. Яна промолчала.

Ночь прошла в тревожных мыслях. Утром, спускаясь в кухню, она наткнулась на новое доказательство «освоения» территории. На полке в прихожей, где лежали её ключи и солнцезащитные очки, теперь стояла большая фоторамка с пожелтевшей фотографией — молодые Людмила Петровна и незнакомый мужчина на фоне какого-то памятника. Семейный архив начинал завоевание.

Она отвернулась и пошла пить кофе в одиночестве, пока все ещё спали. Тишина была короткой. Около одиннадцати во двор с грохотом въехала старенькая иномарка. Из неё вышла полная женщина лет шестидесяти с суровой, не обременённой улыбкой лицом и огромной сумкой через плечо. Та самая Тамара Ивановна.

Встреча прошла в гостиной. Тамара Ивановна не стала тратить время на светские разговоры. Она устроилась в кресле, как судья на возвышении, и окинула Яну оценивающим взглядом.

—Так-так. Значит, это та самая невеста, у которой свои порядки. Мне сестра всё рассказала. Ситуация, я смотрю, у вас тут нездоровая складывается.

— Здравствуйте, — холодно поздоровалась Яна, оставаясь стоять.

—Здравствуй, здравствуй. Садись, не стой столбом. Будем беседовать по-взрослому.

Яна села на краешек дивана,напротив.

— Мне Люда рассказала про твоё непонимание семейных ценностей, — начала Тамара Ивановна, сразу переходя к сути. — И про деньги эти, свадебные. Девушка, ты должна понимать — вы теперь не два отдельных человека. Вы создаёте ячейку общества. А это подразумевает объединение не только тел, но и душ, и имущества.

— У нас ещё нет никакого совместного имущества, — поправила её Яна. — Дом мой, куплен до брака.

—В теории — да, — отмахнулась тётя, как от надоедливой мухи. — Но на практике, с точки зрения морали и будущих семейных отношений, это уже общее гнездо. И в это гнездо пришли твои новые родственники — мать, сестра, брат твоего избранника. Отказать им в крове — это нарушить все неписаные законы, опозорить и себя, и Алексея. Ты хочешь, чтобы за тобой шлейф жадной и нелюдимки тянулся?

Её слова были отточены, как лезвия. Они били не по закону, а по самым простым, дремучим страхам: «что люди скажут», «опозоришь».

—Я никого не звала сюда жить, — твёрдо сказала Яна.

—Молодая, глупая ещё, — вздохнула Тамара Ивановна. — Не понимаешь, что семья — это взаимовыручка. Вот сейчас им помочь надо — пожить немного. А завтра, глядишь, тебе их помощь понадобится. Жизнь длинная. А ты сразу — пароли меняешь, ноутбуки забираешь. По-мелочному как-то.

— Это не мелочь. Это мои личные вещи и моё личное пространство.

—Личное? — Тётя приподняла бровь. — После ЗАГСа ничего личного не останется, милая. Всё общее. И Семейный кодекс это подтверждает. Там, знаешь, какая статья есть о совместно нажитом имуществе? Так вот, после брака все твои заработки, все приобретения — это уже будет общее. И претендовать можно. Так что лучше не доводить до конфликтов, а строить отношения на доверии и щедрости.

Яна слушала, и её охватывало смешанное чувство ярости и страха. Женщина говорила так уверенно, вворачивала юридические термины, и от этого её простая, грубая ложь казалась правдоподобной.

—Вы путаете, — с усилием произнесла Яна. — Имущество, приобретённое до брака, остаётся личной собственностью. Совместно нажитое — это то, что появилось после.

—Теория, теория, — закатила глаза Тамара Ивановна. — А на суде, поверь мне, всё может перевернуться. Судьи тоже люди, они смотрят на моральный облик. А если одна сторона проявляет жадность, не пускает в дом мать больного мужа...

— Мать Алексея не больна.

—Все мы не молодеем, все хвораем! — парировала тётя. — Суть в подходе. Подход у тебя неправильный. Эгоистичный. Тебе надо пересмотреть свои взгляды, пока не поздно. Подумай, стоит ли из-за своего упрямства терять семью и устраивать судебные тяжбы. Это я тебе как родственник и как человек с жизненным опытом говорю.

Она встала, давая понять, что «профилактическая беседа» окончена. Яна сидела, ошеломлённая этой лавиной лжи и шантажа, облечённой в заботливые интонации.

После отъезда Тамары Ивановны в доме воцарилась новая атмосфера — торжествующая. Людмила Петровна ходила с выражением праведной победы на лице. «Юрист всё объяснил», — будто бы между делом бросила она за ужином.

Яна не ела. Она поднялась наверх и заперлась. Ей нужно было проверить слова этой женщины. Она открыла интернет на телефоне (благо, мобильный трафик ещё был) и начала искать. Статьи Семейного кодекса, разъяснения юристов. Через полчаса у неё уже не осталось сомнений: Тамара Ивановна говорила чистую ложь. Дом, купленный до брака на её деньги, оставался только её. Никакие «моральные облики» не могли это отменить.

Но от осознания этого не стало легче. Они играли грязно. Они использовали незнание, страх, давление. И Алексей... где был Алексей весь этот день?

Он позвонил поздно вечером.

—Ну, как там? Мама сказала, тётя Тамара приезжала, всё обсудили.

—Она пыталась меня запугать ложью о Семейном кодексе, — без предисловий сказала Яна.

—Ой, Яна, ну что ты выдумываешь? Она просто хотела помочь разобраться! Ты всё в штыки воспринимаешь!

—Алексей, они хотят выжить меня из моего же дома! Ты это понимаешь? Твоя тётя нагло врала про законы!

—Может, она что-то не так поняла... — замялся он. — Но она, в общем-то, права насчёт главного. Надо быть семьёй. Делиться. Ты посмотри на Свету — одна с ребёнком, помощи нет. Разве мы можем её выгнать?

—Я никого не выгоняла! Они сами приехали и вселились!

—Ну вот видишь, ты опять кричишь, — его голос стал холодным. — Я не могу разговаривать, когда ты в таком состоянии. Остынь. Подумай о хорошем. О нашей свадьбе.

Он снова повесил трубку. И в этот момент Яна поняла окончательно. Он не просто не на её стороне. Он — на их стороне. Его «подумай о свадьбе» звучало как издевательство. О какой свадьбе могла думать женщина, в чьём доме хозяйничают чужие люди, а жених считает её истеричкой?

Она опустила телефон и подошла к окну. Внизу, в свете уличного фонаря, Игорь что-то пилил. Готовил столбы для того самого шатра, наверное.

Тогда она обернулась и посмотрела на свою комнату. На свою сумку, стоявшую в углу. Она подошла, открыла внутренний карман и вытащила оттуда небольшую, потрёпанную записную книжку. Дневник, который она вела отрывочно, последние несколько лет. Она редко в него заглядывала, но сейчас почувствовала потребность.

Открыв его, она замерла. Страницы, которые она помнила чистыми, были исписаны. Аккуратным, детским почерком. Это была Света. Она читала её дневник и оставила там свои записи: грустные стишки, перечисление продуктов, какие-то цифры. Вторжение было теперь не только физическим. Оно стало тотальным, проникло в самые сокровенные, бумажные уголки её жизни.

Яна закрыла тетрадь. Дрожь в руках сменилась странной, абсолютной неподвижностью. Страх отступил, уступив место ясной, холодной решимости. Они перешли все границы. Все. Игра в вежливость, в попытки договориться, в ожидание помощи от Алексея — всё это было наивным и проигрышным.

Она положила дневник обратно в сумку. Завтра. Завтра нужно было действовать по-другому. Не защищаться, а наступать. Не просить, а требовать. Она взглянула в тёмное окно, в котором отражалось её бледное, но уже твёрдое лицо.

Точка невозврата была пройдена.

