Дождь стучал по крышке гроба приглушенно, будто сама природа не решалась нарушить гробовую тишину нашего маленького процессии. Отец Сергея, Игорь Михайлович, уезжал в последний путь под аккомпанемент не столько плача, сколько тяжелого, растерянного молчания. Таким он и был — человеком дела, а не слов, и даже смерть не смогла сделать из нашей семьи театральную труппу скорбящих.
В квартире пахло цветами, влажной шерстью от мокрых пальто и едва уловимым страхом. Страхом перед тем, что будет теперь, когда цементирующая нас всех фигура исчезла. Я, Анна, молча разливала чай, подкладывала на тарелки поминальные пироги. Мои движения были выверенными, механическими. Главное — занять руки. Главное — не думать.
Людмила Петровна, моя свекровь, восседала во главе стола, в кресле покойного. Ее черное платье выглядело не траурным, а скорее официальным, как мундир. Она не рыдала. Она наблюдала. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по мне, по Сергею, по стене, по посуде.
Сергей, мой муж, сидел рядом с ней, сгорбленный. Он похудел за неделю болезни отца, глаза впали. Время от времени он стискивал ее руку, а она похлопывала его по ладони — жест, одновременно утешающий и утверждающий власть. «Мой мальчик», — словно говорили эти прикосновения. «Все будет, как я скажу».
Разговор тек вяло, обрывочными фразами. Вспоминали отца, тут же сбиваясь на быт.
— Счет за электричество надо будет переоформить, — сказала Людмила Петровна, отпивая чай с блюдечка. — На тебя, Сергей. Как на мужчину в доме.
—Хорошо, мам, — кивнул он, не глядя на меня.
—И квартплату. Иван Петрович с пятого этажа говорил, трубы скоро менять будут, с каждого жильца сбор. Надо быть готовым.
Я молча подала ей вазочку с вареньем. Она взяла, не поблагодарив.
— А тебе, Анечка, — ее голос внезапно стал медовым, сладким и липким, — спасибо за хлопоты. Стол накрыла хорошо. Игорь Михайлович бы оценил.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это «спасибо» прозвучало как точка. Как завершение какой-то моей миссии.
— Я просто… — начала я.
—Мы все просто делаем, что должны, — перебила она, отодвигая пустую тарелку. — Каждый на своем месте. Вот и сейчас нужно подумать о будущем. О семье. Нас осталось четверо, а комнаты всего три. Тесно.
Воздух в комнате словно выкачали. Звяканье ложек стихло. Сергей поднял наконец взгляд на мать, потом быстро отвел его в сторону, к окну. Я замерла с чайником в руке.
— Что вы хотите сказать, Людмила Петровна? — спросила я тихо, хотя прекрасно понимала.
—Я говорю о здравом смысле, милая. — Она сложила руки на столе, приняв вид мудрой правительницы. — Коля, мой младший, с Людой и ребенком в той однушке маются. Двухлетнему малышу в хрущевке дышать нечем. А тут — простор. Ему как раз комнату надо. Детскую.
«Мою комнату», — пронеслось у меня в голове. Комнату, где мы с Сергеем жили все пять лет брака. Где на стене висела наша свадебная фотография.
— Но… это наша с Сергеем комната, — проговорила я, и голос мой прозвучал слабо, по-детски беспомощно.
—«Наша», — повторила свекровь, растягивая слово. — Вот в этом-то и вопрос. Эта квартира — наша семейная крепость. Мы с Игорем ее получали, обустраивали, Сергей здесь вырос. А ты, Анечка, так и осталась… временной гостьей. Милой, симпатичной, но гостьей. Гости приходят и уходят.
Я посмотрела на Сергея. Умоляюще. Молча. Он видел мой взгляд, я знала, что видел. Он покусывал губу, его пальцы теребили край скатерти.
— Мама, может, не сейчас… — пробормотал он.
—А когда, сынок? — голос Людмилы Петровны зазвенел сталью. — Когда они тут совсем обживутся и вы нас со своим братом на помойке поселите? Пора расставлять приоритеты. Пора освободить место настоящим хозяевам. Коле с семьей переезжать через две недели. Успей свои вещи… ну, куда-нибудь сложить. На антресоли, что ли.
Слезы, которые копились весь этот бесконечный день, хлынули разом. Они были горячими, постыдными, но остановить их я не могла.
— Сергей… — выдохнула я.
Он встал.Не глядя на меня. Подошел к окну, повернулся спиной. Его плечи были напряжены, но в этой напряженности читалась не решимость, а желание сбежать.
— Сергей, скажи что-нибудь! — Голос сорвался на крик, полный отчаяния.
—А что ему говорить? — спокойно вступила свекровь. — Он мужчина. Он глава семьи теперь. Он должен принимать решения для общего блага. А общее благо — это кров для брата, для племянника. Ты же не эгоистка, Аня? Ты нас всегда такой понимающей, доброй считали.
В ее тоне было столько ядовитой заботы, что меня затрясло. Я смотрела на спину мужа, на этого внезапно чужого человека, и мир вокруг поплыл. Обои с привычным узором, фотография на серванте, чайник в моей руке — все это вдруг потеряло связь со мной. «Временная гостья». «Освободить место».
— Значит, я должна ночевать в коридоре? Или на кухне? — спросила я, и мой вопрос прозвучал нелепо, жалко.
—Ну, что ты, детка, — фальшиво улыбнулась Людмила Петровна. — Ты все неправильно понимаешь. Ты свободна. У тебя же есть мама в том районе… Ты можешь пожить у нее. А здесь… здесь тебе все равно будет неудобно. Шум, ребенок, теснота. Ты сама все поймешь.
И тут Сергей обернулся. Лицо его было серым, измученным. Но в глазах я не увидела ни капли борьбы. Ни капли защиты.
— Мама права, Аня, — сказал он глухо, глядя куда-то мимо меня. — Надо помогать семье. Коле действительно тяжело. Ты как-нибудь… пристроишься. Не делай из этого драму.
Эти слова прозвучали как приговор. Тихий, бытовой, бесповоротный. «Не делай из этого драму». Моя жизнь, мой дом, мое место под крышей — всего лишь «драма», которую не стоит разыгрывать.
Я отставила чайник. Медленно, чтобы не уронить. Последние капли самообладания удерживали меня от того, чтобы закричать или броситься на него.
— Я поняла, — прошептала я. — Все perfectly поняла.
И, не глядя больше ни на кого, вышла из кухни в нашу — в мою — комнату. За мной не последовало ни шагов, ни зова. Только доносился из кухни сдавленный, деловитый голос свекрови: «Вот и хорошо, что все цивилизованно договорились. Завтра, Сергей, съезди к брату, поможешь с коробками…»
Я прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. За дверью был враждебный мир, который только что официально объявил мне, что я здесь чужая. А в этой комнате, среди наших с Сергеем вещей, уже пахло одиночеством и неотвратимой бедой.
Той ночью я не спала. Лежала на краю нашей двуспальной кровати, спиной к центру, и слушала, как за стеной, в гостиной, тикают настенные часы, доставшиеся свекру от его отца. Каждый щелчок отмерял секунды моего изгнания. Сергей пришел поздно, разделся в темноте и осторожно лег, стараясь не коснуться меня. Между нами образовалась пустота шириной в целый мир, холодная и непроходимая. Раньше, после любой ссоры, он к утру тянулся ко мне, бормоча что-то сонное, и мир заключался сам собой. Теперь тишина была иной. Окончательной.
Утро началось с звуков, которые сразу дали понять — все серьезно. Из коридора доносился скрест перемещаемой мебели и властный голос Людмилы Петровны.
— Этот комод — на балкон, временно. Коля говорит, им нужен простор для кроватки. А эти коробки с книгами… Анна! Анечка, проснись уже!
Я натянула халат и вышла. В коридоре стоял наш комод, уже отодвинутый от стены. Свекровь в домашнем халате, но с уже идеально наложенным макияжем, изучающе смотрела на полки в прихожей.
— Доброе утро, — пробормотала я.
—Какое уж доброе, — отрезала она, не оборачиваясь. — Дела горой. Нужно освобождать пространство. Твои зимние вещи на верхней полке — забери, пожалуйста. Они нам не нужны, а пыль собирают.
