Я купила дачу в пятницу. В воскресенье вечером моя свекровь, вытирая руки о мой новый льняной фартук, сказала: «Димочке тут будет раздолье. Жаль, наследство придется делить». Она произнесла это с такой легкой, почти невесомой улыбкой, что я на секунду решила — показалось. Или черный юмор такой. Рассмеялась, нервно, и пошла выносить чайник на новую террасу.
Но в воздухе что-то повисло. Кислое и тяжелое, как запах старого уксуса.
Дача была моей мечтой, воплощенной собственными руками. Вернее, собственными заработками. Я, Алина, семь лет работала дизайнером интерьеров, сначала в офисе, потом на себя. Клиентов копила по крупицам. Дмитрий, мой муж, всегда говорил: «Ты у нас звезда. Головастый мужик отдыхает». Он работал менеджером в небольшой фирме, зарплата у него была стабильная, но скромная. Нашу семейную жизнь он обеспечивал ровным присутствием и моральной поддержкой, как он это называл. А я вкалывала, чтобы мы могли позволить себе больше, чем арендованная двушка на окраине.
Машину, небольшую иномарку, я купила год назад, когда получила крупный заказ от частного застройщика. Оформила на себя. Дмитрий тогда лишь хлопнул меня по плечу: «Молодчина, Алинка! Теперь мне тебя на работу возить». И возил иногда, с видом добродушного повелителя руля.
А потом пришла идея с дачей. Старый домик в полутора часах езды от города, по сходной цене, но требующий вложений. Я горела. Показывала Диме фотографии, чертила эскизы будущего ремонта. Он кивал, целовал в макушку: «Что хочешь, то и делай, ты же у нас главный добытчик». Ипотеку я оформила на себя, первый взнос внесла со своего счета, где копились гонорары еще с доковидных времен.
И вот она, первая суббота на нашей даче. Вернее, на моей. Но я тогда так не думала. Я думала — наша.
Мы с Димой весь день расставляли мебель, которую я заказала заранее. Он вешал полки, я разгружала коробки с посудой. Было солнце, смех и ощущение, что все правильно. До вечера.
Людмила Петровна, моя свекровь, приехала незваной. «Не могла не посмотреть на имение молодых», — объявила она с порога, окидывая прихожую пронзительным, оценивающим взглядом. Она была в своем обычном состоянии — обиженной царственной особы, которую все вокруг недооценивают.
Обход длился час. Каждому ее замечанию будто предшествовал невидимый вздох сожаления.
— Дима, этот паркет скрипит, — говорила она, наступая на только что вымытую доску. — Надо было брать ламинат. Практичнее.
— Мам, он же экологичный, — пытался мягко возразить муж.
— Экология экологией, а нервы дороже, — отрезала она, уже направляясь в гостиную.
На кухне ее взгляд упал на меня. Я наливала чай в новые кружки.
— Алина, а почему шторы такие светлые? На даче пыль, за лето выгорят. Экономить надо было не на этом, — произнесла она, беря из моих рук сахарницу. — Хотя, раз ты сама все оплачивала, наверное, считала каждую копейку. Тяжело, наверное, одной все тянуть.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От предчувствия.
— Я не одна, у меня есть Дима, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Дима — моральная опора, — важно согласилась Людмила Петровна, садясь за стол и поправляя свою неизменную кофту с брошью. — А моральная опора, деточка, это самое дорогое. Его не купишь. Его нужно ценить. А то ведь кажется, что все сама, сама… А без мужского плеча что? Пустота.
Дмитрий в этот момент мыл руки у раковины и смотрел в окно. В его спине я прочла желание провалиться сквозь землю.
— Я Диму ценю, — сказала я тихо.
— Ценить — это не на свою фамилию документы оформлять, — свекровь отхлебнула чай и поставила кружку с таким звонким стуком, что я вздрогнула. — Это чтоб мужчине спокойно было. А то вдруг что… Вдруг развод, не дай бог. И куда он денется? Без крыши над головой. А ты с дачей, с машиной… Не по-семейному это. Не по-людски.
Тишина в кухне стала густой и липкой. Даже комар, жужжавший у лампы, казалось, замер.
— Мама, хватит, — наконец обернулся Дмитрий. В его голосе не было силы, лишь усталая просьба. — Все хорошо. Мы все вместе. Алина молодец.
— Молодец, молодец, — пробурчала Людмила Петровна, вставая. — Ты у меня слишком добрый, Димочка. Всех жалеешь. Ладно, пойду, посмотрю, где у вас тут санузел. Надеюсь, септик не подведет. А то знаешь, какие истории бывают…
Она вышла, оставив за собой шлейф невысказанных, но отчетливо понятных угроз.
Я смотрела на Дмитрия. Он избегал моего взгляда, нервно вытирая уже сухие руки полотенцем.
— Дима, что это было? — спросила я шепотом.
— Ничего, Алин. Мама просто беспокоится. Заботится. Не обращай внимания.
— Она намекает на развод. На раздел. В первый же день.
— Она просто старая, у нее мысли такие, — он подошел, обнял меня, но объятие было каким-то механическим. — Не парься. Это наша дача. Наша с тобой. Все будет отлично.
Я хотела верить. Очень хотела. Уткнулась лицом в его грудь, пахнущую потом и древесной пылью. Но в ушах все еще звенел стальной голос свекрови: «Наследство придется делить».
А за окном садилось солнце, окрашивая мой новый забор в идиллический розовый цвет. Я не знала тогда, что этот закат — последний в моей старой, наивной жизни. Что золотая клетка, которую я с такой любовью строила, уже захлопнулась. И ключ от нее был не у меня.
Прошла неделя после того визита. Дача стояла, как немой укор. Я пыталась вернуть себе то чувство радости, заставляла себя ездить туда после работы, развешивала занавески, сажала кусты гортензии у крыльца. Но каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял меня вздрагивать, будто я делала что-то не свое, временное.
Дмитрий стал отдаляться. Он приезжал на дачу реже, ссылался на усталость, на аврал на работе. А когда приезжал, был молчалив и погружен в телефон. Его похвалы моим стараниям теперь звучали формально: «Красиво», «Удобно». Без прежнего тепла.
В пятницу мы вернулись в городскую квартиру. Это была его добрачная однушка, где мы жили все эти годы. Моя территория здесь ограничивалась кухней и гардеробом. Стены, мебель, даже запах — всё было пропитано духом Людмилы Петровны, которая, как я теперь понимала, всегда считала это место своим филиалом.
Я не могла уснуть. Ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию Димы. Он спал спокойно, с легкой улыбкой. А у меня в голове, как заевшая пластинка, крутилась фраза: «Наследство придется делить». Подступила тошнота от беспомощности.
В три ночи я осторожно выскользнула из спальни. Нужен был чай. Или просто движение, чтобы разогнать тревогу.
Я прошла в темноте по узкому коридору, мимо старого серванта с хрусталем свекрови. Включила свет на кухне — тусклый, мигающий. Налила воды в чайник. И тут услышала голос. Низкий, ворчливый. Из спальни.
Сердце ёкнуло. Дмитрий разговаривал с кем-то. Не по телефону — голос был ближе, приглушенный. Я замерла, не дыша. Дверь в спальню была приоткрыта на сантиметр, оставив щель, из которой лилась полоска света и этот страшный, шепотом произносимый диалог.
Говорила Людмила Петровна. Она должна была ночевать у своей сестры, но, видимо, приехала. И они беседовали, думая, что я крепко сплю.
— ...просто не понимаю, как ты мог допустить! — шипел ее голос, полный холодной ярости. — Она же всё на себя оформила! И машину, и эту дачу в ипотеку! Ты что, совсем дурак?