Тишина в спальне после ухода Алексея была оглушительной. Она не принесла облегчения, а лишь подчеркнула окончательность произошедшего. Его слова — «ты невыносима», «сводишь с ума» — висели в воздухе ядовитым облаком. Он уехал не для того, чтобы успокоиться. Он уехал, чтобы отступить на удобные позиции, оставив её одну на поле боя.

Яна не плакала. Она смотрела в потолок, и сквозь первоначальное онемение пробивалась странная, леденящая ясность. Всё, что было до этого — шок, попытки договориться, гнев, отчаяние — оказалось лишь прелюдией. Сейчас наступила та самая точка, где что-то внутри переломилось окончательно и бесповоротно. Нить, связывающая её со старыми иллюзиями, с надеждой на понимание, с образом Алексея как защитника, лопнула.

Она встала с кровати. Действия её были медленными, механическими, но в них не было прежней растерянности. Она умылась, переоделась в простые джинсы и футболку, собрала волосы в тугой хвост. Нужно было вернуться к делам, к реальности. К свадьбе, которая через четыре дня должна была стать фарсом, если она ничего не изменит.

Ей нужно было проверить платье. Оно висело в чехле в дальнем шкафу в спальне, но последние дни ей было не до него. Теперь, с этой новой холодностью внутри, она решила взглянуть на него — не как на символ счастья, а как на важный, дорогостоящий объект, который нужно упаковать и отвезти в ателье для финальной примерки.

Она раздвинула дверцы гардероба, сняла с вешалки длинный плотный чехол и расстегнула молнию.

Первое, что она почувствовала, — запах. Не свежий аромат ткани и чистоты, а что-то кисловато-сладкое, знакомое. Запах детской еды или сока. Затем её взгляд упал на подол.

Белое, итальянское кружево, невесомое и хрупкое, в нескольких местах было испачкано. Тёмно-бордовые, почти бурые пятна, засохшие и въевшиеся. Вишнёвый сок. Или красное вино. А рядом — липкие, глянцевые разводы, будто что-то сладкое пролили и не вытерли. Весь низ платья, самый сложный, ажурный ярус, был изувечен.

Яна осторожно вынула платье из чехла. Пятна тянулись и выше, на атласную основу. На тонкой талии остался отпечаток липкой, грязной ладони. Она медленно провела пальцами по кружеву. Оно было хрустким от засохшей жидкости.

Она стояла так, держа в руках не платье, а материальное доказательство. Доказательство полного, абсолютного неуважения. Её границы были не просто нарушены — их растоптали, испачкали, посчитали ничтожными.

Тишину нарушили приглушённые шаги за дверью и детский смех. Потом голос Светы:

—Машенька, не беги туда! Давай к маме.

Яна не двигалась. Она смотрела на пятна. В её голове не было мыслей. Был только белый, чистый шум, за которым поднималась волна. Не горячая, яростная, как прежде, а холодная, тяжелая, неостановимая.

Она вышла из спальни, держа испорченное платье перед собой, как знамя. Шла медленно, спускаясь по лестнице. В гостиной на полу сидела Маша. Перед ней стояла пластиковая чашка с остатками красного сока. Рядом валялись крошки печенья. Света, увидев Яну, сначала улыбнулась, но улыбка замерла, смытая выражением вины и страха. Она увидела платье.

— Яна... — начала она, поднимаясь.

—Это что? — спросила Яна. Её голос был тихим, плоским, без интонаций.

—Я... я не знаю... Она, наверное... Я не уследила...

—Она что, заходила в мою спальню? — тот же ровный, металлический тон.

—Нет! То есть... Ненадолго. Она искала... Я не знаю, что она искала. Я отвлеклась на минутку.

Из кухни вышла Людмила Петровна, вытирая руки. Её взгляд перескочил с испуганного лица дочери на Яну и на платье. На её лице мелькнуло понимание, но не раскаяние. Быстрая оценка ущерба, поиск выхода.

—Ой, что это? Платье запачкали? Ничего страшного, сейчас постираем.

—Его нельзя стирать, — сказала Яна, всё так же глядя на Свету. — Это ручная работа. Кружево. Эти пятна не отстираются. Оно испорчено.

—Ну, полно, не драматизируй! — голос Людмилы Петровны зазвучал раздражённо. — Отмоем чем-нибудь. Или в химчистку отдадим. Не из-за какой-то тряпки теперь скандалить.

—Это не тряпка, — прошептала Яна, и в её шёпоте впервые дрогнула ледяная плотина. — Это моё свадебное платье. За которое я заплатила три тысячи евро. Которое ваша дочь украла из моего шкафа и дала своему ребёнку играть.

— Как ты смеешь так говорить! — взвизгнула Света, и в её глазах блеснули слёзы. Слёзы обиды, а не вины. — Я ничего не крала! Она сама зашла! Я не виновата, что ты не закрываешь дверь! И ты что, считаешь каждую копейку? Платье... Ну подумаешь, платье! Ты вообще о чём-нибудь, кроме денег и своих вещей, думаешь? У меня ребёнок, мне тяжело, а ты...

— Заткнись, — сказала Яна. Не крикнула. Сказала. И Света заткнулась, поражённая.

—Вот и раскрылась твоя истинная сущность, — с ледяным спокойствием вступила Людмила Петровна. — Мещанка. Вещи для тебя дороже людей. Дороже ребёнка. Дороже семьи. Платье испортили — бывает. Жизнь продолжается. А ты сразу в обвинения, в оскорбления. Лёшечку правильно, что уехал, отдохнёт от твоего склочного характера.

Яна повернула голову к ней. Она больше не чувствовал страха перед этой женщиной.

—Вы всё сделали правильно, — тихо сказала Яна. — Показали, кто вы есть на самом деле. Наглые, бесцеремонные захватчики, которые не уважают ничью личность, ничью собственность, ничьи чувства. Вы думаете, что мир крутится вокруг ваших желаний. Что вы можете прийти, всё загадить, а потом назвать того, кто возмущается, склочницей.

— Как ты разговариваешь с матерью?! — прогремел голос из прихожей. В дверях стоял Игорь, вернувшийся с улицы. Лицо его пылало яростью.

—Это не моя мать, — холодно парировала Яна. — И это больше не ваш постоялый двор.

—Да пошла ты! — зарычал он, делая шаг вперёд. — Ты вообще кто тут такая, чтобы указывать? Дом Лёшкин, мы тут с ним договорились!

—Дом мой. Документы в сейфе. И я даю вам час. Ровно час. Собрать все ваши вещи, вымести весь ваш мусор и убраться отсюда к чёртовой матери. Всем. Включая этого ребёнка, — она кивнула на Машу, которая заплакала, испугавшись криков.

В комнате повисла шоковая тишина. Они не ожидали такого. Они ждали слёз, истерики, попыток звонить Алексею. Они не ждали ультиматума.

— Ты... ты нас выгоняешь? — недоверчиво прошептала Света.

—Именно так. Вы перешли все границы. Испортили самую важную для меня вещь перед свадьбой. И вы думаете, я позволю вам остаться? Чтобы вы тут и дальше хозяйничали? Чтобы ваша мать планировала, как потратить мои деньги? Чтобы ваш брат орал на меня в моём доме? Нет. Час. Начали отсчёт.

Людмила Петровна первой пришла в себя. Её лицо исказилось гримасой ненависти и торжества одновременно.

—Ага! Вот она, настоящая! Самоцитата раскрылась! Хозяйка! Царица! Выгоняет беременную женщину с ребёнком на улицу! — она выпалила это с таким пафосом, будто зачитывала обвинительный приговор.

—Какая беременная? — у Яны дрогнул голос.

—Света у меня на третьем месяце! — с гордостью заявила Людмила Петровна. — Муж бросил, помощи нет. И ты, будущая родственница, вместо поддержки — на улицу её? Да тебя после этого в приличном обществе на порог не пустят! Бессердечная ты тварь!

У Яны на секунду потемнело в глазах. Этот новый, подлый ход был хуже любого крика. Они играли на самом низком, на самом жалостливом. Но даже это теперь не работало. Холод внутри был сильнее.

