В квартире пахло старой бумагой, корвалолом и дорогой пылью. Той самой, которая лежит на корешках дореволюционных книг и которую страшно вытирать, чтобы не повредить позолоту.
— Лида! — голос дяди Бориса, скрипучий и требовательный, разнесся по коридору. — Лида, где мой чай? Ты опять заснула на ходу, бестолочь?
Я вздрогнула, едва не выронив тяжелый медный подсвечник, который полировала.
— Иду, Борис Аркадьевич. Чай заваривается. Три минуты, как вы любите.
Я поспешила на кухню. Огромную, с высокими потолками и окном, выходящим во двор-колодец Петроградской стороны. Здесь все было пропитано историей. И страхом. Борис Аркадьевич Корф, профессор истории искусств, был тираном. Гениальным, уважаемым во всем мире, но невыносимым в быту тираном.
Мне было сорок пять. Последние пятнадцать лет я жила в этой квартире на правах бедной родственницы, приживалки, «серой мыши», как называла меня за глаза (а иногда и в глаза) родня. Официально я была племянницей его покойной жены, троюродной сестрой его детей. Неудачницей, у которой сгорел дом в провинции, муж спился, а идти было некуда.
Дядя Борис «приютил» меня. Выделил каморку за кухней — бывшую комнату для прислуги, и взамен потребовал полного подчинения. Я готовила, убирала двести квадратных метров музейного пространства, стирала его рубашки вручную («машинка портит воротнички!») и терпела. Терпела его вспышки гнева, его язвительные замечания про мою внешность, про мою «деревенскую тупость».
Сегодня был особый день. День рождения профессора. Восемьдесят лет. С утра в квартире царила суета. Я пекла его любимый наполеон, натирала столовое серебро и готовилась к нашествию варваров.
Варварами я называла его детей — Жанну и Эдуарда.
Звонок в дверь прозвучал ровно в шесть.
— Лидка, открывай! — гаркнул из кабинета дядя.
Я открыла тяжелую дубовую дверь. На пороге стояла Жанна. В соболиной шубе, благоухающая «Шанелью», с огромным букетом роз, которые она держала так, словно они были заразными.
— Привет, мышь, — бросила она мне, не глядя, и прошла в холл, не снимая обуви. — Папа у себя?
— Да, Жанна Борисовна.
— Боже, чем у вас воняет? Опять этот твой дешевый хлор? Лида, сколько раз говорить: для паркета нужен специальный воск! Но откуда тебе знать, ты же слаще морковки ничего не ела.
Следом зашел Эдуард. Высокий, вальяжный, с бегающими глазками. Он тащил какой-то сверток.
— Здорово, Лидуся. Все шуршишь? Ну шурши, шурши. Скоро отшуршишься.
Они прошли в гостиную. Я слышала их голоса, неестественно веселые, заискивающие.
— Папочка, с юбилеем! Ты выглядишь потрясающе!
— Папа, я достал тот самый коньяк, тридцать лет выдержки!
Я накрывала на стол. Хрусталь, кузнецовский фарфор, льняные салфетки. Я знала каждую щербинку на этих тарелках. Я берегла их как зеницу ока. А они смотрели на них не как на память, а как на лоты аукциона.
За столом разговор быстро перешел на любимую тему детей — деньги и здоровье отца.
— Папа, тебе надо больше отдыхать, — ворковала Жанна, накладывая себе салат. — Эта квартира... она такая огромная, столько пыли. Тебе вредно. Может, стоит перебраться за город? В хороший пансионат? Там воздух, уход...
— А квартиру мы бы сдали, — подхватил Эдуард, жадно жуя утку. — Или продали. Сейчас цены на Петроградке космос. Можно купить тебе дворец в Репино!
Борис Аркадьевич сидел во главе стола, прямой, как палка. Его седые волосы были идеально уложены, глаза за стеклами очков сверкали холодным огнем. Он молчал. Он жевал утку, которую я готовила шесть часов, и слушал.
— Лида! — вдруг сказал он. — Принеси мне папку. Синюю. Из сейфа.