— Мама, тише… — послышался голос Дмитрия, жалкий, сдавленный. — Она же сама заработала…
— Заработала! А ты что, воздух в семье? Ты создавал атмосферу! Ты обеспечивал тыл! Благодаря тебе она могла спокойно сидеть за своим компьютером и рисовать! Это совместный труд! А она ведет себя как хищница-одиночка. У нее в голове уже план: срубить бабло и свалить.
— Нет, мам, Алина не такая… — но в его тоне не было убежденности, лишь усталая покорность.
— Все они такие, когда чувствуют власть. Деньги портят. Смотри, она уже на даче хозяйничает, как графиня. А ты у нее на побегушках. Нет, так дело не пойдет. Пока не поздно, нужно все вернуть под контроль.
Наступила пауза. Я прижалась лбом к холодной стене в коридоре, чувствуя, как ноги становятся ватными.
— Что значит «вернуть»? — тихо спросил Дмитрий.
— Закон на твоей стороне! Всё, что нажито в браке, — общее. Пополам. Это раз. А два — она у нас сирота, родни нет, тыл не защищен. Она сломается быстро. Надо давить. Создать невыносимые условия. Пусть сама сбежит, тогда и делить не придется — сбежала, значит, от всего отказалась.
Мир вокруг меня поплыл. Я слышала стук собственного сердца в висках. Рука, в которой я сжимала край своей ночной рубашки, дрожала.
— Я не могу просто так… мы же семь лет вместе… — пробормотал Дмитрий.
— Семь лет она тебя под каблуком держала! Проснись! — раздался резкий стук. Она, наверное, ударила кулаком по тумбочке. — Ты должен подать на развод. Сразу, резко. И заявление на раздел имущества. Пусть суд все поровну поделит. А там видно будет. Может, она с испугу отдаст тебе всё, лишь бы отвязаться. Девочка она нежная, стрессов не выносит.
— А если не отдаст? Если в суд пойдет?
— Так даже лучше! — в голосе свекрови послышалось предвкушение. — Судья мужику всегда больше верит. Скажешь, что она скрывала доходы, что дачу покупали на общие деньги, ты вкладывался морально, ремонтом помогал… Мы свидетелей найдем. А главное — не тяни. Пока она не родила. А то потом алименты, и вообще свяжешься навеки.
Молчание. Долгое. Внутри у меня все оборвалось. Я не просто слышала слова. Я слышала, как рушится моя жизнь. Как ее аккуратно, хладнокровно разбирают по кирпичику два самых близких человека.
— Хорошо, мама, — наконец сказал Дмитрий. Тихий, сломанный голос. Голос предателя. — Я подумаю.
— Не думать надо, а делать! Я завтра поговорю с нашим юристом, Николаем Иванычем. Он все подскажет. А ты веди себя как обычно. Никаких сцен. Пусть ничего не заподозрит.
Я оттолкнулась от стены и, почти не помня как, побрела обратно в темноту. Не на кухню. Не в спальню. Я зашла в ванную, закрылась на ключ, села на пол, обхватив колени. Слез не было. Был только ледяной, всепроникающий ужас и странная, ясная пустота в голове.
Они не просто жадничали. Они спланировали это. Мать — режиссер, сын — слабовольный исполнитель. А я — лох, который должен добровольно отдать все, что заработал, или быть раздавленным.
Я просидела так до рассвета, глядя на луч света под дверью. Когда за окном посветлело, я встала, посмотрела на свое бледное отражение в зеркале. В глазах, красных от бессонницы, уже не было растерянности. Там, в глубине, медленно разгоралась крошечная, но твердая точка гнева.
Они думали, я сломаюсь. Они думали, у меня нет тыла.
Они ошибались. Моим тылом теперь была я сама. И это было самое надежное, что у меня когда-либо было.
Последующие три дня я прожила в состоянии странной, почти болезненной ясности. Я стала актрисой в собственном доме. Моя роль — ничего не подозревающая, увлеченная своими проектами жена. Я улыбалась Дмитрию за завтраком, обсуждала планы на дачу («Может, тут беседку поставим?»), загружала в стиральную машину его вещи. Внутри же все было выжжено дотла. Каждое его движение, каждый взгляд я теперь анализировала, видя не мужа, а оппонента в холодной, подлой игре.
Он тоже играл. Его игра была менее искусной. Он стал чрезмерно предупредительным. Приносил кофе в постель, чего не делал годами. Слишком громко восхищался моим новым дизайн-проектом. Его глаза, однако, бегали, не желая встречаться с моими надолго. В них читался страх, вина и какое-то тупое решимость — как у человека, которого заставили сделать что-то мерзкое, и он, чтобы не сойти с ума, убедил себя в необходимости этого.
Людмила Петровна не появлялась, но ее незримое присутствие ощущалось в каждом сантиметре пространства. Я ловила себя на том, что проверяю, не установлены ли в квартире скрытые камеры. Паранойя? Возможно. Но предательство, о котором ты знаешь, а они думают, что ты не знаешь, превращает мир в поле битвы, усеянное минами.
На четвертый день, в среду, Дмитрий вернулся с работы раньше обычного. Я стояла на кухне и резала овощи для салата. Заметила в отражении стеклянного шкафа его бледное лицо. Он замер в дверном проеме, держа в руках коричневый канцелярский конверт.
— Алина, нам нужно поговорить, — сказал он голосом, который пытался звучать твердо, но срывался на фальц.
Я медленно отложила нож, вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему. Сердце колотилось где-то в горле, но я держала лицо невозмутимым.
— Говори. Я слушаю.
Он прошел к столу, неловко положил конверт на столешницу, как будто это была бомба. Пальцы его дрожали.
— Я… Я не знаю, как это сказать… — он начал, глядя в окно. — У нас что-то не то. Пропало. Ты вся в своей работе, в этой даче… Мне здесь некомфортно. Я чувствую себя… не хозяином.
— Хозяином? — я повторила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А что, я тебя в чем-то ограничиваю? Не пускаю на свою дачу? Не даю тебе денег? Ты сказал — «не хозяином». Хозяином чего? Моей машины? Моей ипотеки?
Он вздрогнул, как от пощечины. Мои слова, произнесенные спокойно, попали точно в цель.
— Не надо так! — он резко обернулся, и в его глазах вспыхнула злость. Злость загнанного в угол. — Это все общее! Наше! Семь лет брака, а ты ведешь себя как расчетливая эгоистка! «Мое, мое, мое»!
Так. Вот оно. Началось. Тот самый сценарий, написанный его матерью. Я сделала шаг к столу.
— Дим, давай без крика. Конкретно. Что ты хочешь?
Он тяжело дышал, затем тыкнул пальцем в конверт.
— Я подал заявление. На развод. И на раздел имущества. Все, что нажито в браке, должно быть поделено. Пополам. Машина, дача, вклады.
В воздухе повисла тишина, которую можно было резать тем самым ножом для овощей. Я протянула руку, взяла конверт. Он был тяжелым и холодным. Вытащила бумаги. Официальные бланки. Печати. Слово «ИСТЕЦ» — Дмитрий Сергеевич Родин. Слово «ОТВЕТЧИК» — Алина Викторовна Родина. В графе «требования» — аккуратный перечень: 1/2 доля в праве собственности на автомобиль, 1/2 доля в праве собственности на земельный участок и жилой дом. Сумма судебных расходов.
Я медленно подняла на него глаза.
— И это все? Наши семь лет закончились вот этой бумажкой? Без разговора, без попытки что-то исправить? Просто — подал и все?
— А что разговаривать? — он развел руками, и в этом жесте была карикатурная театральность. — Ты сама все решила! Оформила все на себя! Думала, я буду вечно на побегушках? Я тоже человек! Я тоже что-то стою!
— Ты стоишь ровно половину моей машины и моей дачи, я правильно понимаю? — спросила я ледяным тоном. Внутри все горело. — А моральная поддержка, атмосфера и тыл — это как оценивается? В твердой валюте или в виде процентов?