—Её беременность — не моя ответственность, — сказала Яна, разворачиваясь, чтобы идти наверх. — И не моя вина. Час. Если вы не уйдёте, я вызову полицию и выведу вас как посторонних лиц, незаконно проживающих в моей собственности. Я зачитала свои права. Собирайтесь.

Она поднялась в спальню, громко захлопнула дверь и заперла её на ключ. Сердце колотилось, пробивая лёд, но руки не дрожали. Она взяла телефон и сделала то, что должно было сделать давно. Не писала гневное сообщение, а набрала номер своего отца. Он был далеко, но его голос, спокойный и твёрдый, был ей нужен сейчас как воздух.

— Пап, — сказала она, едва он ответил, и тут голос её наконец сорвался, предательски задрожав. — Мне нужна помощь. Мне нужно выгнать людей из моего дома.

Пока она говорила, внизу начался ад. Слышны были крики, плач, грохот. Игорь орал, что-то ломал. Людмила Петровна звонила, наверное, Алексею, голос её был истеричным и громким, он пробивался сквозь дверь: «Она нас выгоняет! С полицией грозит! Свету беременную на улицу! Ты слышишь? Ты себе представляешь?»

Яна не слушала. Она слушала голос отца, который говорил: «Всё правильно делаешь. Держись. Сейчас всё продумаем».

Через сорок минут в доме воцарилась зловещая тишина. Потом раздался стук в дверь. Не грубый, а какой-то беспомощный.

—Яна... Открой. Это я, Алексей.

Она медленно открыла. Он стоял на пороге, бледный, с помятым лицом. За его спиной внизу была тишина.

—Ну что, приехал защищать свою семью? — спросила она без эмоций.

—Яна, что ты наделала? Мать в истерике! Света рыдает! Они говорят, ты их выгнала!

—Я их выгнала. И повторишь это ещё раз — выйдешь за дверь вместе с ними.

—Но как ты могла? В таких тонах! С угрозами! Они же люди!

—А я кто? — её голос снова набрал металлическую твёрдость. — Я для тебя не человек? Мои чувства, моё унижение, моё испорченное платье — это ничего не значит? Значит только то, что твоя мать кричит в трубку?

Он опустил глаза, помялся.

—Ну, платье... это, конечно, ужасно. Но это же случайность! Ребёнок!

—Ребёнок, которого привели в мою спальню без спроса. И чья мать даже не извинилась. А твоя мать назвала это «тряпкой». И меня — склочницей. И ты знаешь что, Алексей? Я согласна с тобой. Я невыносима. Для таких, как вы. Потому что я не позволю себя унижать. Не позволю превращать свой дом в помойку. И не позволю своему мужу ставить свою мать выше меня. Так что можешь передать своей семье: их час истёк. Я спускаюсь через десять минут. Если они ещё будут здесь, мой следующий звонок будет в полицию. А тебе советую определиться. Или ты со мной. Или ты с ними. Но остаться посередине у тебя не получится.

Она посмотрела на него, ожидая. В его глазах она видела борьбу. Боль, вину, растерянность, злость. И страх. Огромный, детский страх перед матерью, перед скандалом, перед необходимостью выбирать.

Он опустил голову.

—Они... они не уйдут просто так. Мама сказала, что никуда не поедет. Это... это жестоко, Яна.

—Жестоко было врываться в мою жизнь. Жестоко — портить мою свадьбу. Жестоко — называть меня тварью. Я просто защищаюсь. В последний раз: ты с нами или с ними?

Он молчал. Долго. Потом поднял на неё глаза, и в них она прочла ответ ещё до того, как он открыл рот. В них было поражение. Капитуляция.

—Я... я не могу их выгнать. Они же родные... Им некуда ехать сейчас так сразу. Просто... давай перенесём свадьбу. Успокоимся. Всё как-нибудь уладится...

Яна закрыла глаза. Всё. Конец. Никакой борьбы не было. Он сделал свой выбор.

—Хорошо, — тихо сказала она. — Тогда выбор за мной. Выйди отсюда. И забери свою семью. Прямо сейчас. Или звоню в полицию. И звоню своему адвокату. Я не шучу, Алексей. Я полностью, абсолютно серьёзно.

Он отшатнулся, увидев в её лице то, чего не видел никогда: полное отсутствие любви и жалости. Только решимость.

—Ты с ума сошла...

—Выйди.

Он вышел. Она заперла дверь. Спустилась ровно через десять минут. В гостиной, с покрасневшими глазами, с чемоданами и сумками у ног, стояли все трое. И Алексей рядом с ними.

— Мы... мы поедем ко мне, на квартиру, — тихо сказал он, не глядя на Яну.

—Умный выбор, — кивнула она. — И забудьте дорогу сюда. Ключи, которые у вас есть, недействительны. Я поменяю замки. Если кто-то из вас появится на моей территории, вы имеете дело уже не со мной, а с правоохранительными органами. Всё понятно?

Людмила Петровна попыталась бросить на неё уничтожающий взгляд, но в нём уже не было прежней силы. Было лишь бессильное, злобное потрясение. Игорь мрачно смотрел в пол. Света всхлипывала.

Молча, они стали выносить вещи. Алексей взял самый тяжёлый чемодан матери. Он не посмотрел на Яну ни разу.

Когда машины, набитые под завязку, наконец уехали, Яна закрыла входную дверь. Тишина, которая воцарилась в доме, была иной. Она была израненной, задымлённой после битвы, но это была её тишина. Тишина её пространства, которое она только что отвоевала.

Она обошла опустевшие комнаты. Повсюду оставались следы их пребывания: крошки, пятна, сдвинутая мебель. На кухонном столе лежала забытая детская соска.

Яна подошла к окну и посмотрела на пустой газон. Там, где Игорь планировал ставить мангал, теперь была лишь вытоптанная земля.

Она вздохнула. Битва была выиграна. Но война, она чувствовала, ещё не закончилась. Они не сдадутся так просто. Особенно теперь, когда она показала свою силу.

Но сейчас это не имело значения. Она была одна. В своём доме. И это было главное. Всё остальное она решит завтра.

Первые сутки в опустевшем доме были похожи на выход из длительного, шумного бреда в слишком громкую тишину. Звон в ушах стоял от недавних криков, и каждый скрип половицы заставлял вздрагивать, ожидая увидеть чужую тень в дверном проёме. Но чужих теней не было. Была только она, разгромленная квартира и давящая, выстраданная свобода.

Яна не стала сразу убираться. Сначала она обошла все комнаты, как командир после битвы, констатируя потери. Следы были повсюду: жирные отпечатки на стеклянной столешнице кухонного острова, крошечные царапины от детской машинки на паркете в гостиной, тёмное пятно от пролитого чая на светлом диване, которое теперь навсегда останется чуть другого оттенка. В бывшем её кабинете, комнатке у лестницы, на подоконнике валялись забытые детские носочки. В ванной на втором этахе она обнаружила тюбик той самой мужской пенки для бритья, теперь полупустой. Она взяла его пинцетом и выбросила в мусорное ведро, как биологический образец врага.

Сильнее всего ранили невидимые следы. Ощущение, что пространство осквернено. Её святилище было превращено в проходной двор. Она открыла все окна нараспашку, несмотря на прохладный воздух, чтобы выветрить запах чужих жизней, запах тушёной капусты, дешёвого парфюма и детских испражнений.

Только на следующий день, когда нервная дрожь немного утихла, она принялась за дело. Работала молча, методично, почти механически. Собрала весь хлам в чёрные мешки для мусора — забытые вещи, пустые упаковки, испорченные продукты из её же холодильника. Протёрла все поверхности с хлоркой, с силой оттирая не только грязь, но и память о прикосновениях. Каждая вымытая тарелка, каждый протёртый подоконник были актом экзорцизма, изгнания духов захватчиков.

Свадебное платье, аккуратно упакованное в чехол с пятнами, она отнесла в дальний угол гардеробной. Смотреть на него было больно, но выбрасывать — означало признать их победу. Она оставила это на потом.