— Людмила Петровна, давайте обсудим, — начала я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. — Я не против помочь Коле. Но вы говорите о переезде как о решенном деле. А где буду я?
—Мы же вчера все обсудили, милая. У тебя мама. А здесь тесно. Ребенку нужна своя комната с хорошим воздухом. Ты же не будешь спорить с потребностями младенца? Это эгоизм.
Она посмотрела на меня с укором, как на недоразумение, мешающее важному, правильному процессу.
Сергей вышел из ванной, мокрый, с полотенцем на шее. Он увидел сцену: мать, указывающую пальцем на полки, и меня, стоящую в растерянном халате. Его лицо помрачнело.
— Мам, может, не стоит трогать Анины вещи? — сказал он без особой уверенности.
—А кто будет трогать, если не мы? — парировала свекровь. — Твой брат приедет через две недели, а здесь склад старьев. Надо готовиться. Или ты хочешь, чтобы они въехали в хаос? Ты же старший, ты должен помочь.
Слово «старший» она произнесла с особой интонацией, как пароль. Сергей опустил глаза.
— Ладно. Только аккуратно, — сдался он и быстрым шагом прошел на кухню, избегая моего взгляда.
Это было хуже, чем прямой приказ. Это было трусливое согласие. Моя собственная комната, вернее, то, что от нее оставалось, превращалась в проходной двор.
Весь день я ходила как во сне, выполняя мелкие поручения свекрови: перебрала посуду, отнесла на балкон старые журналы. Каждое действие было молчаливым признанием моего нового статуса — терпилы, приживалки, которой указали на ее место. Сергей куда-то уехал, вероятно, к тому самому Коле, чтобы помогать с переездом. Предательство ощущалось физически, как тупая боль под ребрами.
Он вернулся только к вечеру. За ужином, который я едва касалась, свекровь вела бодрый монолог о том, как хорошо будет Коленьке в светлой комнате, как они купят новые обои с машинками. Сергей хмуро уплетал котлеты.
— Сережа, завтра съезди на строительный рынок, посмотри там перегородки, — командовала Людмила Петровна. — Может, угол в гостиной можно отгородить, если кому-то будет негде спать.
Она многозначительно посмотрела на меня.«Кому-то». У меня уже не было имени.
После ужина Сергей, наконец, зашел в нашу комнату. Я сидела на кровати, обняв колени. Он сел на свой край, спиной ко мне, и начал расшнуровывать ботинки.
— Сергей, нам нужно поговорить, — тихо сказала я. Голос звучал хрипло от целого дня молчания.
—Опять? — он тяжело вздохнул. — Я устал, Аня. Весь день таскал коробки.
—А я целый день таскала свое достоинство по кусочкам, пока твоя мама раздавала указания, как убрать мою жизнь с их дороги. Тебе это не кажется ненормальным?
—Не драматизируй. Мама просто хочет помочь брату. У них реально проблемы.
—А у нас с тобой проблем нет? — я не выдержала и повысила голос. — Наш брак, наш дом — это не проблема? Ты слышал себя? «Кому-то будет негде спать»! Это про твою жену, Сергей!
Он резко обернулся.На его лице было раздражение и та самая усталость, за которой он прятался.
— А что ты хочешь от меня? Чтобы я выгнал родную мать на улицу? Или брата с маленьким ребенком? Ты предлагаешь мне выбирать между тобой и семьей?
—Ты уже выбрал! — выкрикнула я. — И выбрал не меня! Я — твоя семья! Или я ошибаюсь? Или наш брак — это так, временное приложение к твоей настоящей семье?
—Не неси ерунду. Просто нужно время. Все утрясется. Поживешь у своей мамы немного, Коля обустроится, и… мы что-нибудь придумаем.
—«Что-нибудь придумаем»? — я засмеялась, и смех получился горьким, истеричным. — Сергей, они выгоняют меня из моего дома. Навсегда. И ты, вместо того чтобы защитить меня, помогаешь им выносить мои вещи! Ты даже не попытался сказать «нет»!
—Ты не понимаешь… — он запустил руку в волосы. — С ней нельзя спорить. Ты знаешь, как она…
—Знаю! Знаю, как она годами ломала твоего отца! Знаю, как она всегда решала за тебя! Но ты же взрослый мужчина! У тебя должна быть своя позиция! Хотя бы в отношении собственной жены!
Он встал и прошелся по комнате. В его движениях была злоба, но не на мать, а на меня, за то, что я заставляю его смотреть на эту ситуацию прямо.
— Моя позиция — не устраивать скандал, когда семье нужна помощь! — отчеканил он. — И моя позиция в том, чтобы ты наконец перестала думать только о себе и включилась в решение общей проблемы! Ведешь себя как избалованный ребенок!
Меня словно окатили ледяной водой. Все эти годы я думала, мы — команда. А оказалось, в его голове я была тем самым эгоистом, который мешает «общему благу».
— Значит, общая проблема — это я, — прошептала я. — Я — лишний рот, лишнее тело в этой квартире. Я все поняла.
—Вот не надо истерик! — Он резко махнул рукой. — Никто тебя не называл лишней. Но нужно быть реалистами. Факты таковы: квартира тесная, брату с семьей негде жить, у тебя есть вариант пожить с матерью. Все логично. А ты раздуваешь из этого вселенскую драму.
Я смотрела на него и видела не мужа, а мальчика, загнанного в угол. Маминого мальчика, который так боялся ее гнева, ее упреков в неблагодарности, что готов был принести в жертву все, что у него было. Даже меня. Особенно меня — ведь я была самым безопасным объектом для жертвоприношения.
В его глазах читался страх. Но не страх потерять меня. Страх перед матерью. Страх оказаться «плохим сыном». Этот страх был сильнее любви, сильнее здравого смысла, сильнее клятв, данных у алтаря.
— Хорошо, Сергей, — сказала я удивительно спокойным голосом. — Я все поняла. Твоя логика мне ясна. Общее благо. Помощь семье. Я не хочу мешать… решению общей проблемы.
Я встала, взяла с полки свою подушку и тонкое летнее одеяло.
— Что ты делаешь? — спросил он настороженно.
—Освобождаю пространство, — ответила я. — Буду спать на кухне. На диване. Чтобы не мешать подготовке к приезду… настоящих хозяев.
Я вышла из комнаты, оставив его одного. Он не остановил. Не крикнул вслед. Я слышала, как он тяжело опустился на кровать и затих.
На кухне было темно и холодно. Я устроилась на старом, продавленном диване, свернувшись калачиком. Из-за двери в коридор доносился ровный, уверенный храп свекрови. Она спала спокойно. Ее солдат был в казарме, на своем посту. А я лежала на холодной кухне и понимала, что никакой логикой, никакими слезами этого человека не проймешь. У него была своя правда, выстроенная годами подчинения. И в этой правде для меня не было места.
Главное, что я поняла сегодня: бороться нужно не с ним. Бороться нужно за себя. Но как — пока было полной, беспросветной темнотой, гуще, чем ночь за кухонным окном.
Неделя пролетела в каком-то болезненном полусне. Мое существование свелось к узкой полосе кухонного дивана по ночам и к попыткам быть невидимкой днем. Я выходила из дома рано утром и задерживалась на работе до позднего вечера, лишь бы меньше времени проводить в квартире, где каждый угол напоминал о моей ненужности. Людмила Петровна хозяйничала все увереннее. В нашей с Сергеем комнате уже стоял сложенный в углу новый ламинат «под дуб», а на стене висела пробоина от гвоздя, который она сама вбила, чтобы «прикинуть, как картина будет висеть». Сергей словно окаменел. Мы не разговаривали. Иногда я ловила на себе его быстрый, виноватый взгляд, но он тут же отводил глаза. Он стал тенью своей матери, безропотным исполнителем.
А потом приехали они.
Это случилось в субботу. Я пыталась заняться стиркой, чтобы чувствовать себя хоть немного полезной, когда в дверь позвонили. Звонок был долгим, настойчивым, словно объявлял о прибытии очень важных персон.
— Открой, Аня! — крикнула из гостиной свекровь, хотя сама была ближе к прихожей.
Я вытерла руки и открыла. На пороге стоял Николай, младший брат Сергея, с видом первооткрывателя, вступающего на новую землю. Рядом с ним — его жена Люда, держащая за руку сонного двухлетнего Ваню. За ними клубился запах дешевого табака и дорожной пыли.