— Не кощунствуй! — он крикнул. — Ты не понимаешь, как ты меня унизила! Все знакомые знают, что у меня жена все купила сама! Я выгляжу никем!
Ага. Вот и корень. Не деньги даже. Уязвленное мужское самолюбие, раздутое и направленное матерью. Ему было неважно, как мы живем. Ему было важно, как это выглядит.
Я положила бумаги обратно в конверт. Движения мои были медленными и точными.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Позиция ясна. Ты предъявляешь права на то, что я купила на деньги, заработанные до брака и на личные заказы во время него. Ты считаешь это справедливым. Я — нет. Значит, будем решать в суде.
Мое спокойствие, видимо, обескуражило его. Он ожидал слез, истерики, мольб. Всего того, что, по плану его матери, должно было заставить меня сдаться.
— Ты… ты не понимаешь серьезности! — забормотал он. — Суд все разделит! У меня есть права!
— У тебя есть право подать на развод, — поправила я его, беря свою сумку и ключи от машины. — А дальше мы посмотрим. А пока — прошу тебя съехать. Ты подал на развод. Жить под одной крышей нам более нецелесообразно. Тем более, я не хочу, чтобы у тебя было ощущение, что ты живешь на «моей» территории.
— Куда я съеду? Это моя квартира! — в его голосе прозвучала паника.
— Прекрасно помню. И потому съезжаю я. На дачу. Удачи тебе, Дмитрий. И передай своей маме, что ее сценарий… — я сделала паузу в дверях, глядя ему прямо в глаза, — …что ее сценарий я уже прочитала. В оригинале. И мне не понравился конец. Я его перепишу.
Я вышла, закрыв дверь не хлопнув, а очень тихо. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. Спускаясь по лестнице, я впервые за несколько дней позволила себе дрожь. Но это была не дрожь страха. Это была нервная, лихорадочная энергия. Первый ход они сделали. Теперь была моя очередь.
Я села в свою машину, ту самую, на половину которой он уже положил глаз, и крепко сжала руль. В глазах стояла странная сухость. Я взглянула на пассажирское сиденье, где он обычно сидел. Оно было пустым.
Так же, как и мое будущее с ним. Пустота оказалась на удивление чистой и светлой. В ней было место только для одной цели: не дать им отобрать то, что по праву принадлежало мне. Война была объявлена. И я намеревалась в ней победить.
Дача встретила меня ледяной тишиной. Отопление еще не провели, и ночной осенний воздух просачивался сквозь щели в новых, но еще не утепленных рамах. Я не включала свет. Стояла посреди гостиной, в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и далекому уханью филина в лесу. Одиночество обволакивало, плотное и физически ощутимое. Но оно было чище и честнее, чем та лживая близость, из которой я только что сбежала.
Я провела там два дня в состоянии автомата. Работала удаленно, закутавшись в плед и подключив мобильный интернет. Готовила простейшую еду на одной конфорке. Избегала соцсетей и звонков. Мне нужно было утихомирить внутреннюю бурю, превратить панику и боль во что-то твердое. В решимость.
На третье утро я позвонила Ольге, своей бывшей однокурснице, которая работала в крупной юридической фирме. Мы не были близки, но я знала, что она профессионал и не любит сплетен.
— Оль, привет. Мне нужен хороший, а главное — адекватный и жесткий юрист по семейным делам. Не корпоративный гений, а именно практик, который знает все подводные камни в судах. Посоветуешь кого-то?
В ее голосе прозвучала настороженность, но она дала контакты.
— Елена Аркадьевна Семенова. Частная практика, специализация — сложные разделы имущества. Говорят, она железная. Но дорогая.
— Спасибо. Это то, что нужно.
Запись на прием была только через четыре дня. Эти дни тянулись как смола. Я пыталась структурировать все, что знала. Распечатала выписки по своим счетам за последние пять лет. Собрала все договоры с заказчиками, квитанции об оплате ипотеки, документы на машину. Сложила все в аккуратную папку. Это была моя правда, моя броня. Но я с ужасом понимала, как хлипка она может оказаться перед лицом закона, который я не знала.
Кабинет Елены Аркадьевны находился в деловом центре, но без помпезности. Минимализм, порядок, тихий запах кофе и бумаги. Сама Елена Аркадьевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с седыми, коротко стриженными волосами и внимательными, быстрыми глазами, которые, казалось, сразу сканировали меня на предмет слабости.
— Садитесь, Алина Викторовна, — сказала она, не улыбаясь, указывая на кресло напротив своего строгого стола. — Ольга вкратце сообщила, что дело касается раздела имущества. Рассказывайте по порядку. Только факты, даты и суммы. Эмоции оставим за дверью.
Ее тон был не грубым, но бескомпромиссным. И это было мне на руку. Я выдохнула и начала: год свадьбы, моя работа, его работа, покупка машины, оформление на меня, покупка дачи в ипотеку, опять на меня. Потом — визит свекрови, подслушанный разговор, подача мужа на развод. Говорила четко, как на докладе, подавая ей копии документов. Когда дошла до цитат из разговора матери и сына, мой голос на мгновение дрогнул. Я сжала кулаки и закончила.
Елена Аркадьевна слушала, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте. Когда я умолкла, она отложила ручку и сложила руки.
— Хорошо. Теперь холодная вода. Статья 34 Семейного кодекса. Всё, что нажито в браке, является совместной собственностью супругов. Неважно, на кого оформлено. Исключение — имущество, полученное по безвозмездным сделкам (дарение, наследство) или приобретенное на личные средства, принадлежавшие до брака.
Она посмотрела на мои выписки.
— Ваш счет был открыт до брака. Да. Но в течение семи лет брака на него поступали ваши заработки. Если вы не можете доказать, что все деньги на машину и первый взнос по ипотеке — это строго остатки ваших добрачных накоплений, а не смешанные средства, суд с большой вероятностью признает эти покупки совместно нажитым имуществом.
Внутри у меня все похолодело.
— Но… я же все переводила сама! С этой же карты! Он не вкладывал ни копейки! Он даже не знал, сколько у меня там всего!
— Знание и вклад — разные вещи с точки зрения закона. Вы вели общее хозяйство? Платили за коммуналку, продукты, вместе отдыхали?
— Да, но…
— Значит, формально можно утверждать, что его заработная плата шла на текущие нужды семьи, освобождая ваши доходы для накоплений и крупных покупок. Это классическая аргументация в таких случаях. Его адвокат обязательно ее использует. «Моральная поддержка и обеспечение тыла», о котором они говорили, — это, конечно, не юридический термин, но в совокупности с другими фактами создает определенный фон.
Я чувствовала, как почва уходит из-под ног. Моя правда, такая очевидная для меня, в праве превращалась в зыбкую теорию.
— Что же… выходит, они правы? Я должна отдать ему половину? — голос звучал чужим, сдавленным.
Елена Аркадьевна покачала головой.
— Я сказала — «с большой вероятностью». Это не приговор. Это — расклад сил противника, который они и пытаются использовать, запугивая вас. Они рассчитывают, что вы, как многие на вашем месте, испугаетесь суда, незнания и отдадите всё по соглашению. Их сила — в вашем страхе. Ваша сила, — она ткнула пальцем в папку с документами, — здесь. В доказательствах. И в их ошибках.
Она откинулась на спинку кресла.
— Во-первых, у вас есть свидетельские показания. Вы сказали, коллеги мужа слышали его хвастовство? Это важно. Во-вторых, этический момент: судьи, особенно женщины, не любят откровенно алчных и циничных истцов. Ваша история, подкрепленная доказательствами, может вызвать сочувствие. Но сочувствие — не основание для решения. Нужны факты. Вам нужно доказать целевой характер ваших трат.