Телефон первые два дня был отключён. Она боялась не криков и угроз — они были ожидаемы. Она боялась слабости. Боялась, что, услышав голос Алексея, дрогнет. Но когда она на третий день включила его, слабости не было. Была лишь усталая настороженность.

Сообщений и пропущенных было десятки. В основном от Алексея. Сначала гневные: «Ты совсем охренела!», «Верни всё как было!». Потом более сдержанные, пытающиеся быть рациональными: «Яна, давай обсудим. Ты не права. Мама плачет». Потом жалобные: «Как ты могла так поступить? Я не могу на них смотреть. Всё из-за тебя». И наконец, ледяные: «Пришлём письмо от нашего юриста. Будем решать вопрос с общим имуществом и моральным ущербом».

От его родни — только два звонка от Людмилы Петровны. Яна не слушала голосовые, удалила их. Её не интересовали ни крики, ни проклятия, ни новые спектакли.

Самым важным звонком в тот день был звонок от адвоката, Сергея Викторовича. Она нашла его по рекомендации отца. Голос мужчины был спокойным, профессиональным, без тени сомнений.

—Яна, здравствуйте. Изучил ситуацию по вашему рассказу. Она, к сожалению, типовая, но от этого не менее мерзкая. Действовали вы абсолютно правильно с точки зрения закона. Право собственности неприкосновенно. Теперь нужно закрепить результат. Первое — я подготовил официальные письма для бывшего жениха и его родственников. В них чётко изложена ваша позиция: дом — ваша личная собственность, их пребывание в нём было незаконным, любые дальнейшие попытки связи или визитов будут рассматриваться как нарушение вашего права на покой и повлекут обращение в правоохранительные органы с соответствующими заявлениями. Второе — мы готовим иск о возмещении материального ущерба.

—Какого ущерба? — уточнила Яна.

—Порча имущества. Это ковры, мебель, паркет. И главное — свадебное платье. У вас есть чеки, фотографии «до»? Нужна экспертная оценка. Это не для того, чтобы выиграть миллионы. Это для того, чтобы создать им серьёзные юридические проблемы, если они решат вас ещё доставать. Обычно после такого письма и озвученной суммы ущерба, самые наглые родственники быстро сдуваются.

В его словах была такая уверенная, деловая нормальность, что Яна впервые за много дней почувствовала, что стоит на твёрдой земле, а не в зыбком болоте эмоций.

—Хорошо. Делайте.

—Отлично. И последнее — моральный вред. Шантаж, давление, испорченная репутация, срыв свадьбы. Это сложнее доказывать, но для полноты картины и для вашего спокойствия мы включим и это в наши требования. Пусть знают цену своим «семейным советами».

После разговора с адвокатом она почувствовала прилив сил. Она была не одинока в этой войне. У неё была поддержка закона.

На следующий день пришло письмо от Алексея. Не официальное, а личное, на её электронную почту. Оно было длинным, путаным и пафосным.

«Яна, я не могу молчать. То, что ты устроила — это чудовищно. Ты разрушила не только наши отношения, ты разрушила мою семью. Мать не разговаривает со мной из-за того, что я не смог тебя образумить. Света в полной депрессии, врач говорит об угрозе выкидыша. Игорь говорит, что ты психически нездорова и надо подавать в суд, чтобы тебя обследовали. Всё летит в тартарары. И из-за чего? Из-за твоего непомерного эгоизма и меркантильности. Ты поставила вещи выше людей. Ты могла бы проявить великодушие, терпение. Мы бы всё уладили. А теперь что? Я потерял всё. И ты тоже. Задумайся. Верни всё как было. Верни ключи (я знаю, ты поменяла замки, это верх паранойи). Давай встретимся и спокойно всё обсудим. Я готов простить тебе эту истерику, если ты извинишься перед моей матерью. Она этого ждёт. От её прощения всё зависит. Алексей».

Яна прочитала письмо дважды. Первая волна была яростью — от этой наглой, извращённой логики, где виноватой оказывалась она. Потом пришло отвращение. А затем — холодное, безразличное понимание. Этот человек жил в иной реальности, с иными законами. И в этой реальности его мать была богиней, требующей поклонения, а он — её жрецом, пытающимся принести в жертву невесту. Диалог с таким человеком был невозможен в принципе.

Она не ответила. Вместо этого переслала письмо адвокату с короткой пометкой: «Для досье. Ответа не будет».

Через день приехал мастер и установил на калитку и парадную дверь видеокамеры, связанные с её телефоном. Это тоже была рекомендация Сергея Викторовича. «Доказательная база, — сказал он. — Если приедут скандалить, у вас будут не только слова, а запись».

И они приехали. На пятый день после выселения. Не все, а только Алексей с Игорем. Яна наблюдала за ними через камеру на калитке. Они стояли, о чём-то споря. Алексей что-то горячо доказывал, размахивая руками, Игорь мрачно слушал, затем резко потянул калитку. Она была заперта. Новый замок щёлкнул, но не поддался.

Тогда Игорь начал звонить в домофон. Длинно, настойчиво. Яна не отвечала. Она сидела в гостиной, глядя на экран телефона, где было видно, как Игорь, разозлившись, пинает калитку ногой. Потом он поднёс что-то к глазку домофона. Это была бумага. Он что-то писал на ней маркером, держа на весу. Крупными буквами было выведено: «ЯНА! ВЫХОДИ! РАЗГОВОР НУЖЕН!»

Алексей стоял в стороне, отвернувшись, будто не имел к этому отношения. Типичная поза.

Яна взяла телефон, сняла через приложение для камеры несколько чётких скриншотов: их лица, надпись, пинок Игоря по калитке. Затем набрала короткий номер.

—Служба охраны? — сказала она, когда на том конце ответили. — Это коттеджный посёлок «Сосны», участок семнадцать. Ко мне на участок проникли двое незнакомых мужчин, пытаются выломать калитку, ведут себя агрессивно. Прошу выслать патруль.

Голос в трубке подтвердил вызов. Через камеру она видела, как Игорь, не дождавшись ответа, сел в машину, но не уехал. Они что-то ждали. Видимо, думали, что она сдастся и выйдет.

Патруль приехал через семь минут. Два человека в униформе подошли к машине. Начался разговор. Через камеру звука не было, но по жестам было всё понятно. Алексей, увидев охрану, оживился, начал что-то объяснять, показывая на дом, делая вид озабоченного жениха. Охранник что-то спросил у Игоря, тот, видимо, нагрубил, потому что охранник резко выпрямился и показал рукой на выезд.

Дискуссия длилась минуты три. В конце концов, Алексей, ссутулившись, потянул Игоря за рукав. Тот что-то крикнул в сторону камеры, явно матерное, сел за руль, и они уехали. Охранник подошёл к домофону.

—Хозяйка, это охрана. Вы звонили?

—Да, спасибо, — ответила Яна через динамик. — Они уехали?

—Да, проводили. Больше не приедут. Если что — сразу звоните. Документы на них записали.

—Спасибо.

Когда машина охраны скрылась, Яна вышла на улицу. Подошла к калитке. Там, на бетонном столбике, где был домофон, остался жирный след от маркера, где было написано её имя. Она вернулась в дом, взяла растворитель и тряпку, вышла и тщательно стёрла эту надпись. Стирала дочиста, пока не остался лишь лёгкий развод.

Возвращаясь в дом, она почувствовала не триумф, а глухую, усталую пустоту. Это была не победа. Это было изматывающее, бесконечное отражение атак. Они не сдадутся. Они будут пробовать снова и снова — через шантаж, через угрозы, через жалость, через закон. Алексей стал их глашатаем, их самым болезненным оружием.

Она зашла в дом, закрыла дверь на все замки и снова включила сигнализацию. Тишина снова окружила её, но теперь она знала — это тишина перед очередным штормом. Её дом стал крепостью на осадном положении. А она — его единственным и уставшим гарнизоном. Она посмотрела на упаковку с письмами от адвоката, которые нужно было отправить завтра. Завтра начнётся новая фаза войны. Более холодная, более бумажная, но не менее беспощадная.