— Ну, наконец-то! Родные мои! — Людмила Петровна буквально оттеснила меня в сторону, чтобы обнять сына и невестку. — Заезжайте, располагайтесь! Это теперь ваш дом!
Николай, не обращая на меня внимания, переступил порог и огляделся.
— Ничего так, просторнее, чем у нас в той конуре, — оценивающе провозгласил он, бросая спортивную сумку прямо на паркет. — Мам, а где наша комната?
— Сейчас, сейчас покажу! — свекровь засуетилась, как молоденькая девушка. — Сергей! Иди помоги с вещами!
Сергей вышел из комнаты, кивнул брату. Их рукопожатие было молчаливым, мужским. Он даже попытался взять у Люды тяжелую сумку, но та отказала.
— Сама, спасибо. Мы тут быстро освоимся.
И они пошли. Прямо в мою спальню. Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и чувствовала, как немеют кончики пальцев. Это было сюрреалистично. Чужие люди, без стука, без разрешения, как хозяева, шли в самое сокровенное пространство моей жизни.
— Анна, не стой столбом, — бросила через плечо Людмила Петровна. — На кухне самовар надо поставить. Гостей чаем угостить.
Я машинально пошла на кухню, включила чайник. Мои руки тряслись. Из комнаты доносились возгласы, смех, звук передвигаемой мебели.
— О, кровать шикарная! — донесся голос Николая. — Это нам подходит.
—А шкаф этот старый, его, наверное, выкинуть, — добавила Люда. — Я новый присмотрела, угловой.
Я сжала край стола так, что костяшки пальцев побелели. Это был не просто переезд. Это было стирание. Стирание меня, моих следов, моего вкуса. Мой шкаф, в котором еще висели мои платья, они собирались выкинуть.
Чайник выключился. Я с трудом собрала поднос, поставила чашки, заварила чай. Когда я зашла в комнату с подносом, картина окончательно добила меня. Николай сидел на моей кровати и курил, стряхивая пепел в мою же любимую фарфоровую пепельницу, подаренную мамой. Люда уже вешала свою кофту в полураспахнутый шкаф, отодвигая мои вещи вглубь. Мой свадебный портрет лежал лицевой стороной вниз на комоде, а на его месте Николай уже примеривал какую-то картину в garish раме.
— Чай, — прошептала я, ставя поднос на тумбочку.
—А, отлично, — сказал Николай, не глядя. — Люд, сахар есть?
—В шкафчике на кухне, — автоматически ответила я.
—Сама принесешь, что ли? — он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни издевки. Была полная, абсолютная уверенность в том, что так и должно быть. Что я здесь — прислуга.
Что-то во мне дрогнуло. Какая-то последняя, тончайшая нить, которая еще держала меня в рамках приличия, лопнула.
— Принесите сами, — тихо, но четко сказала я. — Вы же уже все здесь знаете.
В комнате на секунду повисла тишина.Николай медленно выпустил дым, изучая меня, как странное насекомое.
— Что-то не так? — спросила Людмила Петровна с порога. Ее голос зазвенел, как натянутая струна.
—Да ничего, мам, — флегматично ответил Николай. — Невестка, видать, не в духе. Не хочет сахар нам подать.
Свекровь вошла в комнату, и ее лицо исказилось маской ледяного гнева.
— Анна, это что за тон? Я тебя прошу гостей угостить, а ты сцены закатываешь? Из-за сахара! У тебя совесть есть? Они с дороги, устали, ребенку спать нужно, а ты со своими капризами!
Это была последняя капля.Та самая, что переполняет чашу. Мое терпение, страх, желание сохранить мир — все это испарилось, оставив после себя только белую, чистую ярость.
— Капризы? — мой голос зазвучал громко, неожиданно даже для меня. — Вы ворвались в мою комнату, разбрасываете мои вещи, мусорят в моей пепельнице, мой портрет швыряют, а я — капризная? Вы что, совсем совесть потеряли? Это мой дом!
—Твой дом? — свекровь сделала шаг ко мне. Ее глаза стали узкими, щелочками. — Повтори, милочка, чей дом?
—Мой! Я здесь живу пять лет! Я жена вашего сына! А вы… вы просто наглые захватчики!
—Ах, так! — взвизгнула она. — Захватчики! В своем-то родном гнезде! Сергей! Ты слышишь, что твоя супруга позволяет себе говорить про твою мать и брата? Ты теперь позволишь ей на нас тявкать?
Сергей стоял в дверях, бледный как полотно. На нем было лицо человека, которого разрывают на части.
— Аня, успокойся, — хрипло сказал он. — Не позорься.
—Я позорюсь? — закричала я, оборачиваясь к нему. Слезы текли по моему лицу, но я их не чувствовала. — Они пришли вышвырнуть нас с тобой из нашей спальни, а я позорюсь? Ты проснись! Они же и тебя отсюда выметут, когда я уйду! Ты для них всего лишь рабочий скот!
—Все, хватит! — вдруг рявкнул Сергей. Его голос, обычно такой сдавленный, прозвучал оглушительно. Видимо, фраза про «рабочий скот» задела его за живое. Он подошел ко мне и схватил меня за локоть. — Ты сейчас же извинишься перед мамой и Колей! Немедленно!
—Я не буду извиняться! — вырвала я руку. — Они должны извиниться передо мной! И ты должен извиниться! Ты продал меня, как вещь, чтобы мамочка тебя похвалила!
Щелчок в его голове был почти слышен. Что-то в нем перемкнуло. Все его напряжение, страх, злость — все нашли выход во мне. В безопасной мишени.
— Всё! — заревел он, и его лицо исказила настоящая ненависть. — Я устал от твоих истерик! Я устал от этой грязи! Ты портишь нам всем жизнь! Если тебе тут так плохо — убирайся вон! Собирай свои шмотки и катись к своей мамаше! С глаз моих долой!
Он схватил меня за плечи и с силой развернул к двери, толкнув в спину. Я споткнулась о порог и едва удержалась, ухватившись за косяк.
— Сергей! — вскрикнула я в ужасе.
—Ты слышала, что я сказал? — он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. — Убирайся. Пока я не вышвырнул тебя силой.
За его спиной стояла триумфующая свекровь. На лице Николая играла презрительная усмешка. Люда прикрыла ладонью глаза ребенку.
— Вот и правильно, — тихо, но внятно произнесла Людмила Петровна. — Хватит кормить неблагодарную.
Сергей услышал это. Услышал и получил последнее подтверждение своей правоты. Он выпрямился, и в его глазах не осталось ничего, кроме холодного отвращения.
— Да. Хватит. Я её на улицу выгнал! — сказал он, обращаясь больше к матери и брату, чем ко мне. — И точка. Чтобы духа твоего здесь больше не было.
Мир сузился до тоннеля. Шум в ушах. Пятна перед глазами. Его слова «я её выгнал» висели в воздухе, как приговор, выбитый на камне. Я посмотрела на этого чужого, озлобленного мужчину, на его родню, смотревшую на меня как на мусор, и не почувствовала ничего. Ни боли, ни обиды. Пустота.
Я медленно выпрямилась, отряхнула ладонью платье. Не сказав больше ни слова, я прошла на кухню, взяла свою старую спортивную сумку. Потом вернулась в комнату, где они все еще стояли, молча наблюдая за мной. Я открыла шкаф, стала снимать свои платья, складывать их в сумку. Мои движения были механическими, точными. Я не плакала.
Никто не остановил. Не попросил остаться. Они смотрели, как я стираю себя из этого интерьера.
Через двадцать минут сумка была готова. Я закинула ее на плечо, взяла пальто и, не прощаясь, вышла из квартиры. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком, окончательно отрезав меня от того, что я когда-то считала домом.
Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Был холодный вечер. Я стояла на тротуаре с сумкой в руке, не зная, куда идти. К маме? Сказать, что меня выгнал муж? Вынести на нее этот позор? Нет. Пока нет.
Я пошла куда глаза глядят. В кармане пальто что-то шуршало. Я засунула руку и вытащила смятую записную книжку в кожаном переплете. Книжку моего свекра. Я взяла ее случайно неделю назад с полки, чтобы что-то записать, и так и носила с собой, забыв вынуть.