— Как? — спросила я, цепляясь за ее слова, как за соломинку.
— Нужна финансовая экспертиза. Четкий аудит: какие суммы, откуда, куда. Показать, что между вашими общими счетами и счетами, с которых шли оплаты, нет пересечений. Найти любые доказательства, что муж не просто не вкладывался, но и не имел к этим средствам отношения. Его кредитные истории, его счета. Также, — она прищурилась, — вы упомянули переписку. У вас есть скриншоты? Заверенные у нотариуса?
— Нет, только на телефоне…
— Это первое, что нужно сделать завтра же. Онлайн-нотариус может заверить скриншоты переписки из вашего аккаунта. Это будет доказательством их злого умысла, спланированности действий. Статья 10 Гражданского кодекса — недопустимость злоупотребления правом. Если судья увидит, что развод и раздел — часть заранее составленного плана по отъему имущества, это может кардинально повлиять на решение.
В ее словах появилась энергия, жесткая и направленная. Я начала видеть контуры поля боя.
— Значит, шансы есть?
— Шансы есть всегда. Ваше дело непростое, но и не безнадежное. Они просчитались в одном: они вас недооценили. Вы не побежали сдаваться. Вы пришли ко мне. Значит, будет бой. Но будьте готовы, он будет нервным, грязным и долгим. Они будут давить, шантажировать, распускать слухи. Выдержите?
Я посмотрела на свои руки, все еще сжатые в кулаки. Разжала их. Вдохнула полной грудью воздух кабинета, пахнущий не кофе, а возможностью.
— Да. Выдержу. Что делать в первую очередь?
— План на завтра: нотариус по скриншотам. Затем — к хорошему бухгалтеру, чтобы он начал разматывать клубок ваших финансов. Я дам контакты. И главное — ни единого слова им. Никаких переговоров без моего присутствия. Вы для них теперь не жена, а процессуальный противник. Запомните это.
Я вышла из кабинета, ощущая странную смесь опустошения и решимости. Холодный душ закона смыл последние иллюзии. Теперь я знала врага в лицо и понимала правила игры. Они были сложными и несправедливыми. Но играть в них я была теперь обязана.
У подъезда я задержалась, глядя на серое осеннее небо. В кармане пальто лежал конверт от Дмитрия. Я достала его, медленно разорвала на мелкие кусочки и выбросила в урну. Это было лишь бумажное отражение войны. Настоящая битва только начиналась. И у меня появился генерал. Железная Елена Аркадьевна.
Слова Елены Аркадьевны стали моим законом. На следующий день, воспользовавшись онлайн-сервисом, я заверила у нотариуса скриншоты той страшной ночной переписки из планшета, который остался в квартире. Теперь это были не просто картинки на телефоне, а официальный документ с печатью. Он лежал в папке, утяжеляя ее и придавая мне странное чувство власти.
Но нужны были оригиналы. И другие доказательства. Юрист посоветовала попробовать получить доступ к электронной почте или мессенджерам Дмитрия напрямую, если есть возможность. Возможность была одна — старый планшет Apple, который он давно не использовал, но на котором мог остаться синхронизированный Telegram. Он валялся где-то на антресолях в нашей — в его — квартире.
Для этого нужен был повод войти туда. И он появился сам собой. Дмитрий прислал СМС: «Забери свои вещи, когда меня не будет. Ключ под ковриком. Не задерживайся».
Текст дышал высокомерием и желанием поскорее стереть меня из своей жизни. Идеально. Я ответила коротко: «Хорошо. Сегодня после обеда».
Я нарочно надела старые джинсы и простую кофту, взяла большие сумки-икеи и пустую коробку. Вид у меня был растерянный и безобидный. Я должна была сыграть сломленную женщину, которая пришла за тряпками. Это была моя маска.
Подъезд пах знакомой затхлостью и лавандовым освежителем воздуха от соседки снизу. Я долго не решалась вставить ключ в замочную скважину, боясь, что за дверью меня ждет он. Но квартира была пуста. Тихая, застывшая, пропитанная запахом его одеколона и маминых котлет. Мои комнатные растения на подоконнике уже начинали вянуть.
Я быстро, почти механически, стала складывать в сумки свои книги, зимнюю обувь, косметику из ванной. Взгляд постоянно скользил по полкам, шкафам, ящикам. Где планшет? Антресоли в прихожей были забиты старыми коробками. Я встала на табурет и начала осторожно разгребать хлам: новогодние гирлянды, спортивный инвентарь, папки с какими-то документами. И вот он — серый чехол от iPad. Я потянулась, сердце колотилось. Взяла его, слезла с табурета. Устройство было заряжено на два процента, но включилось.
В этот момент на кухне громко щелкнул замок входной двери. Я вздрогнула, едва не уронив планшет. Шаги. Тяжелые, уверенные, не Димы.
— Кто тут? — раздался знакомый ледяной голос.
Людмила Петровна стояла в дверном проеме, снимая калоши. На лице ее было написано не столько удивление, сколько раздражение, как от неожиданно найденного таракана.
— Алина? Дмитрий сказал, ты вечером придешь. Я приехала проветрить, убрать за тобой после твоего визита.
Она подчеркнуто медленно повесила пальто и прошла на кухню, окидывая меня и мои сумки оценивающим взглядом.
— Много набрала. Учти, что это все приобретено в браке. Можешь брать только свое, личное. Остальное — под опись.
Я подавила порыв сказать что-то резкое. Вспомнила свою роль. Потупила взгляд, сжала планшет в руках за спиной.
— Я беру только свои книги и одежду. Все, что было куплено мной лично.
— Разбираться будем не мы, а суд, — отрезала она, включая чайник. — Хотя, если будешь вести себя разумно, можно все решить миром. Забрала свои шмотки и подписала соглашение об отказе от имущества в обмен на быстрый развод. И все, свободна.
Она говорила так, будто предлагала мне сделку века. В ее тоне сквозила непоколебимая уверенность в моей слабости.
— Я не могу просто так отдать все, что заработала, Людмила Петровна, — сказала я тихо, делая вид, что укладываю в коробку очередную стопку книг.
— Заработала! — она фыркнула. — Опять за свое. Да кто бы тебе дал работать, если бы не Димочка? Он тебе и жилье предоставил, и тыл. Ты на его шее сидела семь лет, а теперь решила, что все твое. Жадина.
Я повернулась к ней, все еще притворяясь сломленной, но позволяя голосу дрогнуть от якобы сдерживаемых слез.
— Я просто не понимаю… за что? Я же его любила. Мы же семья.
Ее лицо исказила гримаса презрения.
— Семья? Семьи так не поступают. Семьи все общее делают. А ты с самого начала себя отдельно держала. Накопила, спрятала, все на себя переписала. Ты сама разрушила семью своей жадностью. А мы теперь просто защищаем интересы сына. Чтобы он не остался на бобах, пока ты будешь разъезжать на его машине по его даче.
«Его машина. Его дача». Эти слова повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Я сделала шаг к прихожей, все еще пряча планшет за спиной.
— Я… я, наверное, пойду. Мне здесь тяжело.
— И правильно. Бери свое и уходи. И подумай хорошенько над нашим предложением. Суд — это долго, нервно и дорого. А так — чик, и свободна. Можешь снова начать копить на свою отдельную жизнь. — Она села за кухонный стол, наливая себе чай, демонстративно показывая, что я уже здесь никто, временное неудобство.
Мой взгляд упал на старый семейный фотоальбом, валявшийся на тумбе. На обложке — наша с Димой свадебная фотография. Людмила Петровна следила за моим взглядом.
— Фотки забирай, если хочешь. Нам они не нужны.
Это было последней каплей. Ее тон, ее поза, этот альбом, выброшенный, как мусор. Я не смогла сдержаться. Маска треснула.
