Мама говорит, я с детства к себе всякую дрянь притягиваю. Рассказывала, как в младенчестве вокруг меня игрушки на батарейка сами собой включались, а когда я плакал — лампочки моргали. Я этому значения не придавал, пока не подрос.
Детство у меня и так было... не очень. Отец погиб в автокатастрофе, когда я был совсем мелкий. Почти не помню его. Так, обрывки: запах его одеколона, смех. У младшей сестры был другой папа, тот долго боролся с депрессией и в итоге покончил с собой. Так и остались мы втроём: я, сестра и мама.
Мама впахивала в больнице, пропадая там сутками, чтобы нас прокормить. Так что по ночам её часто не было. Она оставляла нас у разных своих подруг, которые любезно соглашались присмотреть за нами. Одной из таких подруг была пожилая женщина — тётя Рита. Господи, сто лет о ней не вспоминал. Добрая, тихая женщина с мягкими руками и тёплой улыбкой. В её доме всегда пахло корицей и ванилином.
Жила она одна в частном доме. Помню, меня завораживали её волнистые попугайчики, которые без умолку повторяли «Привет» и «Кеша хороший».
В тот вечер, о котором я хочу рассказать, у мамы снова была ночная смена. Она завезла нас к тёте Рите около семи. Мы смотрели мультики, ели печенье. Сестра, ей тогда было лет пять, вечно всего боялась и наотрез отказывалась спать одна. Когда пришло время, тётя Рита сказала, что сестрёнка может спать с ней в её спальне. А меня, как обычно, уложили в гостевой.
Комната как комната: кровать, тумбочка с электронными часами. Тётя Рита уложила меня, нежно подтянула одеяло к моему подбородку, поцеловала в лоб. Оставила дверь приоткрытой, чтобы из коридора падала тонкая полоска света, и ушла наверх с сестрой.
Я лежал и смотрел на белый потолок, сливающийся с тусклым светом. В этом доме были свои звуки, на которые я обычно не обращал внимания: гудение холодильника, тиканье старых часов в зале. Но в ту ночь всё казалось громче. Нарочитым каким-то.
Я ворочался, не мог уснуть. Какая-то непонятная тревога нарастала внутри. Я не был пугливым ребёнком, но в ту ночь меня охватил какой-то беспричинный страх. Электронные часы на тумбочке показывали 23:32. Я смотрел на красные цифры и думал: может, пойти к ним? Но не хотел показаться трусом, я же старший брат.
И тут случилось это.
Тихий, спокойный, отчётливо мужской голос сказал: «Павел, всё хорошо. Просто спи».
Голос был так близко, будто кто-то сидел на краю моей кровати. Я дёрнулся, сел. В комнате никого.
И вот что странно. Взрослым этого не понять, но мне не было страшно. Ни капельки. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что должен был орать от ужаса. Чужой мужик в комнате. Но тогда, в семь лет, моя первая мысль была: «О, кто-то помогает мне уснуть». Голос был успокаивающим. В нём не было злобы, не было угрозы. Просто мягкая убедительность.
И это, чёрт возьми, сработало! Тревога отступила. Веки потяжелели. Я лёг и почти сразу отключился.
Утром я проснулся от запаха оладий и щебета попугаев. Захожу на кухню, тётя Рита у плиты.
— Доброе утро, соня! Как спалось?
— Сначала было страшно, — сказал я с детской прямотой. — А потом кто-то сказал мне спать, и я уснул.
Её рука с лопаткой замерла в воздухе.
— В смысле, кто-то сказал? Сон приснился?
Я замотал головой.
— Нет, я не спал. Я хотел к вам пойти. А потом голос сказал, что всё хорошо, и чтобы я спал.
Она медленно положила лопатку и повернулась ко мне.
— Голос? Мужской или женский?
— Мужской. Он знал моё имя. Назвал меня Павлом.
Сейчас я вспомнил, как изменилось выражение её лица. Тёплая, уютная улыбка в одно мгновение исчезла с него. Это был не страх, а какое-то болезненное воспоминание. Она резко отвернулась обратно к плите. Голос у неё стал слишком бодрым, с ноткой фальша.
— Наверное, ты всё-таки засыпал и просто этого не заметил. Бывают сны, которые кажутся очень реальными.
И тут же сменила тему, спросив, хочу ли я оладьи с вареньем.
Всё забылось. Мне семнадцать, я вдруг вспомнил этот случай и спросил у матери.
— Мам, а у тёти Риты в доме были призраки?
Мама замерла со стопкой белья в руках.
— Почему ты спрашиваешь?
Я пожал плечами, стараясь показать безразличие.
— Да вспомнил, как в детстве слышал там мужской голос. Он меня по имени назвал.
Полотенце выпало из её рук.
— Ты мне никогда об этом не рассказывал.
— Я просто забыл. Он совсем не страшный был, даже добрый какой-то.
Мама долго смотрела на меня, потом вздохнула.
— Не знаю, стоит ли тебе говорить... У тёти Риты был сын.
— Был? — я сразу уцепился за прошедшее время.
Она тихонько кивнула.
— Он умер. В том самом доме. От передозировки. Ему чуть за двадцать было.
Меня будто током ударило.
— А ты его знала? Каким он был? — неожиданно для себя спросил я.
— Да, знала. Он был очень похож на свою маму. Такой же добрый и заботливый. Всегда за других переживал. У него были свои пороки, но в душе он был хорошим человеком. Наверное, поэтому ты и не испугался.
Тот разговор с мамой, что-то во мне открыл. Или, может, оно всегда было открыто, а я просто начал замечать это не сразу.
С тех пор у меня было много контактов с тем, что я не могу объяснить словами. Были и тени сидящие в ногах кровати, двигающиеся предметы, шёпот в комнатах, где никого не было.
Но со временем они изменились.
Тот первый голос, голос сына тёти Риты, был оберегающим. Но чем старше я становился, тем темнее и враждебнее становились эти... гости. Словно та дверь, что тогда приоткрылась мне, впустила следом за ним других. Тех, кого не особо волнуют мои чувства.
Мне сейчас тридцать, я живу один. На прошлой неделе я проснулся в три часа ночи от того, что кто-то распахнул все дверцы кухонных шкафов. Все до единой.
Иногда я думаю: может, моя мама была права? Может, я всегда их притягивал, а тот голос был просто первым, кого я смог запомнить.
Вот только теперь совсем не хочется слышать голоса в темноте.
Потому что те, кто это сейчас за мной наблюдает, совсем не кажутся добрыми.