Я остановилась под фонарем, машинально листая пожелтевшие страницы. Телефоны, даты, заметки мелким, аккуратным почерком. И вдруг мой взгляд упал на аккуратно вписанное имя и номер в самом конце: «Николай И. — друг, адвокат. Если что — только к нему».
Я замерла. «Если что»… Сердце заколотилось глухо и неровно. Я посмотрела на номер, потом на темные окна нашей — их — квартиры на четвертом этаже. В глазах снова выступили слезы, но теперь это были слезы не отчаяния, а странной, слабой надежды.
Я достала телефон. Пальцы дрожали. Я набрала номер.
Телефон звонил долго. С каждой гудкой моя надежда таяла, превращаясь в ледяной комок стыда где-то под сердцем. Кто будет брать трубку в десять вечера в субботу? Незнакомый номер, женский истеричный голос… Я уже собралась положить трубку, когда на том конце линии щелкнуло.
— Алло? — произнес мужской голос. Низкий, спокойный, без тени раздражения или сонливости.
Я открыла рот,но звук не шел. Слово «адвокат», которое минуту назад казалось спасательным кругом, теперь повисло в горле непроизносимым грузом.
— Я слушаю вас, — тот же голос повторил мягче, как будто понимая, что на том конце провода человек в отчаянии.
—Здравствуйте… — наконец выдавила я. — Меня зовут Анна. Мне… Я нашла ваш номер в записной книжке Игоря Михайловича. Семенова.
На той стороне наступила короткая пауза.Неловкая. Мне показалось, я все испортила.
— Игорь? — в голосе мужчины появились нотки тепла и сожаления. — Да, я знал Игоря. Очень жаль, что его нет с нами. Это вы, наверное, Анна, невестка?
—Да, — прошептала я, и слезы снова подступили к глазам оттого, что кто-то знал мое имя и связывал его с доброй памятью о свекре. — Я… я не знала, к кому обратиться. Он написал «если что — только к нему». И сейчас как раз это «что»…
—Где вы находитесь? — спросил мужчина, и его тон мгновенно стал деловым, сосредоточенным.
—На улице. Около своего дома. Меня… меня только что выгнал муж.
Я сказала это вслух впервые.И от этих слов стало одновременно невыносимо больно и как-то легче, будто диагноз наконец поставили.
— Вы в безопасности? Вам угрожают? — его вопросы были четкими, быстрыми.
—Нет, просто выгнали. С вещами.
—Хорошо. Слушайте меня внимательно, Анна. Сейчас слишком поздно и слишком эмоционально для разговора о деле. Вам нужно тепло, чай и сон. Есть куда поехать? К родным?
—Есть, но я не хочу… — я не закончила. Не хочу видеть жалости в глазах матери. Не хочу слышать её «я же тебе говорила».
—Понятно. Тогда поступим так. Я дам вам адрес одной гостиницы. Недалеко от вас, недорогой и приличный. Вы возьмете там номер на сутки. Отдохнете. А завтра в одиннадцать утра, если будет возможность, приходите ко мне в офис. Мы спокойно все обсудим. Я заплачу за номер, чтобы вы не переживали.
—Нет, что вы! Я не могу…
—Можете. Это аванс за будущую работу. Если решите, что моя помощь вам не нужна — ничего не должны. Договорились?
В его голосе была такая непоколебимая,отеческая уверенность, что спорить не хватило ни сил, ни воли. Он продиктовал адрес — оказалось, это был всего лишь двадцатиминутный пеший путь от моего дома. Мой дом. Какая странная, горькая формулировка.
— Спасибо, — сказала я, и это было единственное честное слово, которое я могла найти.
—До завтра, Анна. Крепитесь. Игорь был хорошим человеком. Значит, и вам есть за что бороться.
Он положил трубку. Я еще минут пять стояла под фонарем, сжимая в руке телефон, как артефакт из другой, более разумной реальности. Потом вздохнула, взвалила сумку на плечо и пошла по указанному адресу.
Гостиница оказалась тихой, чистенькой, с пожилой администраторшей, которая, взглянув на мои заплаканные глаза, не задала ни одного лишнего вопроса, а просто молча протянула ключ. Номер был маленьким, с одним окном, выходящим во двор. Но в нем было тихо, тепло и никого. Роскошь одиночества после недели жизни в аквариуме со злыми рыбами.
Я не стала распаковываться. Сняла пальто, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица следы слез и унижения. Потом села на край кровати и впервые за этот бесконечный день позволила всему случившемуся нахлынуть на меня волной.
Предательство Сергея. Холодный ужас в его глазах, когда он кричал «выгоняю». Триумфальная усмешка свекрови. Все это проносилось в голове кадрами, каждый — острее предыдущего. Я плакала. Тихо, почти беззвучно, сотрясаясь от рыданий, в подушку. Плакала о погибшей любви, о разрушенном доме, о собственной наивности. О том, что пять лет жизни превратились в пыль и пепел, которые просто смахнули с порога.
Когда слезы закончились, осталась пустота и странное, почти медитативное спокойствие. Дно было достигнуто. Ниже уже некуда. А раз так, то можно было только оттолкнуться и попытаться плыть.
Я открыла сумку, чтобы найти что-нибудь на ночь. И снова наткнулась на кожаную записную книжку. Я вытащила ее, перелистала. Тот же аккуратный почерк. Платежи за коммуналку, номера сантехников, дни рождения родственников… И эта последняя запись. «Николай И. — друг, адвокат». Почему «друг»? Почему «только к нему»? Что знал или предполагал Игорь Михайлович, что оставил такой странный, почти детективный наказ?
Вопросы кружились в голове, не находя ответов, и от этого становилось немного страшно, но уже по-другому. Не страх беспомощности, а страх перед тайной, которую мне предстояло раскрыть.
Утром я проснулась от резкого солнечного луча. Спала я, как убитая, не шелохнувшись. Посмотрела на телефон — без пропущенных, без сообщений. Никто не искал. Никто не беспокоился. Это было последнее подтверждение: меня там не было. Уже.
Я привела себя в порядок как могла, надела самое строгое платье из сумки. Зеркало отражало бледное лицо с синяками под глазами, но взгляд был уже другим. Не растерянным, а сосредоточенным. Сегодня мне предстояло встретиться с адвокатом. С последней надеждой, которую оставил мне человек, всегда относившийся ко мне с тихой теплотой.
Офис Николая Ивановича находился в старом, но солидном здании в центре. Небольшая вывеска «Юридические услуги», скромный прием. Секретаря не было, и я, постучав, услышала тот самый голос из телефона:
— Войдите.
Я вошла. За просторным столом сидел мужчина лет шестидесяти, в очках, с умным, усталым лицом. Он поднял на меня взгляд и жестом пригласил сесть.
— Анна, я рад, что вы дошли. Как самочувствие?
—Спасибо, лучше, — кивнула я. — Спасибо за гостиницу.
—Пустяки. Теперь давайте по порядку. Расскажите, что случилось. С самого начала. Не торопитесь.
И я начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом все более связно. Про свекровь, про её план, про молчание Сергея, про приезд брата, про скандал и последние слова мужа. Николай Иванович слушал, не перебивая, лишь иногда делая пометки в блокноте. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в уголках губ появилась едва заметная жесткая складка, когда я повторила фразу «я её выгнал».
Когда я закончила, в комнате повисла тишина. Он отложил ручку, снял очки и протер переносицу.
— Грустная история. И, к сожалению, очень типичная в своих мотивах, — сказал он наконец. — Жадность, неуважение, чувство безнаказанности. Ваш свекор, Игорь Михайлович, как я понимаю, предвидел нечто подобное.
—Почему вы так решили?
—Потому что он приходил ко мне примерно год назад. С очень необычным запросом.
Я замерла, боясь пропустить слово.
— Игорь был человеком дела, а не эмоций, — продолжил адвокат. — Он видел, в какую сторону дует ветер в его семье. Видел характер жены и… извините, слабость вашего мужа. Он боялся, что после его ухода вас просто «съедят». Лишат дома, выживут. И он решил это предотвратить.
—Но как? — выдохнула я. — Квартира была в его собственности. Он ничего не мог изменить…
—Ошибаетесь. Он мог. И он это сделал. Год назад он переоформил квартиру. Но не так, как это обычно делается.