— Вам ничего не нужно, кроме денег, правда? — сказала я уже без дрожи, четко и холодно. — Ни семи лет, ни воспоминаний, ни человека. Просто поделить, как тушу. Вы с Димкой все хорошо продумали.
Она медленно подняла на меня глаза. В них мелькнуло что-то острое, настороженное. Но уверенность не исчезла.
— Мы продумали, как защитить своего ребенка от алчной женщины. А ты, милочка, сама все сделала за нас — собрала все ценности в одну кучку. Очень удобно. Не надо по разным углам искать.
Ее улыбка была подобна лезвию. В этот момент я поняла, что разговор закончен. Любая моя эмоция — лишь топливо для ее злорадства.
— До свидания, Людмила Петровна, — сказала я, хватая сумки и коробку, в которую сунула планшет сверху под книжки.
— До свидания, Алина. Ждем твоего решения.
Я вышла, не оглядываясь. Только спустившись на лифте, я позволила себе выдохнуть. Руки тряслись от напряжения и ярости. Но в сумке лежал трофей.
Вернувшись на дачу, я подключила планшет к зарядке и, едва дождавшись, пока он включится, открыла Telegram. Аккаунт Дмитрия был активен. Сердце заколотилось с новой силой. Я открыла чат с «Мама».
И погрузилась в ад.
Переписка охватывала последние полгода. Началось все с невинных, как казалось, сообщений.
Мама (3 месяца назад): «Дима, как там с дачей у Алины? Договор подписала?»
Дмитрий: «Да, вчера. Ипотека на нее, конечно. Говорит, сама потянет».
Мама: «Дурак. Надо было настоять на совместном. Ладно. Значит, план «А»: пусть вкладывается, обустраивает. Чем больше вложит, тем ценнее актив».
Я пролистывала дальше, и с каждым сообщением мне становилось все холоднее. Они обсуждали мои заказы, мои доходы, как будто я был дойной коровой на аукционе.
Мама (2 месяца назад): «Узнай, не копит ли она еще на что? Чтобы все в кучу собрать, потом делить».
Дмитрий: «Боится, что я буду претендовать. Говорит, это ее личное».
Мама: «Смешно. После суда узнает, что такое личное. Ты держись. Не проявляй интереса. Пусть считает себя в безопасности».
Потом пошла конкретика. После покупки машины:
Мама: «Отлично. Два крупных актива. Теперь нужно создать невыносимую обстановку. Начну с моих визитов. Буду давить. Ты поддерживай, но втайне от нее. Пусть думает, ты на ее стороне, но мать не переубедишь. Доведи до нервного срыва. Тогда она или сама сбежит, оставив все, или согласится на развод на твоих условиях».
И наконец, та самая ночь, фрагменты которой я слышала:
Мама (неделю назад): «Все, ждать нечего. Она дачу обустроила, вложилась. Пора действовать. Подавай на развод и раздел. Резко. Без предупреждения. Шок — лучший союзник».
Дмитрий: «Мне неудобно как-то…»
Мама: «Вырастила тряпку! Хочешь всю жизнь на ее побегушках? Подаешь завтра же! Я договорилась с Николаем Иванычем. Он все бумаги подготовит».
И последнее, уже после моего ухода:
Дмитрий: «Она забрала вещи. Спокойно отреагировала. Как-то странно».
Мама: «Не волнуйся. Это шок. Скруглится, приползет с повинной. Главное — не поддаваться на жалость. Помни, это не твоя жена, это противник, у которого нужно отобрать нажитое тобой».
Я отложила планшет. Во рту стоял горький привкус. Не обиды. Не горя. Отвращения. Цинизм, с которым они разговаривали о моей жизни, о моих чувствах, о моем труде, как о биржевом активе, был ошеломляющим.
Слез опять не было. Была лишь пустота, заполняемая медленным, холодным пламенем. Они не просто хотели денег. Они хотели уничтожить меня морально, сломать, чтобы я сама отдала все, извиняясь за свое существование.
Я взяла телефон и сфотографировала ключевые фрагменты переписки. Не скриншотами, а на камеру, чтобы был виден интерфейс Telegram и время. Потом сделала и обычные скриншоты. Завтра — снова к нотариусу. Теперь у меня было нечто большее, чем запоздалые доказательства одной ночи. У меня была хроника предательства.
Я посмотрела в темное окно, где отражалось мое бледное лицо. В его глазах, наконец, промелькнуло нечто твердое, не сломленное.
— Нет, — тихо сказала я своему отражению и их призракам, витавшим в переписке. — Я не сломлюсь. И я не отдам ничего. Вы развязали эту войну. Теперь получите ее. До конца.
План, составленный с Еленой Аркадьевной, вступил в действие. На следующий день я посетила нотариуса, который завершил оформление протокола осмотра электронных доказательств. Теперь у меня на руках был официальный документ, содержащий полную, жуткую в своем цинизме переписку. Листы с печатями лежали в папке, тяжелые, как булыжники. Ими можно было бить.
Следующий пункт — бухгалтер. Елена Аркадьевна дала контакт человека по имени Артем, который, по ее словам, «умел разговаривать с цифрами так, чтобы они пели нужную песню в суде». Его офис был крошечным, заваленным папками, но в хаосе чувствовался жесткий порядок. Сам Артем, худощавый мужчина лет сорока в очках с толстыми линзами, выслушал меня, не перебивая, и молча начал изучать принесенные выписки, договоры и квитанции.
— Задача, — сказал он наконец, откладывая в сторону распечатку по ипотеке, — не просто показать, что вы платили. А доказать, что источником средств были исключительно ваши личные профессиональные доходы, не смешанные с общим семейным бюджетом. И что у супруга не было к этим средствам ни малейшего отношения, включая моральное.
Он взял цветной маркер и начал рисовать на большом листе схему.
— Смотрите. Вот ваш личный счет «А», открытый до брака. Сюда в течение семи лет шли платежи от заказчиков. Отсюда вы делали переводы на кредитный счет по ипотеке «Б» и дилеру по автомобилю «В». Нужно построить четкую, непротиворечивую финансовую цепочку. А главное — доказать, что со счета мужа «Г» или с вашего общего счета «Д» не было ни одного перевода, который мог бы косвенно финансировать эти покупки. То есть, если его зарплата шла на еду и коммуналку, а ваши доходы — на активы, это одно. А если была хоть капля смешения — аргумент ослабевает.
Мы просидели несколько часов, выстраивая эту цепочку. Артем был безжалостен к малейшим нестыковкам. «А это что за перевод пять тысяч три года назад с общего счета на ваш личный? Подарок? Возврат долга? Нужно вспомнить и подтвердить, иначе это могут трактовать как вливание семейных денег в ваш личный бюджет».
Работа была ювелирной, кропотливой и обескураживающе сложной. Я чувствовала, как моя уверенность, подпитанная гневом, начинает тонуть в этом море цифр и условностей. Но Артем, похоже, нашел в этом свой драйв.
— Неплохо, — заключил он в конце дня. — Брешей не вижу. Цепочка прозрачная. Я подготовлю подробное заключение для суда с графиками. Это будет серьезный аргумент. Но цифры — это одно. А люди — другое. Вам нужны свидетели, которые подтвердят вашу позицию и, что важнее, их намерения.
Свидетели. Я знала, к кому идти. И боялась этого больше, чем к бухгалтеру.
Игорь, бывший коллега Дмитрия, с которым они когда-то дружили. Мы несколько раз собирались вместе, и именно Игорю, по пьяни, Дмитрий любил жаловаться на жизнь. Я нашла его номер через общих знакомых.
Встретились в нейтральном месте, в тихой кофейне. Игорь пришел с настороженным видом.
— Привет, Алина. Слушай, я, конечно, всё слышал… Мне жаль. Но я не хочу в это ввязываться. У меня своя семья, работа. Не хочу проблем.