Дни после визита Алексея и Игоря текли медленно, как густой сироп. Официальные письма от адвоката были отправлены заказной почтой с уведомлением о вручении. Яна отслеживала статусы. Письмо для Алексея вручили через день. Для Людмилы Петровны — на третий. Игорь, судя по всему, отказался получать, и письмо вернулось в офис Сергея Викторовича, что тоже было частью процедуры.

Тишина, которая последовала за этим, была самой тревожной. Не мирной, а зловещей, будто противник затаился, перегруппировывая силы. Яна пыталась заниматься обычными делами: делала онлайн-заказ продуктов, договаривалась с клининговой службой о генеральной уборке ковров и мебели, которую нельзя было отмыть своими силами. Она даже открыла ноутбук и попробовала поработать над старым проектом, но концентрации не было. Взгляд то и дело скользил к окну или к экрану телефона, где в приложении мигали уведомления от камер.

Шторм пришёл не с той стороны, откуда его ждали.

Первой ласточкой стал звонок от Анны, общей знакомой, с которой они пересекались пару раз на вечеринках у друзей Алексея.

—Яночка, привет! Как ты? — голос Анны звучал неестественно бодро.

—Привет. Всё нормально, — настороженно ответила Яна.

—Слушай, тут ходят странные слухи... — Анна понизила голос. — Про тебя и Алексея. Говорят, ты его... выгнала чуть ли не с полицией. И его маму, больную женщину, с сестрой, которая беременная. Это правда?

Яна почувствовала, как по спине побежали мурашки. Они начали. Игра на публику.

—Анна, это не совсем так. У меня в доме без моего ведома поселились его родственники. Они устроили бардак, испортили мои вещи. Я попросила их уехать. Без полиции.

—Ах, вот как... — в голосе Анны послышалось недоверие. — Но, Яна, мать-то... и беременная сестра... Может, стоило проявить понимание? Алексей, говорят, в полном шоке, он не может поверить, что ты так жестоко поступила.

— Алексей сам сделал выбор, — холодно сказала Яна. — Он мог защитить наши с ним отношения, но предпочёл защищать тех, кто уничтожал мой дом. Так что слухи слухами, а факты — фактами. Извини, у меня дела.

Она повесила трубку. Руки слегка дрожали, но не от страха, а от ярости. Они не просто рассказывали — они уже создали удобную для себя легенду, где она — бессердечная стерва, а они — невинные жертвы.

Второй звонок был от её собственного отца.

—Дочка, тут мне твой бывший позвонил, — без предисловий сказал он. Голос его был усталым. — Два часа говорил. Убеждал, что ты сошла с ума, что нужна помощь, что ты устроила скандал на пустом месте и выгнала его умирающую мать. Просил меня как мужчину и отца «повлиять». Я его послал, конечно, вежливо, но жёстко. Но будь готова. Они давят на все кнопки.

— Я готова, пап.

—Я знаю. Держись. Юрист наш говорит, что их следующая фаза — публичная травля. Чтобы общественное мнение было на их стороне. Не поддавайся. Не оправдывайся перед всеми подряд. Молчание — твой лучший ответ.

Но молчать удавалось не всегда. На следующий день в её личные сообщения в одной из социальных сетей пришло письмо от незнакомой женщины, представившейся «подругой семьи Людмилы Петровны». Тон был слащаво-сочувствующим, но текст — отравленным.

«Здравствуйте, Яна. Я пишу вам как человек, знающий Люду много лет. Я в шоке от того, что вы сделали. Выбросить на улицу пожилую женщину с больным сердцем и беременную дочь — это за гранью добра и зла. Я понимаю, молодость, эгоизм, но есть же совесть! Алексей — золотой человек, он так переживает, что довёл мать до слёз. Одумайтесь, пока не поздно. Попросите прощения. Вас ещё могут принять обратно в семью, если вы искренне раскаетесь. Не губите свою жизнь и жизнь окружающих из-за гордыни».

Яна удалила сообщение, заблокировала отправителя, но осадок остался. Их сеть была шире, чем она думала. Они методично обзванивали всех, кто мог хоть как-то быть связан с ней или с ними, создавая альтернативную реальность, в которой она была монстром.

Кульминация наступила в субботу.

Утром, около десяти, на камеру у калитки пришло оповещение о движении. Яна открыла приложение. У ворот стояла Людмила Петровна. Одна. Она была одета не в домашний халат, а в скромное тёмное платье, на голове был платочек. Лицо было бледным, без косметики, что делало её внезапно старше и беззащитнее. В руках она держала не сумку, а небольшой свёрток, похожий на иконку.

Яна замерла, наблюдая. Людмила Петровна не звонила в домофон. Она просто стояла, смотрела в сторону дома, потом опустила голову и перекрестилась. Потом медленно, с трудом опустилась на колени прямо на асфальт у калитки. Она сложила руки в безмолвной мольбе и застыла в этой позе, изредка поднимая глаза к камере.

Это была чистой воды театр. Рассчитанный на публику. И публика не заставила себя ждать. Через несколько минут из-за забора соседнего участка показалась голова любопытной пенсионерки, тёти Тамары (не той, «юриста», а просто соседки). Потом на дорожке замешкался мужчина с собакой. Через четверть часа у калитки собралось уже несколько человек: соседи, случайные прохожие. Образумилась кучка, и в центре — коленопреклонённая, «несчастная мать».

Яна сидела в доме, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Её тошнило от этой дешёвой, но эффективной игры. Она понимала, что выйти — значит, дать им повод для нового скандала, для слёз, для обвинений в издевательстве. Не выйти — значит, позволить им рисовать картину её бессердечия для всех соседей.

И тут Людмила Петровна, почувствовав внимание, начала говорить. Голос её, слабый и дрожащий, всё же нёсся достаточно далеко, уловили ли его камеры или нет.

—Сыночка... Лёшенька... Прости меня, старуху, что не углядела... не уберегла твоё счастье... — она всхлипывала, явно играя на повышение. — Пусть хоть на коленях вымолю... вернись, родной... Эта женщина... она тебя опутала... она нас, твою кровь, выгнала как собак... Но мы тебя прощаем... мы любим...

Кто-то из соседей попытался её поднять: «Бабуль, что вы, встаньте, холодно же!» Но она отмахивалась: «Нет, нет, пусть она видит... пусть видит, до чего довела...»

Яна больше не могла это терпеть. Она не могла позволить превратить свой дом, свою жизнь в площадку для этого цирка. Она нажала на кнопку вызова охраны, но затем передумала. Охрана разгонит толпу, но не остановит слухи. Напротив, добавит масла в огонь: «Видели? И охрану на беззащитную старушку натравила!»

Она сделала глубокий вдох. И решила действовать иначе. Она поднялась на второй этаж, в комнату, окна которой выходили на калитку. Открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату.

Внизу, у калитки, Людмила Петровна, услышав звук, приподняла голову. Собравшиеся тоже замерли, смотря наверх.

Яна не стала кричать. Она говорила ровно, чётко, чтобы было слышно, но без истерики. Её голос прозвучал холодно и неожиданно громко в утренней тишине.

—Людмила Петровна. Вы незаконно вселились в мой дом, испортили моё имущество, украли мои личные вещи и подвергли меня психологическому насилию. У меня на руках есть официальные письма от моего адвоката, направленные вам и вашему сыну. А также фото- и видеодоказательства вашего незаконного проживания и порчи моего имущества, включая свадебное платье за три тысячи евро. Если вы немедленно не покинете мою территорию, мой следующий звонок будет не в охрану, а в полицию для составления протокола по статье о самоуправстве и причинении материального ущерба. И тогда мы продолжим этот разговор не здесь, а в отделении. У вас есть ровно три минуты, чтобы встать и уйти.