Николай Иванович открыл верхний ящик стола, достал папку, разложил передо мной несколько документов.
— Он не стал дарить или завещать квартиру вам или Сергею. Он боялся, что на вас сразу начнется давление, а вы не сможете противостоять. Он действовал хитрее. Он оформил квартиру в общую долевую собственность. Одну долю он оформил на вас, Анна. А вторую… на меня.
Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Комната поплыла.
— На… на вас? — смогла я произнести только это.
—Да. На меня, как на независимого управляющего и старого друга. Это была его воля и его страховка. Он понимал, что один вы можете не устоять. А вот против профессионального юриста, который является таким же собственником, ваша свекровь и её сыновья ничего сделать не смогут. По крайней мере, так легко, как планировали.
—Значит… значит, квартира теперь наша? Моя и ваша? — я все еще не могла осознать.
—Совершенно верно. По документам мы с вами — равноправные совладельцы. Ни Людмила Петровна, ни Сергей, ни его брат не имеют никаких прав собственности. Они лишь члены семьи собственника, которые имеют право пользования жильем. Но это право — не абсолютное. Особенно если они нарушают права другого собственника. То есть — вас.
Я смотрела на документы, на печати, на подпись свекра. Это была не месть. Это была стратегия. Он, молчаливый и сдержанный, из-за гроба протягивал мне руку помощи. И ставил на мой путь тяжелую, несокрушимую фигуру ладьи — Николая Ивановича.
— Что нам делать теперь? — спросила я, и в голосе впервые зазвучала не надежда, а твёрдость.
—Теперь, Анна, — адвокат снова надел очки, и в его глазах вспыхнул холодный, профессиональный огонек, — теперь мы начинаем контрнаступление. По всем правилам. И первым делом мы идем домой. Не как изгнанница. А как собственница. Забирать своё.
Выйдя из прохладного полумрака офиса на яркий полуденный тротуар, я почувствовала себя человеком, который случайно вышел на сцену, не зная своей роли. Решимость, бурлившая во мне минутой назад, под напором уличного шума и реальности начала быстро испаряться. Сейчас мы поедем туда. Я увижу их. А они увидят меня. И что я скажу? Как посмотрю в глаза Сергею после его слов? Руки снова похолодели.
Николай Иванович, замкнув офис, словно прочитал мои мысли. Он остановился рядом, внимательно глядя на поток машин.
—Вы не готовы идти туда прямо сейчас. И это нормально, — сказал он спокойно.
—Но вы же сказали… забирать своё, — неуверенно напомнила я.
—И мы это сделаем. Но не сходу, не на эмоциях. Сейчас вам нужна не драка, а четкий план и уверенность в своей правоте. И, простите, более подходящий вид. Пойдемте, я знаю одно тихое место рядом.
Он не стал ждать возражений, мягко направив меня в сторону небольшой арки. Мы вышли на уютную, почти пустынную улицу и зашли в крошечное кафе с затемненными окнами и запахом свежемолотого кофе. Адвокат выбрал столик в углу, подальше от входа.
— Два эспрессо, пожалуйста, и бутылку воды без газа, — сказал он официантке, даже не открывая меню. Видимо, это было его привычное место. Пока ждали заказ, он положил на стол копии документов из папки.
—Давайте еще раз, медленно, — начал он. — Вы сейчас чувствуете себя загнанной и преданной. Это нужно отставить в сторону. Юридически вы — хозяйка положения. Вы — собственник половины квартиры. Это не эмоция, это факт. Как эта сольница на столе. Его нужно принять как данность. Понимаете?
Я кивнула, глядя на сольницу, пытаясь представить себя «собственником». Это казалось таким же абстрактным, как «гражданином вселенной».
— Хорошо. Теперь давайте представим их реакцию, — продолжил он, складывая пальцы домиком. — Людмила Петровна. Она не поверит. Она начнет кричать, обвинять, возможно, попытается выставить вас сумасшедшей или мошенницей. Ваша задача — не вступать с ней в пререкания. Вообще. Вы ничего ей не должны объяснять. Вы предъявляете документы. Всё. Я буду говорить с ней.
—А Сергей? — тихо спросила я.
—Сергей… — Николай Иванович на мгновение задумался. — Сергей, вероятно, будет в ступоре. Сначала от неожиданности, потом от стыда, потом от гнева. Гнева на отца, на меня, на вас. Он почувствует себя обманутым, и его реакция может быть непредсказуемой. Но он тоже не собственник. Он лишь проживающий. И его эмоции — его проблема.
Кофе принесли. Я взяла крошечную чашку, надеясь, что кофеин придаст мне твердости.
— Какой у нас первый шаг? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
—Первый шаг формальный. Сегодня же я, как ваш представитель и совладелец, направляю заказным письмом с уведомлением официальное требование. В нем будет указано, что вы, как собственник доли, возвращаетесь к постоянному проживанию в квартире, и что действия, ограничивающие ваши права (замена замков, захват вашей комнаты), незаконны. Это создает бумажный след.
—А второй?
—Второй — это наш личный визит. Завтра утром. Чтобы лично вручить им копии и обозначить позицию. Без скандала. Холодно, четко, по-деловому. Наша цель — не унизить их, хотя им, несомненно, будет унизительно. Наша цель — восстановить ваши права. И дать им понять, что игра по их правилам закончилась. Теперь правила устанавливаем мы. По закону.
Он сделал глоток воды и посмотрел на меня поверх очков.
— Самый главный вопрос, Анна: какого результата вы хотите в идеале? Просто вернуть свою комнату? Или вы хотите, чтобы они все уехали?
Вопрос застал меня врасплох.Я думала только о том, чтобы перестать быть бездомной. О том, чтобы вернуть хоть часть своего достоинства. Но жить с ними дальше? Под одним кровом с людьми, которые меня ненавидят и презирают?
— Я… я не знаю. Я не могу там жить с ними. После всего… — я смотрела на темную поверхность кофе. — Но выгонять их… это же будет так же, как они…
—Это будет не «так же», — мягко, но твердо поправил он. — Это будет законно и справедливо. Они — не собственники. Они пользуются жильем по вашей, можно сказать, милости. Если они делают ваше проживание невыносимым, вы имеете полное право ставить вопрос об их выселении через суд. Это долгий процесс, но возможный. Просто нужно понять, на что вы готовы.
Я закрыла глаза. В памяти всплыло лицо Сергея, искаженное злобой. Голос свекрови: «Вот и правильно». Мне стало физически плошно.
— Я хочу, чтобы они ушли, — выдохнула я, открыв глаза. — Все, кроме… может быть, Сергея. Но я понимаю, что это невозможно. Он выберет их. Он уже выбрал.
—Вероятно, да. Значит, нужно быть готовой ко всему. — Николай Иванович кивнул, как врач, констатирующий тяжелый, но ожидаемый диагноз. — Значит, наш план такой: сначала легализуем ваше возвращение. Потом, если давление продолжится, начинаем процесс выселения. У Людмилы Петровны, как я помню со слов Игоря, есть своя комната в общежитии. У Николая — его старая квартира. У них есть куда уехать. Они просто не хотят. Они хотят чужое.
В его словах не было злорадства. Была усталая констатация факта. Меня это успокаивало больше, чем любое подбадривание.
— А что будет, если они откажутся пускать меня? Выломают дверь?
—Во-первых, у вас есть ключ? — спросил он.
Я порылась в сумке и с облегчением нашла связку.Я так автоматически собрала свои вещи, что взяла и их.
— Отлично. Значит, вы можете войти самостоятельно. Во-вторых, если они будут чинить препятствия, угрожать или менять замки, мы сразу вызываем полицию и составляем протокол. Это только ускорит и упростит их выселение в суде. На самом деле, я почти надеюсь, что они сорвутся. Это сделает нашу работу проще.
В его тоне было что-то от хирурга, предвкушающего сложную, но интересную операцию.
— Я боюсь, — призналась я наконец, сжимая чашку.
—Это нормально. Страх — хороший советчик, если не давать ему руководить процессом. Завтра я буду с вами. Вы ничего не говорите. Только наблюдаете. Я всё сделаю. Ваша задача — держать спину прямо и смотреть им в глаза. Не опускать взгляд. Вы — не проситель. Вы — хозяйка, вернувшаяся в свой дом. Запомните это.