— Игорь, я не прошу тебя ввязываться. Я прошу тебя сказать правду, если суд вызовет тебя в качестве свидетеля. Ты же помнишь, как Дима говорил о моих заработках? О том, что я «сама всё куплю, а ему останется только пальчики погреть»? Ты сам мне как-то после одной их пьянки сказал: «Твой-то хорош, строит из себя жертву, а сам мечтает на всем готовом кататься».
Игорь заерзал на стуле, отпил глоток эспрессо.
— Помню, конечно. Он постоянно ныл. Но это же были просто разговоры, болтовня. Кто ж думал, что дело до суда дойдет…
— Дошло, Игорь. И теперь они пытаются представить дело так, будто это я алчная, а он бедный и обманутый. А эти его слова — прямое доказательство его настроений. Ты можешь это подтвердить.
— Алина, он же мне друг, в каком-то смысле. И его мамаша… ты ее знаешь. Она потом ко мне припрется, жизнь станет мёдом не мазана. Скажет, что я наврал.
Я смотрела на него, и во мне что-то перевернулось. Не злость. Разочарование. Обывательское, трусливое «моя хата с краю». Именно на это они и рассчитывали — что все отвернутся, побоятся, не захотят проблем.
— Хорошо, — сказала я тихо, но в голосе появилась сталь, которую я почерпнула у Елены Аркадьевны. — Тогда я поступлю так. В суде, когда меня или моего адвоката спросят о возможных свидетелях, я назову твое имя и расскажу, что ты отказался давать показания, сославшись на дружбу с Дмитрием и страх перед его матерью. И пусть судья сам делает выводы: почему свидетель, друг ответчика, отказывается подтвердить его невиновность. Думаешь, это будет лучше для Димы? Или для тебя, как для порядочного человека?
Игорь побледнел. Он явно не ожидал такого хода.
— Это… это шантаж.
— Нет, Игорь. Это информирование о последствиях. Ты выбираешь — формально сохранить нейтралитет, что в данной ситуации будет истолковано против тебя и против Димы, или сказать то, что ты и так знаешь — правду. Я не прошу тебя лгать. Я прошу тебя не лгать, отказавшись говорить.
Он долго молчал, смотря в окно.
— Черт возьми… Ладно. Если вызовут — приду. И скажу, что слышал такие его разговоры. Но только то, что слышал сам, без домыслов. И только в суде. Никаких предварительных бесед с адвокатами.
— Достаточно, — кивнула я, чувствуя, как камень с души скатывается. — Спасибо.
Это была маленькая, но важная победа. Грязная, неудобная, но победа. Я училась играть по их же правилам: жестко, с расчетом на слабости противника.
Следующим шагом стала моя подруга-дизайнер, Света, с которой мы иногда делились заказами. Она видела, как я работала сутками, как откладывала на машину, как рассчитывала бюджет на дачу. Она согласилась помочь без колебаний, предоставив переписку, где мы обсуждали мои проекты и гонорары, а также свои свидетельские показания о том, что Дмитрий никогда не интересовался и не участвовал в моей работе.
Вечером того дня я вернулась на дачу с ощущением невероятной усталости и странной, горькой удовлетворенности. Папка с документами пополнилась заключением бухгалтера, подписанными показаниями Светы и распечаткой с контактами и обещанием Игоря.
Я разожгла камин — единственное, что сейчас грело в этом холодном доме, — и села перед огнем. В пламени трещали поленья, которые мы с Димой заготовили вместе, в тот самый первый летний день, полный глупых надежд.
Я больше не плакала. Я смотрела на огонь и думала о том, как изменилась. Месяц назад я была женщиной, которая верила в справедливость и любовь. Сегодня я была командиром, собирающим армию фактов, цифр и показаний для предстоящей битвы. Я научилась давить на слабых, торговаться с нотариусами, читать финансовые отчеты и видеть в людях не друзей, а либо союзников, либо препятствия.
Это было отвратительное чувство. Но оно было сильным. Оно давало силы не сломаться.
Я взяла телефон и отправила Елене Аркадьевне короткое сообщение: «Документы по бухгалтерии и показания двух свидетелей готовы. Переписка заверена. Жду дальнейших указаний».
Ответ пришел почти мгновенно: «Отлично. Готовим встречный иск. Не только о признании имущества личным. Будем требовать взыскания с него судебных расходов и компенсации морального вреда. На основании их переписки. Пора переходить в наступление».
Я отложила телефон. Угли в камине догорали, отбрасывая багровые блики на стены моего дома. Моего дома.
Война продолжалась. Но теперь я не отступала. Я наступала. И впервые за долгое время уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Не радостной. Решительной. Они хотели скандала, драмы и легкой добычи. Они их получат. Но совсем не те, на которые рассчитывали.
Дата судебного заседания была назначена на хмурое ноябрьское утро. Елена Аркадьевна настояла, чтобы я была одета строго, но не броско: темный костюм, белая блуза, минимальный макияж, волосы собраны. «Вы должны выглядеть как деловой, рациональный человек, а не как эмоциональная жертва», — инструктировала она. Я чувствовала себя солдатом перед парадом, каждое движение выверенным.
Зал суда был небольшим, пахнущим пылью, старой бумагой и чем-то безличным, казенным. Мы с Еленой Аркадьевной заняли место за столом ответчика. Сердце бешено колотилось, но руки, сложенные на коленях, были неподвижны.
Ровно в десять вошли они. Дмитрий в своем самом дорогом, немного тесноватом костюме, купленном когда-то по моему совету. Его лицо было бледным, под глазами — синяки. Рядом, как броненосец, выплыла Людмила Петровна в темно-синем костюме и с огромной кожаной сумкой, набитой, как я догадывалась, «доказательствами» моей жадности. За ними следовал их адвокат, Николай Иваныч — полный, лысеющий мужчина с самодовольным выражением лица, который бросил на наш стол оценивающий взгляд.
Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом — открыла заседание. Процедура началась с формальностей. Затем слово было предоставлено истцу. Николай Иваныч встал и начал говорить плавно, с пафосом, обращаясь больше к суду, чем к нам.
— Уважаемый суд! Перед вами классический, к сожалению, случай, когда один из супругов, пользуясь доверием и финансовой неопытностью второго, втайне концентрирует все значимые активы на своем имени. Моя доверительница, Людмила Петровна Родина, как мать, просто вынуждена была поддержать сына, чьи законные права были грубо попраны. За семь лет брака ответчица, пользуясь стабильностью, которую обеспечивал ей муж, смогла накопить средства и приобрести автомобиль и дачу. Дмитрий Сергеевич вкладывался в семью морально, обеспечивал тыл, его заработная плата шла на общие нужды, что и позволило г-же Родиной откладывать свои доходы. Он считал это общим достоянием семьи. И жестоко ошибся. Мы просим суд признать указанное имущество совместно нажитым и произвести его раздел в равных долях.
Он сел, бросив на нас победный взгляд. Людмила Петровна одобрительно кивнула. Дмитрий смотрел в стол.
Судья повернулась к нам.
—Позиция ответчика?
Елена Аркадьевна поднялась. Ее движения были экономны, голос — ровный, металлический, без тени пафоса.
— Уважаемый суд. Позиция ответчика кардинально противоположна. Истец вводит суд в заблуждение. Имущество не является совместно нажитым, так как приобретено исключительно на личные средства ответчицы, не имевшие никакого отношения к общему бюджету. Более того, у нас есть неопровержимые доказательства того, что развод и требование о разделе являются частью заранее спланированной, циничной операции по незаконному отъему имущества у ответчицы. Мы не только оспариваем иск, но и заявляем встречные требования о взыскании с истца судебных расходов и компенсации морального вреда.