Она произнесла это, как зачитывала сводку погоды. Без эмоций. Только факты, цифры и угроза реальной, а не показной, юридической ответственности.

Эффект был мгновенным. Слёзы и дрожь исчезли с лица Людмилы Петровны, как по волшебству. Его исказила сначала злоба, а потом — замешательство. Она не ожидала такого публичного, юридически грамотного контрудара. Соседи зашептались. Кто-то ахнул: «Три тысячи евро за платье?»

— Ты... ты лжёшь! — выкрикнула Людмила Петровна, но её голос уже потерял силу игры. В нём была лишь растерянная ярость.

—Всё задокументировано, — холодно парировала Яна. — Две с половиной минуты.

Людмила Петровна оглянулась на соседей. Их выражения из сочувствующих стали сдержанно-неодобрительными и любопытными. Её спектакль провалился. Медленно, с театральным всхлипом, но уже без прежней убедительности, она поднялась с колен, отряхнула платье.

—Господи, что за люди пошли... своих же родных в тюрьму упечь готовы... — буркнула она уже себе под нос и, не глядя ни на кого, заковыляла прочь от калитки.

Толпа постепенно рассеялась. Яна закрыла окно. Колени у неё подкашивались. Она опустилась на пол прямо в комнате, прислонившись спиной к стене. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и пустоту. Она только что публично унизила пожилую женщину. И чувствовала не триумф, а глухую, невыносимую горечь. До чего же надо было довести человека, чтобы он был вынужден вот так, с открытого окна, защищать свою жизнь от собственной свекрови?

Телефон вибрировал в её руке. Новое уведомление от камеры. Она посмотрела. Людмила Петровна уже не шла, а почти бежала по дорожке к остановке, срывая с головы платок. Вид у неё был не скорбный, а просто злой и торопливый.

А через минуту пришло сообщение от Алексея. Короткое, как удар ножом:

«Поздравляю.Теперь ты публично унизила мою мать перед соседями. Ты окончательно перешла все границы. Жди ответки. Ты её получишь по полной».

Яна не ответила. Она отправила скриншоты с камеры — Людмилу Петровну на коленях, затем её быстрый уход, и этот последний мессендж — своему адвокату. С короткой подписью: «Эскалация продолжается. Готовлюсь к следующему раунду».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Молодец. Выдержали. Теперь у них помимо гражданского иска появится ещё и доказательство клеветы и публичного оскорбления. Копите материалы. Скоро мы перейдём в наступление».

Она положила телефон. Дом вокруг был тих и пуст. Солнечный луч падал на паркет, высвечивая ту самую царапину от машинки. Она смотрела на неё. Ей казалось, что она только что выиграла битву. Но каждая выигранная битва в этой войне отнимала у неё кусочек души, превращая её в того холодного, жёсткого человека, которым она сегодня говорила из окна. И она с ужасом понимала, что, возможно, это превращение было единственным способом выжить.

Последствия утреннего спектакля давали о себе знать весь оставшийся день. Яна чувствовала себя так, будто прошла через физическую драку — всё тело ныло от напряжения, в висках стучало, а в душе стояла тяжёлая, немыслимая усталость. Она знала, что поступила правильно, что иначе было нельзя, но осадок от этого публичного противостояния, от необходимости быть жёсткой и холодной со стареющей женщиной, был горьким и токсичным.

Она избегала окон. Мысль о том, что соседи теперь обсуждают её, тычут пальцами, воспринимают либо как жертву, либо как стерву, была невыносимой. Она включила музыку — что-то громкое и безликое, чтобы заглушить тишину и собственные мысли.

Вечером приехал Сергей Викторович. Он привёз папку с документами и свой спокойный, деловой настрой, который действовал на Яну как бальзам.

—Вы отлично справились, — сказал он, разложив бумаги на кухонном столе, который теперь снова был чист и свободен. — Ваша реакция была идеальной: никаких эмоций, только факты и ссылки на закон. Это сбивает с толку таких людей. Они играют на чувствах, а когда сталкиваются с параграфами — теряются.

Он показал ей составленный иск о возмещении материального ущерба. Сумма была внушительной. Туда входила не только стоимость платья, но и профессиональная химчистка всех ковров и мебели, оценка ущерба паркету, замена испорченной посуды и постельного белья, даже компенсация за съеденные продукты. Отдельным пунктом шёл моральный вред.

—Цель — не получить эти деньги, — объяснил адвокат. — Хотя, если присудят, будет справедливо. Цель — показать им серьёзность намерений. Когда человек видит конкретную сумму иска, у него включается инстинкт самосохранения. Особенно у таких, кто любит поживиться за чужой счёт.

— А что с их угрозами? «Ответкой»? — спросила Яна, показывая сообщение от Алексея на телефоне.

—Пустое, — отмахнулся Сергей Викторович. — Запугивание. Но мы подстрахуемся. Завтра я подаю заявление в полицию о факте незаконного вселения, порчи имущества и угроз. На основании ваших видеозаписей и переписки. Это создаст официальный след. Если они решат, к примеру, повредить вашу машину или ещё как-то напакостить, у нас уже будет основание считать их главными подозреваемыми.

После его отъезда Яна почувствовала себя немного защищённее. Её действия больше не были спонтанной реакцией отчаяния. Они встраивались в чёткий, продуманный правовой алгоритм. Это придавало сил.

На следующее утро, решив отвлечься, она впервые за долгое время решила зайти в свою бывшую мастерскую, ту самую комнату у лестницы. Комната всё ещё хранила следы пребывания Светы и ребёнка: специфический запах, пятно от чего-то сладкого на подоконнике, крошки в уголке. Яна взялась за уборку. Она вытряхивала коврик, протирала полки, и тут её взгляд упал на узкую щель между стеной и тяжёлым книжным шкафом.

Шкаф, который раньше стоял ровно, был немного сдвинут, видимо, когда за ним что-то искали. В щели что-то белело. Яна наклонилась. Это была бумага, точнее, несколько листов, смятых в комок и затолканных туда, судя по всему, не глядя. Она подцепила их пинцетом для бровей.

Разгладив листы на столе, она ахнула. Это были не её бумаги. На одном, в клеточку, детским почерком Светы был нарисован план первого этажа её дома! С комментариями: «гостиная — маме», «кухня — общая», «кабинет (зачёркнуто) — детская». Были пометки о том, куда поставить фикус, где «повесить ковёр с оленями». На втором листе — финансовые расчёты. Столбики цифр. Слова: «стипендия Игоря», «пособие на Машу», «мамина пенсия», а потом — «Алёха (подчёркнуто дважды) — ипотека? ЗП 120+». И самая главная запись, обведённая в кружок: «Прописка. Через 3 мес. после свадьбы. ОБЩАЯ СОБСТВЕННОСТЬ».

Яна сидела, не дыша. Перед ней был не просто бытовой беспорядок. Это был стратегический план захвата. Они не просто приехали пожить. Они обсуждали, как перераспределить пространство её дома, как встроить в свой бюджет доходы Алексея, и, самое главное, они рассчитывали через прописку и последующее признание дома «совместно нажитым имуществом» закрепиться здесь навсегда. Тётка-«юрист», видимо, нашептала им, что после брака можно претендовать на долю, особенно если один из супругов там прописан и вложил деньги в ремонт. И они уже строили планы, как заставить Алексея взять ипотеку или вложить свои деньги в «общее» дело.

Третий лист был самым жутким. Это было письмо, черновик, видимо, написанный рукой Людмилы Петровны, адресованное якобы в органы опеки или соцзащиты. В нём описывалась «тяжёлая ситуация»: одинокая мать (Света) с ребёнком и ещё одним на подходе, без жилья, вынужденная скитаться, в то время как её родной брат живёт в роскошном коттедже с невесткой, которая «отказывает в помощи», «отличается жестоким нравом» и «представляет угрозу для благополучия детей». Письмо пестрело словами «моральный облик», «бездушие», «прошу принять меры». Это было оружие. План Б. Если не получается захватить дом через свадьбу и давление, то через органы опеки создать Яне такие проблемы, чтобы она сама захотела от них откупиться или уступить.