Мы допили кофе. Он дал мне время успокоиться, расплатился, несмотря на мои попытки протестовать, и вышел со мной на улицу.
— Сегодня отдыхайте. Идите в гостиницу, поспите, поешьте. Завтра в десять я заеду за вами. Все будет хорошо, Анна. Игорь доверил мне вас защитить. И я это сделаю.
Он пожал мою руку твердым, сухим рукопожатием и ушел в сторону офиса, оставив меня на тротуаре. Солнце грело лицо. Страх никуда не делся, но теперь к нему добавилась странная, осторожная уверенность. У меня был план. У меня был адвокат. У меня были документы. И, кажется, впервые за много дней у меня появилась не надежда, а опора. Не зыбкая соломинка, а твердая стена за спиной.
Я посмотрела в сторону своего старого дома, невидимого за поворотом. Завтра. Все решится завтра. И на этот раз я буду не жертвой, а стороной, которая предъявляет условия. Мысль об этом была пугающей и невероятно сладкой одновременно.
Утро было серым и влажным, будто сама погода не решалась осветить то, что должно было произойти. Я стояла у входа в свою бывшую гостиницу и ждала. В руках я сжимала папку с копиями документов — мой щит и моё оружие. За ночь страх не ушел, но он сжался в тугой, холодный комок в желудке, оставив разум относительно чистым. Я повторяла про себя, как мантру, слова адвоката: «Вы — собственник. Вы — хозяйка».
Ровно в десять подъехал его неяркий седан. Николай Иванович вышел из машины, одетый в строгий костюм, с дипломатом в руке. Его вид излучал такую невозмутимую солидность, что мой внутренний комок немного растаял.
— Все в порядке? — спросил он, оценивающе глядя на меня.
—Да. Готова.
—Тогда поехали. Помните, вы наблюдаете. Я веду диалог.
Дорога заняла пятнадцать минут, которые пролетели в напряженном молчании. Я смотрела в окно на мелькающие знакомые улицы, и с каждым поворотом сердце билось чаще. Вот магазин, где мы с Сергеем покупали продукты по выходным. Вот сквер, где гуляли в первые годы брака. А вот и мой дом. Наш дом. Их дом.
Мы поднялись по лестнице. Пахло привычной смесью моющего средства, старого паркета и чужой еды. Я остановилась перед знакомой дверью, и ноги на мгновение стали ватными. Николай Иванович посмотрел на меня, давая время собраться. Я глубоко вдохнула, достала ключ из сумки и вставила его в замок. Рука дрожала, но ключ повернулся с характерным щелчком.
В прихожей стояла непривычная тишина. Было слышно, как из-за двери в гостиную доносится звук телевизора — детский мультик. Мы сняли обувь. Я повесила пальто на свой крючок, который, к моему удивлению, был пуст. Моего платья там уже не было.
Первой из гостиной вышла Людмила Петровна. Увидев меня, она замерла, и её лицо сначала выразило неподдельное изумление, а затем мгновенно исказилось гневом.
— Ты? Как ты сюда посмела войти? — её голос был шипящим, ядовитым. — Убирайся! Сейчас же! Сергей!
Из комнаты,которая была моей, вышел Сергей. Он был бледен, небритый, в помятой футболке. Увидев меня и особенно Николая Ивановича, он остолбенел. Его взгляд метнулся от меня к адвокату и обратно, пытаясь понять связь.
— Что происходит, Аня? Кто это? — спросил он глухо.
—Я здесь, чтобы поговорить со всеми членами семьи, — спокойно, без предисловий, сказал Николай Иванович. Его голос, низкий и уверенный, заполнил прихожую, мгновенно приглушив голос свекрови. — Предлагаю собраться в гостиной. Это касается всех.
Из моей бывшей комнаты выглянул Николай с сигаретой в зубах. Люда осталась внутри, прикрыв дверь.
— А это еще кто такой? — флегматично поинтересовался Николай.
—Адвокат, — коротко бросил Сергей, не отрывая от меня взгляда, полного немого вопроса и нарастающей тревоги.
Мы прошли в гостиную. Людмила Петровна величественно устроилась в своем кресле. Сергей остался стоять у окна, приняв привычную позу виноватого подростка. Николай прислонился к косяку, демонстративно покуривая.
— Ну, излагайте, — с ледяным презрением сказала свекровь. — Какие претензии? Если вы здесь, чтобы выпрашивать прощение, то даже не начинайте. Решение принято. Ты нам не нужна.
—Людмила Петровна, — начал адвокат, не обращая внимания на её тон. Он открыл дипломат и достал несколько бумаг. — Я, Николай Иванович Зайцев, являюсь адвокатом Анны Семеновой. А также, что более важно в данном контексте, совладельцем данной жилой площади.
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была абсолютной. Даже Николай перестал выпускать дым колечками.
— Что? — выдавила из себя Людмила Петровна.
—Что вы несете? — одновременно спросил Сергей, сделав шаг вперед.
—Год назад, — продолжил адвокат, словно не слыша их, — ваш муж и отец, Игорь Михайлович Семенов, обратился ко мне. Он выразил обеспокоенность тем, что после его ухода могут возникнуть имущественные споры, которые негативно отразятся на его невестке, Анне. Чтобы защитить её права и гарантировать ей право на жилье, он принял решение оформить квартиру в общую долевую собственность. Одну половину он оформил на Анну. Вторую половину — на меня, как на независимого управляющего и доверенное лицо.
Он положил на стол перед свекровью копии свидетельства о регистрации права и выписки из ЕГРН. Она не стала их брать, лишь бросила уничтожающий взгляд.
— Бред! Поддельные бумажки! — закричала она. — Игорь никогда бы не сделал такого! Это моя квартира! Наша семейная! Он не посмел бы!
—Он не только посмел, но и юридически грамотно все оформил, — холодно парировал Николай Иванович. — Все документы подлинные, заверены нотариусом и зарегистрированы в Росреестре. Вы можете это проверить. Квартира более не является собственностью Игоря Михайловича. Её совладельцы — я и Анна. Вы же, все трое, являетесь лишь членами семьи собственника, имеющими право пользования жилым помещением. Но не более того.
Сергей подошел к столу и схватил бумаги. Он лихорадочно пробежал глазами по строчкам, его лицо становилось все землистее.
— Это… это невозможно, — пробормотал он. — Папа не говорил… Почему на вас? Почему не на меня?
—Именно потому, что не на вас, Сергей, — мягче сказал адвокат. — Ваш отец знал вашу… податливость. Он боялся, что давление со стороны матери будет настолько сильным, что вы не сможете защитить ни себя, ни Анну. Он искал нейтральную, неподкупную и юридически подкованную сторону. Он нашел меня. Это был его замысел. Его последняя воля — обеспечить Анне безопасность.
— Значит, я здесь вообще никто? — срывающимся голосом произнес Сергей, смотря на меня. В его взгляде было отчаяние, смешанное с обидой. — Ты знала? Ты все это время знала и молчала?
—Нет, Сергей, — впервые заговорила я. Голос звучал тише, чем я хотела, но четко. — Я узнала об этом вчера. От Николая Ивановича. Так же, как и вы сейчас.
—Но зачем? — почти закричал он, обращаясь уже к портрету отца на серванте. — Зачем так унижать свою семью? Отдать квартиру чужим людям!
—Чтобы не дать вам разорвать её на части, — жестко сказал адвокат. — Что вы, собственно, и попытались сделать при первой же возможности. Игорь Михайлович был мудрым человеком. Он не хотел, чтобы его дом стал полем битвы. Он хотел гарантий. И он их получил.
Людмила Петровна медленно поднялась с кресла. Её лицо было багровым.
— Это мошенничество! — прошипела она. — Вы с этой стервой всё подстроили! Втерлись в доверие к больному старику, одурманили его! Мы это в суде докажем! Мы оспорим эту вашу дурацкую бумажку!
—Пожалуйста, — невозмутимо ответил Николай Иванович. — Это ваше право. Но учтите: психиатрическая экспертиза, проведенная за полгода до оформления документов по инициативе самого Игоря Михайловича, подтвердила его полную дееспособность и ясность ума. У меня есть копия заключения. Суд, скорее всего, встанет на нашу сторону.
Он сделал паузу, дав этим словам достигнуть цели. Свекровь смотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, воздух закипал.