В зале наступила тишина. Николай Иваныч едва заметно нахмурился. Людмила Петровна прошептала что-то сыну. Дмитрий поднял на меня взгляд — в его глазах мелькнул не страх, а недоумение, как у школьника, который не выучил урок, но не ожидал сложного вопроса.
— Предоставьте ваши доказательства, — сказала судья, делая пометку.
Елена Аркадьевна начала методично, как хирург, вскрывающий тело лжи. Сначала финансовое заключение Артема с цветными графиками и таблицами. Она подчеркнула каждую деталь: счет, открытый до брака, целевые переводы с него, отсутствие каких-либо транзакций со стороны истца или с общих счетов. Показала справки от моих заказчиков. Судья внимательно изучала документы.
Николай Иваныч пытался парировать:
—Эти графики не отменяют факта ведения общего хозяйства! Зарплата моего доверителя косвенно…
— Косвенные предположения не являются доказательством, — холодно оборвала его Елена Аркадьевна. — У нас есть прямое доказательство целевого финансирования. Перейдем к следующему.
Она вызвала Свету. Та, немного нервничая, но четко подтвердила, что я всегда работала самостоятельно, что Дмитрий никогда не участвовал и не интересовался моей профессиональной деятельностью, и что все вложения в имущество обсуждались именно как мои личные цели.
Людмила Петровна не выдержала и громко прошипела:
—Какая все работяга нашлась! Подружке накрутили!
Судья стукнула ручкой:
—Гражданка Родина, тишина в зале суда. Еще одно замечание — удалю.
Затем настал черед Игоря. Он вошел, избегая взгляда Дмитрия. Его показания были краткими, но убийственными:
—Да, я слышал, как Дмитрий неоднократно говорил в компании, что Алина все сама зарабатывает и покупает, а ему «остается только пальчики погреть». Он говорил это с гордостью, а потом, в последнее время, с некоторой обидой. Как о чем-то несправедливом.
— Врешь! — вырвалось у Дмитрия. Он вскочил. — Ты ничего такого не слышал!
— Дмитрий Сергеевич, успокойтесь, — строго сказала судья. — Свидетель, продолжайте.
— Все, больше ничего сказать не могу, — пробормотал Игорь и, получив разрешение, быстро вышел.
На лицах противоположной стороны появилась трещина. Николай Иваныч что-то лихорадочно писал.
И тогда Елена Аркадьевна взяла в руки самую тяжелую папку.
—Уважаемый суд. Мы подходим к ключевому доказательству. Истец утверждает, что это спор о непонимании и ущемлении его прав в браке. Мы утверждаем, что это заранее спланированный, злонамеренный сговор с целью обогащения. Представляю суду нотариально заверенный протокол осмотра электронной переписки между истцом Дмитрием Сергеевичем Родиным и его матерью, Людмилой Петровной Родиной.
Она медленно, под прицелом всех взглядов, положила документ перед судьей, а копии передала секретарю для вручения противоположной стороне.
— В этой переписке, которую ответчица вынужденно заполучила, так как она касалась непосредственно ее личности и имущества, детально изложен план: убедить ответчицу вложить средства в имущество, создать невыносимую обстановку, спровоцировать нервный срыв, а затем резко подать на развод и раздел, рассчитывая на шок и уступки. Приведу лишь несколько ключевых цитат.
И она начала зачитывать. Ее голос, ровный и беспристрастный, звучал в гробовой тишине зала.
— «Пусть вкладывается, обустраивает. Чем больше вложит, тем ценнее актив»... «Надо создать невыносимую обстановку. Довести до нервного срыва»... «Подавай на развод. Резко. Без предупреждения. Шок — лучший союзник»... «Это не твоя жена, это противник, у которого нужно отобрать нажитое тобой».
По мере чтения лицо Дмитрия становилось землистым. Он сжимал края стола так, что костяшки пальцев побелели. По его виску скатилась капля пота. Людмила Петровна сначала пыталась сохранять маску презрения, но с каждой цитатой ее щеки и шея заливались густой краской. Ее дыхание стало хриплым и прерывистым.
Николай Иваныч лихорадочно листал копию протокола, его самоуверенность испарилась, сменившись паникой.
— Протестую! — выкрикнул он, когда Елена Аркадьевна закончила. — Данные доказательства получены незаконным путем! Вторжение в частную жизнь! Это недопустимо!
— Протокол заверен нотариусом, что соответствует требованиям законодательства об электронных доказательствах, — парировала Елена Аркадьевна. — Ответчица обнаружила переписку, непосредственно касающуюся ее имущества и личности, на общем в прошлом планшетном компьютере. Никакого незаконного доступа не было. Вопрос не в способе получения, а в содержании, которое демонстрирует злой умысел истца.
Судья, которая внимательно изучала переписку, подняла голову. Ее взгляд, усталый и нейтральный до этого, стал жестким. Она посмотрела на Дмитрия.
— Истец, вы подтверждаете наличие данной переписки?
Дмитрий открыл рот, но не смог издать ни звука. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег.
— Это… это вырвано из контекста… — прохрипела Людмила Петровна, вставая. — Это просто семейные разговоры! Мы переживали за сына!
— Семейные разговоры о том, как спланировать развод и отобрать имущество? — холодно уточнила судья, делая очередную пометку. — Садитесь, гражданка. Истец, я жду ответа.
— Я… — Дмитрий сглотнул. — Да, это наша переписка. Но мы не хотели ничего плохого… мы просто…
Его голос сорвался. Он был полностью раздавлен. Их главное оружие — ложь о моральном ущербе и непонимании — было обращено против них же с такой сокрушительной силой, что не осталось даже пространства для маневра.
Судья объявила перерыв для изучения материалов. В коридоре царила тяжелая, гнетущая атмосфера. Мы с Еленой Аркадьевной отошли к окну. Она тихо сказала:
—Работа сделана. Теперь все зависит от судьи, но перелом налицо.
Из противоположного конца коридора доносились приглушенные, но яростные звуки. Людмила Петровна шипела на своего адвоката: «Вы же говорили, все просто! Говорили! Что теперь делать?». Николай Иваныч что-то бормотал в ответ. Дмитрий стоял в стороне, прислонившись лбом к холодной стене, его плечи судорожно вздрагивали.
Я смотрела на него. И ожидаемой радости, торжества не было. Была пустота и острая, режущая жалость. К нему. К тому человеку, которого я любила и который позволил превратить себя в жалкое орудие чужой алчности.
Когда нас позвали обратно в зал, исход был предрешен. Судья огласила определение: в связи с представлением новых, существенных доказательств, требующих времени для оценки и возможной экспертизы, основное слушание по делу откладывается. Она назначила следующее заседание через месяц, обязав истца представить свои возражения по представленным доказательствам в письменном виде.
Формально — ничья. Но по сути — сокрушительное поражение их стороны. Их стратегия была разбита вдребезги.
На выходе из здания суда они шли впереди. Людмила Петровна, не оборачиваясь, бросила в пространство:
—Подлая стерва. Судами затягивает. Думаешь, выиграла? Еще посмотрим!
Но в ее голосе уже не было прежней мощи. Был лишь испуг и злоба загнанного в угол зверя.
Дмитрий обернулся. На секунду наши взгляды встретились. В его глазах я прочла всё: стыд, отчаяние, мольбу. Он хотел что-то сказать. Но я повернулась и пошла к своей машине — к той самой, которая была предметом его вожделений.
Я села за руль, долго не заводя мотор, глядя на серое небо. Битва не была выиграна окончательно. Но поле боя осталось за мной. И впервые за многие месяцы я почувствовала не тяжесть, а легкую, почти невесомую усталость. И тихую, холодную уверенность. Чеширский кот, что прятался во мне все это время, наконец обрел свою улыбку.
Решение суда было оглашено ровно через месяц. Те же стены, тот же запах пыли и бумаги, но воздух в зале был иным. Он был напряженным, заряженным тишиной перед разрядом.