За столом повисла тишина. Жанна замерла с вилкой у рта. Эдуард поперхнулся.
— Какую папку, папа? — осторожно спросила Жанна. — Ты что, завещание написал?
Я молча вышла. Я знала код от сейфа. Я знала, где лежит папка. Я принесла ее и положила перед профессором.
Он вытер губы салфеткой.
— Вы, мои дорогие дети, начал он, и голос его звучал на удивление спокойно, без обычной хрипотцы, ждете моей смерти. Не перебивайте! Я старый, но не идиот. Я вижу, как вы смотрите на мои картины. Как Эдуард тайком фотографировал клейма на серебре, когда думал, что я сплю. Как Жанна уже прикидывала, сколько стоит эта люстра.
— Папа, как ты можешь! — вспыхнула Жанна. — Мы любим тебя!
— Вы любите мои деньги, — отрезал он. — И эту квартиру. Вы думаете: вот старик откинет копыта, мы вышвырнем эту убогую Лидку на улицу, все продадим и заживем. Так ведь?
Эдуард отвел глаза.
— Ну зачем ты так... Лида нам не чужая, мы бы ей... ну, комнату в коммуналке сняли бы. На начальное время.
Дядя Борис усмехнулся. Страшной такой усмешкой.
— Комнату. Щедрый ты мой.
Он положил руку на папку.
— Я действительно составил завещание. Сегодня, в свои восемьдесят, я хочу внести ясность.
Он открыл папку. Достал один лист.
— «Я, Корф Борис Аркадьевич... находясь в здравом уме... завещаю все свое движимое и недвижимое имущество...»
Он сделал паузу. Жанна подалась вперед, едва не влезла в тарелку. Эдуард перестал жевать.
— «...своей дочери».
— Ну слава богу! — выдохнула Жанна. — Папочка, ну зачем такие театральные паузы? Конечно, дочери! И сыну, надеюсь? Мы же пополам?
— Тут не написано «детям», Жанна, — тихо сказал профессор. — Тут написано «дочери». В единственном числе.
Жанна побледнела. Она повернулась к Эдуарду.
— Ты что, вычеркнул меня? Папа! Это Эдик тебя подговорил?!
— Заткнись, дура! — рявкнул Эдуард. — Папа, что за шутки? Какой дочери? У тебя одна дочь — Жанна!
Борис Аркадьевич потряс головой. Он посмотрел на меня. Впервые за пятнадцать лет я увидела в его глазах не презрение, не раздражение, а... тепло? Боль? Раскаяние?
— Лида, — сказал он. — Сядь.
Я стояла у двери, сжимая в руках поднос. Ноги стали ватными.
— Борис Аркадьевич, мне на кухню надо, чай...
— СЯДЬ! — это был приказ.
Я села на краешек стула, самого дальнего.
— Вы все называли ее серой мышью, — голос профессора задрожал. — Приживалкой. Вы думали, я держу ее из милости. Вы, идиоты слепые...
Он достал из папки второй документ. Старый, пожелтевший. И фотографию. Черно-белую. На ней был молодой Борис и красивая женщина с длинной косой. Не мама Жанны и Эдуарда. Другая.
— Сорок шесть лет назад я был в экспедиции в Сибири. Там я встретил Надю. Твою мать, Лида. Мы любили друг друга. Безумно. Но я был женат, у меня была карьера в Ленинграде, партия... Я струсил. Я уехал. Я знал, что она беременна. Я писал ей письма, но она не отвечала. Гордая была.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают старинные часы.
— Я искал ее. Годами. И нашел только пятнадцать лет назад. Когда она умерла. И осталась ты. Одна, с погорельцами, с долгами. Я привез тебя сюда. Я хотел... хотел сразу сказать. Но побоялся. Побоялся ваших истерик, — он кивнул на Жанну и Эдуарда. — Побоялся скандала в университете. И я решил проверить.
Он посмотрел на меня.
— Я был с тобой жесток, Лида. Прости меня, дочка. Я хотел увидеть, есть ли в тебе ее кровь. Надина кровь. Или ты такая же гнилая, как эти двое, которых я воспитал в золотой клетке.