— Теперь о текущем моменте, — продолжил адвокат. — Анна, как собственник, возвращается к постоянному проживанию в квартире. Её комната должна быть освобождена в течение суток. Вещи Николая и его семьи должны быть убраны. Вы все продолжаете проживать здесь, но ваше право пользования не должно нарушать права Анны. Малейшая попытка давления, оскорблений или создания невыносимых условий будет документироваться и станет основанием для подачи иска о выселении. У Людмилы Петровны, как я понимаю, есть комната в общежитии. У Николая — его прежняя квартира. Вопрос только в вашем желании.
— Вы… вы нас выгоняете? — шокированно прошептал Сергей.
—Пока нет. Мы восстанавливаем законный порядок. Выбор за вами: жить здесь, соблюдая права Анны, или покинуть помещение. Если вы выберете конфликт, мы вынуждены будем начать процедуру выселения через суд. И, учитывая ваши действия на прошлой неделе, наши шансы очень высоки.
Николай, молча наблюдавший до этого, вдруг резко выпрямился и бросил окурок в пепельницу.
— Да пошли вы все, — хрипло сказал он. — Мам, Сергей, не парьтесь. Это какой-то развод. Завтра найдем своего юриста, всё опротестуем. А ты, — он ткнул пальцем в мою сторону, — ещё пожалеешь, что сюда вернулась.
С этими словами он развернулся и зашел в комнату, хлопнув дверью. Людмила Петровна, тяжело дыша, смерила нас ледяным взглядом.
— Это война, — четко произнесла она. — Вы её начали. Не обессудьте, чем она для вас кончится.
Она гордо прошла в свою комнату. В гостиной остались я, адвокат и Сергей. Он стоял, опустив голову, разглядывая узор на ковре.
— Сергей, — тихо сказала я.
Он поднял на меня глаза.В них не было ни ненависти, как у матери, ни агрессии, как у брата. В них была пустота полного поражения.
— Ты выиграла, Анна. Поздравляю, — он горько усмехнулся. — Папа выбрал тебя. Адвокат выбрал тебя. Ты получила всё. Наслаждайся.
Он повернулся и пошел на кухню. Я слышала, как он наливает воду в стакан. Звук был невероятно громким в этой давящей тишине.
Николай Иванович положил документы в дипломат и кивнул мне в сторону моей комнаты.
— Первый этап завершен. Теперь ваша очередь. Забирайте своё. Я буду на связи.
Он вышел, оставив меня одну посреди гостиной. Я стояла и слушала звуки этого дома: скрип кровати за стеной, где рыдала от ярости свекровь; бормотание телевизора за дверью комнаты, которую я должна была забрать; тихий звон стекла на кухне.
Я победила? Тогда почему это так пахло пеплом и разорванными связями? Я сделала шаг к своей комнате. Война, сказала свекровь. Возможно, она была права. Но эта война началась не сегодня. И теперь у меня, наконец, была своя крепость. Пусть и полуразрушенная.
Тишина после ухода адвоката была гулкой, как после взрыва. Я стояла в центре гостиной, чувствуя себя не победительницей, а манекеном, которого поставили на пьедестал посреди разрушенного города. Состояние оцепенения длилось недолго. Из комнаты свекрови донесся приглушенный, но яростный звонок. Она кому-то звонила, её голос, шипящий от бешенства, пробивался сквозь стену: «Да, немедленно! Мошенничество! Нужен свой адвокат!»
Я вздохнула и направилась к своей комнате. Дверь была прикрыта. Я толкнула её. Внутри царил хаос. На моей кровати лежали вскрытые коробки с детскими вещами, на спинке стула висела чужая мужская куртка. Мой шкаф был распахнут, и половина полок была забита чужой одеждой. Казалось, они не просто заселились, а поставили цель стереть каждую молекулу моего присутствия.
Я молча начала действовать. Сначала аккуратно сняла с вешалки чужую куртку и положила её на коробку. Потом стала вынимать из шкафа не свои вещи, складывая их стопкой у двери. Каждое движение было медленным, осознанным. Я брала назад свое пространство, сантиметр за сантиметром.
Через полчаса в дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
— Войдите, — сказала я, не оборачиваясь.
В комнату зашел Сергей. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Анна, нам нужно поговорить.
—Говори, — я не прекратила разбирать вещи.
—Мама… мама в ярости. Она уже находит юристов. Это всё зайдёт очень далеко. Ты уверена, что хочешь этой войны?
Я обернулась к нему.
— Сергей, ты сейчас серьёзно спрашиваешь меня, хочу ли я войны? Кто выгнал меня на улицу с сумкой в руках? Кто позволил твоему брату курить в моей постели? Кто объявил меня «временной гостьей»? Войну начала не я. Я просто вышла из окопа и показала, что у меня, оказывается, есть пушка.
—Это папина пушка! — с горечью вырвалось у него. — Он нацелил её на нас! На свою семью!
—Он нацелил её на несправедливость! — голос мой впервые зазвенел. — Чтобы защитить того, кого вы решили сделать крайним. Меня. И знаешь что самое удивительное? Он был прав. Он всё точно предугадал. До последней мелочи.
Сергей опустил глаза, его плечи ссутулились.
— Я не знал… Я не думал, что всё так обернётся.
—Ты не думал, точка, — холодно констатировала я. — Ты не думал обо мне. Ты думал о том, как бы мама не ругалась. Теперь думай о чём-то другом. Например, как вы с братом за сутки освободите мою комнату.
—А если мы не успеем?
—Тогда завтра к вам приедет официальный представитель собственника — Николай Иванович — в сопровождении полиции, чтобы составить акт о незаконном удержании имущества. Это будет первый официальный документ для будущего иска о выселении. Выбор за тобой.
Я снова повернулась к шкафу. За моей спиной он постоял ещё минуту в тишине, а потом я услышала, как он вышел и тихо прикрыл дверь.
Работа закипела. Примерно через час ко мне заглянула Люда, жена Николая. Она выглядела не такой наглой, как в день приезда, а скорее растерянной и испуганной.
— Анна, можно я… я заберу наши вещи? Коля сказал не трогать ничего, но…
—Забирайте, — кивнула я, не глядя на нее. — Всё, что ваше, должно быть убрано к вечеру.
Она засеменила, начала быстро сгребать детские распашонки и игрушки в коробку. Работала молча, лишь изредка бросая на меня нервные взгляды.
К вечеру основная часть их вещей была вынесена в гостиную. Моя комната была полупустой, заваленной чужим хламом у двери, но уже снова узнаваемой как моя. Я села на край голого матраса, на котором ещё лежал чужой плед, и почувствовала дикую усталость. Физическую и душевную. Было чувство, что я пробежала марафон, но финишная лента оказалась на краю пропасти.
На следующий день, ближе к обеди, раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял курьер с большим конвертом.
— Заказное письмо для Семеновой Людмилы Петровны. Распишитесь, пожалуйста.
Я вызвала свекровь. Она вышла, надменно взглянула на конверт, увидела логотип юридической фирмы и побледнела. Расписалась молча. Курьер ушёл. Она разорвала конверт прямо в прихожей и начала читать. С каждым прочитанным словом её лицо заливала густая краска, а пальцы так сжали бумагу, что она смялась.
— Безобразие! — крикнула она, швыряя листы на пол. — Какое они имеют право!
Я подняла письмо.Это было официальное уведомление от имени Николая Ивановича. Сухим, казённым языком в нём излагались факты: о праве собственности, о незаконном занятии комнаты, о требовании устранить нарушения, о праве Анны на беспрепятственное пользование жильем. В конце стояла фраза, которая, видимо, и взбесила свекровь больше всего: «В случае неисполнения, оставляем за собой право обращения в суд с иском о выселении лиц, не являющихся собственниками и нарушающих права такового».
— Всё чётко и по делу, — сказала я, положив письмо на тумбочку.
—Это объявление войны! — прошипела она. — Ты думаешь, твой псевдо-адвокат всех напугал? У меня уже есть три кандидатуры! Мы разорвём эти бумажки в клочья!
—Пробуйте, — пожала я плечами и пошла на кухню заваривать чай.
Но её уверенность, как я заметила, была показной. В её глазах читался страх. Страх перед системой, перед этими непонятными, но официальными бумагами. Страх потерять контроль.