Дмитрий сидел, сгорбившись, и не смотрел ни на кого. Его лицо было серым, будто выцветшим от бессонных ночей. Рядом, прямая как палка, сидела Людмила Петровна. Но ее осанка больше не выражала уверенности — это была осанка человека, готовящегося к удару. Их адвокат, Николай Иваныч, нервно перебирал бумаги.
Я сидела рядом с Еленой Аркадьевной. Она была спокойна, как гранитный валун. Ее рука лежала на папке с вердиктом, который мы уже знали из проекта решения.
Судья вошла, и все встали. Ее лицо было непроницаемым. Она села, поправила очки и начала зачитывать резолютивную часть. Голос ее звучал сухо, отчеканивая каждое слово.
— Решением суда... исковые требования Дмитрия Сергеевича Родина о разделе совместно нажитого имущества... удовлетворению не подлежат.
У Людмилы Петровны вырвался сдавленный звук, похожий на стон. Дмитрий закрыл глаза.
— Автомобиль марки «Хонда Сивик», — продолжала судья, — приобретенный ответчицей Алиной Викторовной Родиной в период брака, признается ее личной собственностью на основании представленных доказательств целевого финансирования покупки исключительно ее личными средствами, не смешанными с общим бюджетом семьи.
Я сжала под столом руки так, что ногти впились в ладони.
— Земельный участок с жилым домом... также признается личной собственностью ответчицы по тем же основаниям. Ипотечные обязательства по данному объекту остаются за ней.
Судья сделала паузу, смотря поверх очков на Дмитрия.
— Суд, оценив представленные доказательства, в частности, нотариально заверенную переписку между истцом и его матерью, Людмилой Петровной Родиной, приходит к выводу о наличии злого умысла в действиях истца. Требования истца были заявлены не для защиты нарушенного права, которого не существовало, а в рамках спланированной схемы по незаконному отчуждению имущества ответчицы. Такие действия подпадают под признаки злоупотребления правом.
Людмила Петровна вскочила с места.
—Это клевета! Она все подделала!
— Гражданка Родина, сидите и молчите, или я удалю вас из зала, — холодно парировала судья. — Продолжаю. На основании изложенного, с истца Дмитрия Сергеевича Родина в пользу ответчицы взыскиваются судебные расходы на сумму... и компенсация морального вреда в размере... Брак расторгается.
Она постучала деревянным молоточком. Все было кончено.
Дмитрий опустил голову на руки. Плечи его затряслись. Николай Иваныч что-то быстро шептал ему на ухо, но тот только мотал головой.
Людмила Петровна была бела как мел. Она смотрела на меня, и в ее глазах кипела такая ненависть, что, казалось, воздух между нами зарядился статическим электричеством.
— Довольна? — прошипела она, когда мы выходили в коридор. — Все отобрала у семьи? Погубила жизнь мужчине?
Я остановилась и повернулась к ней. Во мне не было ни гнева, ни злорадства. Только усталость и пустота.
— Я не отбирала то, что мне не принадлежало, Людмила Петровна. В отличие от вас. Вы хотели погубить мою жизнь. И погубили — но только отношения с вашим сыном. И, кажется, его самоуважение.
Она не нашлась что ответить. Только сжала свою огромную сумку, развернулась и потащила за руку Дмитрия, который шел, не глядя по сторонам, как сомнамбула.
Елена Аркадьевна положила мне руку на плечо.
—Все закончено. Решение вступит в силу через месяц. Поздравляю. Вы выстояли.
— Спасибо вам, — сказала я искренне. — Без вас я бы не справилась.
— Справились бы. Просто дольше и больнее. Теперь начинайте новую жизнь. И постарайтесь забыть этот кошмар.
Но забыть было невозможно. Дача, которая когда-то была мечтой, теперь навсегда связалась с запахом предательства и борьбы. Я приехала туда в последний раз ранней весной. Снег уже сошел, обнажив грязную, промерзшую землю. Дом стоял молчаливый и чужой.
Я разожгла в мангале тот самый, купленный вместе с Димой, костер. Не для шашлыка. Принесла коробку — старые фотографии, открытки, наш общий свадебный альбом, который его мать так легко отдала. Кидала в огонь по одной. Бумага вспыхивала, сжималась в черный пепел, который уносило ветром. Я сожгла не память — сжечь ее невозможно. Я сожгла материальные свидетельства той иллюзии, которой была наша семья.
Через неделю я выставила дачу на продажу. Она ушла быстро, по хорошей цене. На эти деньги и на то, что продолжала зарабатывать, я купила небольшую, светлую квартиру в новом районе. Совсем однушку, но свою. От стен до лампочки в прихожей — все было моим выбором, купленным на мои деньги.
Прошел год.
Я зашла в кофейню недалеко от офиса, где теперь работала в небольшой, но перспективной дизайн-студии. Заказала латте и у окна увидела его.
Дмитрий. Он сидел один за столиком, пил эспрессо и смотрел в телефон. Он сильно изменился. Похудел, осунулся, в его одежде появилась небрежность, которой раньше не было. На лице — следы усталости и что-то сломленное.
Он поднял взгляд и увидел меня. Замер. Потом медленно встал и подошел.
— Алина... Привет.
— Привет, Дима.
Неловкое молчание. Шум кофемашины, голоса за соседним столиком.
— Как ты? — спросил он наконец, не глядя мне в глаза.
— Хорошо. Работаю. Живу. А ты?
— Тоже... ничего. Работаю. — Он помялся. — Мама... мама после того суда сильно сдала. Давление скачет. Она все время говорит, что ты нас разорила.
Я ничего не ответила. Что можно было сказать?
— Я... я хотел извиниться, — выдохнул он suddenly, слова полились рвано, торопливо. — Я был слепым идиотом. Манипулятором. Позволил матери... Я не думал, что все так выйдет. Я думал, ты просто испугаешься и... Прости меня. Если можешь.
Я смотрела на него. На этого человека, которого семь лет любила. В котором теперь не было ничего, что я любила. Была только жалость. Острая, колючая, бесполезная.
— Я не могу тебя простить, Дима. Не потому, что ненавижу. А потому, что то, что ты сделал — это не проступок, который можно загладить. Это выбор, который перечеркивает все, что было до. Ты выбрал быть не мужем, а инструментом. Инструментом в чужих руках. И я не могу простить инструмент за то, что им воспользовались. Мне жаль тебя. Искренне жаль.
Он кивнул, глядя в пол. В его глазах стояли слезы.
—Да. Я это заслужил. — Он отпил глоток уже холодного кофе. — Просто хотел сказать... что ты была права. И что я... я все потерял.
Он развернулся и пошел к выходу, сгорбившись, не оглядываясь.
Я допила свой латте, расплатилась и вышла на улицу. Был ясный, прохладный день. Я села в свою машину — ту самую, за которую боролась, — и поехала в свою новую квартиру.
Подъезд еще пах свежим ремонтом. Я поднялась на лифте, открыла дверь. В прихожей стоял запах свежего лака для паркета и моих новых духов. Я прошла в гостиную, где на полу еще лежали коробки с книгами, которые не успела расставить. Подошла к большому окну. Внизу кипела жизнь: машины, люди, новый торговый центр через дорогу.
Я взяла со стола ключ от дачи. Тот самый ключ. Он был холодным и тяжелым в руке. Я открыла окно (оно было новое, пластиковое, и открывалось беззвучно, не как скрипучие рамы на даче) и выбросила ключ. Просто так. Вниз, в мусорный контейнер, который как раз подъезжал к дому.
Я закрыла окно. Закрыла дверь в прошлое. Ту, за которой остались Чужие.
И сделала глубокий вдох. Воздух в моей новой, пока еще пустоватой квартире пах свободой. Горькой, дорогой, выстраданной. Но настоящей.
Моя.