— Ты... вы... — я не могла дышать. Слезы душили меня.
— Пятнадцать лет ты мыла за мной горшки. Терпела мои капризы. Ни разу не попросила ни копейки. Ни разу не украла даже сахар из буфета. Ты читала мне книги, когда я слеп. Ты знала все мои таблетки. Ты стала мне роднее всех.
Он повернулся к Жанне и Эдуарду. Те сидели белые, как полотно.
— А вы? Вы приезжали раз в год за деньгами. Вы ни разу не спросили, как я себя чувствую, пока я не начал кашлять кровью.
— Это... это бред! — взвизгнула Жанна. — Она самозванка! Папа, у тебя маразм! Какой тест ДНК? Это подделка! Я оспорю!
— Оспоришь, — кивнул Борис. — Попробуй. Вот результаты теста. Мы сделали его с Лидой неделю назад, пока вы делили мою шкуру. 99,9%. Она моя биологическая дочь.
Он положил руку на мою руку. Его ладонь была сухой и горячей.
— И она — моя единственная наследница. Всё: квартира, дача, коллекция картин, авторские права на книги — всё переходит Лидии Борисовне Корф.
— А мы?! — заорал Эдуард, вскакивая. — Мы твои законные дети! Мы имеем право на обязательную долю! Мы инвалиды... ну, почти!
— Вы получите то, что заслужили, — профессор усмехнулся. — Я оставил вам счета. Те самые, которые вы на меня вешали. Кредиты Эдика. Ипотеку Жанны, которую я, якобы, обещал закрыть. Платите сами.
Жанна разрыдалась. Грязно, с подвываниями, размазывая тушь по лицу. Эдуард поджал кулаки, дернулся было к отцу, но наткнулся на мой взгляд.
Я встала. Я больше не была серой мышью. Я выпрямила спину. Я почувствовала, как во мне поднимается сила. Сила, которая дремала пятнадцать лет. Сила моей матери. И моего отца.
— Вон, — тихо сказала я.
— Что?! — опешила Жанна.
— Вон из моего дома, — повторила я громче. — Забирайте свои цветы. Свой коньяк. И уходите. Чтобы духу вашего здесь не было. Паркет портите.
Они ушли. С проклятиями, с угрозами судов. Но ушли.
Мы остались вдвоем. Старик и его дочь.
— Прости меня, — прошептал он, и по его морщинистой щеке скатилась слеза. — Я украл у тебя жизнь.
— Нет, папа, — я обняла его за худые плечи. Впервые назвала его папой. — Ты подарил мне ее. Просто... упаковка была жесткой.
Прошло три года. Отца не стало прошлой зимой. Он ушел тихо, во сне, держа меня за руку.
Суды с Жанной и Эдуардом длились два года. Они нанимали дорогих адвокатов, кричали на ток-шоу, что «служанка охмурила старика». Но ДНК-тест и грамотное, нотариально заверенное завещание — вещи упрямые. Они не получили ничего, кроме судебных издержек.
Я стою у окна. Петроградка внизу шумит дождями. Квартира изменилась. Я убрала тяжелые портьеры, впустила свет. Но кабинет отца оставила нетронутым. Я теперь работаю там — разбираю его архивы, готовлю к публикации его неизданную монографию. Я тоже поступила на истфак. Заочно. В сорок восемь лет.
В дверь звонят. Это не Жанна. Это мой сын. Да, сын. Тот самый, который якобы «спился и пропал» по версии сплетников. Он закончил службу в армии, восстановился в институте и приехал ко мне.
— Мам, я дома!
— Иду, сынок!
Я прохожу мимо зеркала в прихожей. Из него на меня смотрит не серая мышь в старом халате. На меня смотрит красивая, статная женщина с гордой осанкой и умными глазами. Женщина, которая умеет ждать. Умеет терпеть. И умеет побеждать.
Я — Лидия Корф. Дочь своего отца. И хозяйка своей судьбы.