У Яны похолодели руки. Она догадывалась о их наглости, но чтобы она была так системна, так подло продумана… Это был не семейный конфликт. Это была операция по hostile takeover, враждебному поглощению.

Она тут же сфотографировала все листы на телефон, отправила адвокату и отцу. Позвонила Сергею Викторовичу.

—Сергей Викторович, я нашла кое-что. Это меняет дело?

—Меняет кардинально, — после минутного изучения фотографий сказал адвокат. — Это уже не бытовуха. Это доказательство злого умысла, целенаправленного плана по незаконному завладению вашим имуществом через давление и шантаж. Эти бумаги, особенно черновик письма в опеку, — золотое дно. Они доказывают, что их действия были спланированы. Это уже попахивает статьёй о мошенничестве. Приносите оригиналы, мы приобщим их к материалам в полиции и к гражданскому иску.

В тот же день Яна отвезла бумаги адвокату. Возвращаясь домой, она получила звонок с незнакомого номера. Решив, что это опять кто-то из их лагеря, она взяла трубку с готовностью положить её сразу.

—Алло, Яна? — дрожащий, неуверенный женский голос. Это была Света.

Яна молчала.

—Яна, это Света. Пожалуйста, не клади трубку. Я... я одна. Я хочу поговорить.

—У нас не о чём говорить, — холодно сказала Яна.

—Есть! Есть о чём! — в голосе Светы послышались слёзы. — Я нашла... я искала свои сережки в той комнате и увидела, что ты достала эти бумаги из-за шкафа. Я поняла... Я не знала, что мама это писала! Клянусь! Я только план рисовала, от скуки, мне просто места хотелось для Маши... А это письмо... Я не видела его раньше!

— И что? — спросила Яна без интереса.

—Мне страшно, — прошептала Света. — Мне страшно от того, что они затевают. Алёха после того утра с мамой на коленях стал другим. Он злой весь. Он с Игорем что-то шепчутся, о каких-то «крайних мерах». Мама говорит, что ты нас хочешь по тюрьмам развести. Я не хочу в тюрьму! У меня дети будут!

В её голосе звучала настоящая, животная паника. Та, что не сыграешь.

—Твоя мама сама подставляет вас под статью своими планами, — жёстко сказала Яна. — А вы, взрослые люди, шли у неё на поводу.

—Я не хотела! — всхлипнула Света. — Мне некуда было деваться! С Игорем в одной квартире невыносимо, он вечно пьяный. Мама сказала, что у Алёхи теперь будет большой дом, что мы все там заживём одной семьёй, что ты добрая, привыкнешь... А потом всё пошло не так... Я не знала, что ты... такая.

—Что я такая — не дам собой помыкать? — закончила за неё Яна.

—Да... — тихо призналась Света. — Я думала, ты уступишь. Все всегда маме уступают. А ты нет. И теперь всё рушится, и я боюсь.

Яна смотрела в окно на сумеречную улицу. В этом жалобном голосе была частичка той правды, которую она угадывала: Света — не злодей, а слабая, запуганная женщина, пешка в руках матери. Но пешка, которая пришла на чужую территорию.

—Что ты хочешь от меня, Света? Прощения? Гарантий? Их не будет.

—Я хочу... я не знаю. Я хочу, чтобы ты знала. Что я не со всеми. Что я против этого письма в опеку. Это ужасно. И... и береги себя. Игорь что-то говорил про то, что «надо воздействовать через работу». Я не знаю, что это значит, но он звонил какому-то своему другу, спрашивал, нет ли у тебя каких контрактов или проверок. Береги себя.

Света быстро повесила трубку, словно испугавшись собственной смелости.

Яна опустила телефон. «Воздействовать через работу». Новая угроза. Более изощрённая. Если они найдут способ навредить её профессиональной репутации, сорвать контракты... Это могло быть серьёзнее бытового вандализма.

Она немедленно написала своему адвокату и директору своей небольшой архитектурной студии. Директору — коротко: «Возможна провокация со стороны недоброжелателей. Если поступят какие-то анонимные звонки или жалобы на меня — это месть, прошу не принимать во внимание без доказательств». Директор, знавший Яну как ценного сотрудника, ответил: «Разберёмся. Не волнуйся».

Но волновалась она. Теперь война выходила на новый уровень. Они проигрывали на поле эмоций и быта, поэтому переходили к ударам по её социальному статусу, по её карьере. Это было уже не просто выживание из дома. Это было тотальное уничтожение.

Она подошла к сейфу, где хранились оригиналы документов на дом. Положила руку на холодный металл. Это был её рубеж обороны. Последний. И она понимала, что отступать дальше некуда. Значит, нужно было не обороняться, а наступать. И бумаги, найденные за шкафом, были тем самым оружием, которое могло переломить ход всей войны. Теперь у неё был не просто моральный перевес. У неё были улики.

Предупреждение Светы оказалось пророческим. Тишина после её звонка продержалась ровно два дня. Это была та самая, мучительная, звенящая тишина перед взрывом. Яна продолжала жить в состоянии повышенной боеготовности: телефон всегда на виду, приложение с камерами открыто на ноутбуке, папка с копиями всех документов и фото лежала у входной двери, на всякий случай. Она чувствовала себя как в осаждённой крепости, где противник сменил тактику: отказался от прямого штурма и начал методичный обстрел.

Первый залп пришёлся по её профессиональной репутации. Утром в среду на её рабочий телефон в студии поступил анонимный звонок. Молодой голос мужчины, представившийся «взволнованным заказчиком», сообщил её начальству, что Яна Олеговна, беря предоплату за частный проект, нарушает договорённости, «ведёт себя неадекватно и агрессивно», и что у него «есть сомнения в её психической устойчивости и профессиональной компетенции». Директор, предупреждённый заранее, отреагировал правильно: попросил предоставить письменные доказательства и номер договора. Звонивший, естественно, смутился и бросил трубку. Но осадок остался. Бомба была запущена, и теперь в офисе за её спиной перешёптывались.

Второй удар был более изощрённым и бюрократически точным. В четверг утром к её дому подъехала серая машина с синей полосой и надписью «Санэпидемстанция». Двое сотрудников в спецодежде предъявили жалобу от «группы жильцов посёлка» о нарушении санитарных норм: якобы на её участке организована несанкционированная свалка пищевых отходов, что привлекает грызунов и создаёт угрозу эпидемии. Жалоба была оформлена официально, с подписями и печатями соседского комитета, о существовании которого Яна раньше и не подозревала. Она, бледная от бешенства, провела проверку по всему участку. Разумеется, никакой свалки не было. Но время, нервы и необходимость оправдываться перед госорганами были потрачены.

— Очень странно, — сказал старший инспектор, составляя акт об отсутствии нарушений. Его взгляд был нейтральным, но в глазах читалось любопытство к тому, что за конфликт стоит за этой явно сфальсифицированной жалобой. — Советую навести справки. У кого-то явно есть к вам личный интерес.

Следом, буквально через час, приехали пожарные. По анонимному сигналу о «запахе газа и нарушении правил эксплуатации газового оборудования». И снова проверка, снова акт, снова косые взгляды. Яна понимала — это слаженная операция. Их цель была не найти нарушения, а измотать её. Создать атмосферу постоянной тревоги и давления, показать, что они могут дотянуться до неё через любые инстанции, превратить её жизнь в ад бесконечных оправданий.

Вечером того же дня, когда она, обессиленная, пила чай, пытаясь унять дрожь в руках, на камеру у калитки пришло оповещение. К дому подъехала незнакомая машина, из которой вышла полная женщина лет пятидесяти с властным лицом и папкой в руках. Рядом с ней семенила, указывая на дом, Людмила Петровна. Женщина уверенным жестом нажала кнопку домофона.

Голос был твёрдым, казённым.

—Яна Олеговна? Откройте, пожалуйста. Беседа по поводу вашего несовершеннолетнего родственника.

Ледяная рука сжала сердце Яны. Опека. Они всё-таки подали ту самую бумагу, черновик которой она нашла. Или её имитацию. Она не открыла дверь, а ответила через динамик.

—У меня нет несовершеннолетних родственников. И все вопросы можно решить через моего адвоката. Его контакты я вам продиктую.

—Яна Олеговна, я сотрудник органа опеки и попечительства. У нас на руках заявление, касающееся условий проживания ребёнка по данному адресу. Я обязана провести осмотр. Отказ от осмотра будет расценен соответствующим образом.

Яна глубоко вдохнула. Страх отступал, уступая место холодной, методичной ярости. Они играли по её правилам. Она включила запись на телефоне.

—Ваши ФИО и должность? Номер служебного удостоверения, пожалуйста. И покажите его в глазок домофона.

—Это что за тон? — возмутилась женщина.

—Это стандартная процедура перед допуском постороннего лица в частное жилище, — парировала Яна. — Особенно когда визит не согласован заранее и связан с непроверенными заявлениями. Покажите удостоверение и назовите номер, и я открою. Иначе мой следующий звонок будет в полицию для проверки факта возможного мошенничества.

Последовала пауза. Потом женщина, недовольно буркнув что-то, поднесла к глазку удостоверение. Яна сфотографировала его через камеру. Потом открыла дверь, но не впустила её, а сама вышла на крыльцо, плотно закрыв дверь за собой.

—Осмотр не требуется. Ребёнок, о котором идёт речь, здесь не проживает и никогда не проживал. Его мать, Светлана, является сестрой моего бывшего жениха. Она находилась здесь неделю в гостях без моего ведома и уже покинула помещение. Все факты, включая факт незаконного вселения и последующего выдворения, зафиксированы на видео и находятся у моего адвоката, вместе с материалами о клевете и попытке мошенничества со стороны лиц, подавших это заявление. Готова предоставить вам контакты адвоката и номер дела в полиции.

Женщина из опеки смотрела на неё, потом на Людмилу Петровну, которая стояла в стороне с лицом мученицы.

—Это правда, что ребёнок не живёт здесь? — строго спросила она у Людмилы Петровны.

—Она врёт! — взвизгнула та. — Она выгнала нас, но мы имеем право! Мы семья!

—У вас есть документы, подтверждающие право на проживание в этом доме? Прописка, договор аренды? — перевела взгляд на неё сотрудница.

—Мы... мы родственники! — было всё, что смогла выдать Людмила Петровна.

Женщина из опеки медленно закрыла свою папку. Её лицо стало непроницаемым.

—На основании осмотра (она кивнула на чистый, пустой двор и фасад дома) и объяснений граждан, факт проживания ребёнка по данному адресу не подтверждается. Заявление будет считаться необоснованным. По вопросу имущественных и родственных споров обращайтесь в суд. До свидания.

Она развернулась и ушла к своей машине, не глядя на Людмилу Петровну. Та бросила на Яну взгляд, полный такой лютой, беспомощной ненависти, что казалось, воздух потрескался. Не сказав ни слова, она поплелась прочь.

Но это была ещё не победа. Это была лишь отбитая атака. Яна вернулась в дом, и её накрыло. Дрожь была уже не от страха, а от запредельного напряжения и одиночества. Они не остановятся. Они будут придумывать новые способы. Налоговая? Энергонадзор? Бесконечные анонимки в разные инстанции? Она не могла так жить.

И тогда она приняла решение. Оно было отчаянным и окончательным. Она больше не будет ждать следующего удара. Она нанесёт свой.

На следующее утро она отправилась в отделение полиции, не с пустыми руками, а с толстой папкой, подготовленной адвокатом. В ней лежали: заявление о мошенничестве (статья 159 УК РФ) по факту попытки незаконного завладения её имуществом с использованием обмана и злоупотребления доверием; заявление о клевете (статья 128.1 УК РФ) в связи с распространением заведомо ложных сведений, порочащих её честь и достоинство; заявление о самоуправстве (статья 330 УК РФ) — незаконное вселение и удержание жилья. К заявлениям были приложены все доказательства: фото и видео с камер, скриншоты переписок, копии «планов» и черновика письма в опеку, найденных за шкафом, аудиозапись разговора с Светой (с её согласия, данного по телефону адвокату), акты проверок от санэпидемстанции и пожарных как доказательство целенаправленной травли.

Дежурный лейтенант, первоначально настроенный скептически («опять семейные разборки»), по мере изучения материалов менялся в лице. Объём, детализация и юридическая грамотность оформления делали своё дело.

—Подождите здесь, — сказал он и унёс папку к начальнику.

Ожидание длилось около часа. Потом её пригласили в кабинет к следователю, майору Седову, немолодому человеку с усталыми, но внимательными глазами. Он задал несколько уточняющих вопросов, особенно подробно расспросил о бумагах из-за шкафа.

—Вы понимаете, что возбуждение уголовного дела, особенно по статье о мошенничестве, — это серьёзный шаг? Это уже не гражданский спор. Это может повлечь реальные последствия для фигурантов.

—Я понимаю, — твёрдо сказала Яна. — Я исчерпала все другие способы их остановить. Они не оставляют мне выбора. Они атакуют меня через госорганы, пытаются уничтожить мою репутацию. Это уже не семья. Это организованная группа, целью которой является завладение моим имуществом. Я требую защиты по закону.

Следователь долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.

—Материалы убедительные. Особенно эти «планы». Это редкий случай, когда злой умысел так явно документирован самими злоумышленниками. Хорошо. Я принимаю ваши заявления. Будет проведена доследственная проверка. В течение десяти дней мы вынесем решение: либо возбуждаем дело, либо отказываем. Но, учитывая состав... скорее всего, возбудим. Будьте готовы к вызовам на допросы. И... — он немного помолчал, — будьте готовы к тому, что давление на вас может усилиться, когда они получат повестки.

— Они и так выжимают все соки, — тихо ответила Яна. — Куда хуже?

Выйдя из отделения, она не почувствовала облегчения. Была лишь глубокая, костная усталость и ощущение, что она перешла Рубикон. Точку, после которой пути назад уже не было. Она вступила с ними не просто в войну, а в официальное, санкционированное государством противостояние. Алексей из бывшего жениха теперь официально становился фигурантом уголовного дела. Их семьи теперь связывала не несбывшаяся свадьба, а протоколы и статьи Уголовного кодекса.

По дороге домой она получила сообщение от Сергея Викторовича: «Молодец. Это был единственно верный ход. Теперь инициатива у нас. Теперь они будут оправдываться».

Дома её ждала новая записка, просунутая в щель калитки. Без подписи, отпечатанная на принтере: «ЯНА. ТЫ СВОЛОЧЬ. ТЫ ПОГУБИЛА НАШЕГО МАЛЬЧИКА. МЫ ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ПРОСТИМ. НИКОГДА. ОН ТЕБЕ ЕЩЁ ВСПЛАЧЕТ. МАТЬ».

Почерк был незнакомый, но стиль и пафос узнаваемы. Видимо, тётя Тамара или кто-то из их клана. Яна взяла записку пинцетом (отпечатки) и положила в прозрачный файлик. Ещё одна улика. Ещё одно доказательство давления и угроз.

Она зашла в дом, заперлась. Включила свет. Пустые, чистые комнаты смотрели на неё. Здесь не будет свадьбы. Здесь не будет семьи Алексея. Теперь здесь была только она, папки с документами и тень грядущего суда. Она выиграла сегодняшний раунд. Но цена победы была так высока, что пахла не триумфом, а пеплом и одиночеством. Она подошла к окну, за которым сгущались сумерки. Где-то там, в городе, Алексей получал смс от матери, истеричную и полную ненависти. Где-то Света плакала от страха. А она стояла одна в центре тихого, отвоёванного поля боя, и не знала, что чувствовать, кроме леденящей, абсолютной пустоты.