Вечером того же дня состоялся «семейный совет». Они собрались в гостиной при закрытых дверях. Я сидела у себя, но доносившиеся обрывки фраз говорили о многом.
Голос Людмилы Петровны, властный, но с новой, тревожной ноткой: «Он сказал, нужно смотреть документы… что есть какой-то реестр…»
Голос Николая,раздражённый: «Да заплати ему, мам, и всё! Чего тут думать? Ну, отсудит он долю, мы потом выкупим…»
Голос Сергея,усталый и безнадёжный: «Там не так всё просто… выписка из ЕГРН… это не подделаешь…»
Потом долгое молчание.Потом снова голос свекрови, уже тихий, почти испуганный: «Значит, этот… этот Зайцев всё правильно сделал? С юридической точки зрения?»
Они замолчали. Этот вопрос, заданный вслух, видимо, повис в воздухе тяжёлым колоколом. Они впервые задумались не о том, как надавить, а о том, правы ли они. И ответ, судя по тишине, их не радовал.
На следующий день приехал их адвокат. Молодой, самоуверенный мужчина в дорогом костюме. Они приняли его в гостиной. Я сидела у себя, дверь была приоткрыта. Первые полчаса он говорил громко и уверенно, обещая «разобраться», «оспорить», «подать встречный иск». Потом голоса стали тише. Потом он попросил посмотреть оригиналы документов. Принесённые Николаем Ивановичем копии, видимо, он уже изучил.
Наступила долгая, тягучая пауза. Потом я услышала его голос, уже без прежней бравады, сдержанный и деловой:
— Людмила Петровна, ситуация, надо признать, сложная. Документы оформлены грамотно, с соблюдением всех процедур. Психиатрическая экспертиза, проведённая до сделки, сводит на нет аргументы о давлении. Оспаривание дарения возможно, но шансы… невысоки. Очень невысоки. Вы как сторона, претендующая на имущество, не имеете вообще никаких прав на него. Вы лишь пользователи. И если собственник, то есть ваша невестка и этот Зайцев, решит вас выселить, особенно учитывая конфликт и попытку самовольного захвата комнаты… суд почти наверняка встанет на их сторону.
В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Даже свекровь не нашлась что сказать.
— Что вы предлагаете? — наконец глухо спросил Сергей.
—Договариваться. Искать компромисс. Возможно, предложить выкуп доли у Зайцева. Или… признать права Анны и попытаться урегулировать отношения. Конфронтация ведёт только к проигрышу и большим судебным издержкам.
Я тихо прикрыла дверь. Мне не нужно было слушать дальше. Картина была ясна. Их «бумажная война» закончилась, не успев начаться. Их собственная тяжелая артиллерия — юрист — капитулировал перед фактами.
Через час адвокат ушёл, выглядевший не таким бодрым, как при входе. В квартире снова воцарилась гнетущая тишина, но теперь это была тишина осознания поражения. Бряцание оружием закончилось. Теперь они понимали, что стоят на минном поле, и каждая их агрессивная фраза может стать для них последней.
Вечером Николай, хмурый, вышел из своей комнаты и начал молча, не глядя ни на кого, переносить свои коробки обратно в гостиную, освобождая мою комнату. Он делал это с таким видом, будто хоронил свои надежды. Людмила Петровна не выходила. Сергей сидел на кухне, уставившись в стену.
Я вошла в свою, теперь уже почти чистую комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней. Первая битва была выиграна. Но я не испытывала триумфа. Я знала — эта тишина была затишьем. Затишьем перед возможной, последней и самой грязной атакой. Они не сдадутся просто так. Но теперь я знала точно: их оружие — крики, угрозы, манипуляции. А моё оружие — закон. И оно было заряжено.
Затишье длилось неделю. Неделю тягучего, нездорового перемирия. Николай с женой и ребёнком съехали обратно в свою квартиру. Их отъезд был стремительным и тихим, без прощаний, как бегство с неудобной позиции. Людмила Петровна превратилась в ледяной монумент. Она перемещалась по квартире бесшумно, не разговаривала со мной, не смотрела в мою сторону. Её молчание было гуще и тяжелее прежних криков. Сергей существовал в каком-то пограничном состоянии: ходил на работу, возвращался, ночевал на раскладном диване в гостиной. Мы с ним не обменивались ни словом. Квартира стала похожа на поле после битвы, где выжившие, потрясенные, разбрелись по окопам, не решаясь высунуть голову.
Я пыталась обживать свою комнату заново. Вернула на стену свадебную фотографию. Каждый раз, глядя на неё, я чувствовала не боль, а горькую неловкость, как от снимка с давно забытым, чужим человеком. Остатки вещей Николая исчезли. Комната была моей, но покоя она не приносила. Давление тишины и ненависти давило сильнее скандалов.
И вот, в один из таких дней, когда я уже почти поверила, что худшее позади, в дверь позвонили. Почтальон вручил заказное письмо на моё имя. Конверт с гербовой печатью. Руки задрожали, еще до того как я прочла отправителя: «Районный суд».
Я распечатала его за кухонным столом, под пристальным, ястребиным взглядом свекрови, наблюдавшей из коридора. Это была повестка. Исковое заявление. Людмила Петровна Семенова, действуя в своих интересах и в интересах своего сына Сергея (что стало для меня горьким открытием — он всё же присоединился к иску), требовала признать договор дарения долей в квартире недействительным. Основания: «злонамеренное соглашение с целью обогащения», «введение в заблуждение одинокого пожилого человека, страдавшего сердечной недостаточностью», «использование доверительных отношений для давления на собственника». Меня и Николая Ивановича называли в тексте «группой мошенников», «недобросовестными приобретателями».
Воздух в кухне стал густым и спёртым. Бумага хрустела в моих пальцах. Я подняла взгляд и встретилась глазами со свекровью. В её взгляде не было ни злорадства, ни торжества. Был холодный, безразличный расчёт. Это была не истерика, а тактический ход. И он бил точно в цель — в моё спокойствие, в мою веру в справедливость.
— Получила? — ледяным тоном спросила она. Это было первое, что она сказала мне за неделю.
—Получила, — мой голос прозвучал хрипло.
—Теперь ты увидишь, как судятся по-настоящему. Не бумажками пугать, а по существу. Я докажу, что вы с этим проходимцем обманули моего мужа.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Я осталась сидеть, уставившись в казённые строчки, в которых моя жизнь и доброе имя свекра превращались в грязную аферу. Из гостиной, где сидел Сергей, не доносилось ни звука.
Первым делом я позвонила Николаю Ивановичу. Он выслушал меня внимательно.
—Я ждал этого, — сказал он без тени удивления. — Это стандартный ход, когда закон не на твоей стороне. Они пытаются перевести стрелки на моральную плоскость, играть на эмоциях суда. «Бедная вдова, коварные обманщики». Ничего нового.
—Но они же лгут! Игорь Михайлович был в здравом уме! Он сам всё придумал!
—И мы это докажем. У нас есть главный козырь — то самое заключение комиссии врачей о его полной дееспособности, которое он, с присущей ему дальновидностью, оформил за полгода до сделки. И есть свидетели — его лечащий врач, сослуживцы. Суду будут важны факты, а не эмоции. Заседание назначено через две недели. Вам нужно морально подготовиться. На вас будут смотреть как на «злодея». Вы должны держаться безупречно. Спокойно, уверенно, с достоинством.
Две недели ожидания стали для меня новым видом пытки. Атмосфера в квартире накалялась с каждым днём. Теперь уже Людмила Петровна не скрывала своих действий: к ней приходили люди (возможно, свидетели, которых она «подготавливала»), она громко, специально чтобы я слышала, обсуждала по телефону с новым адвокатом детали «дела о мошенничестве». Сергей же, напротив, стал почти невидимкой. Он как будто стыдился смотреть мне в глаза. Однажды я застала его в коридоре, когда он возвращался с работы.
— Сергей, — остановила я его. — Ты действительно считаешь, что я и твой отец — мошенники? Ты веришь в этот бред?
Он вздрогнул,не ожидал вопроса. Помялся на месте, уставившись на шнурки своих ботинок.
—Мама говорит… что есть шанс. Что суд может признать давление… из-за болезни отца.
—Ты жил с ним. Ты видел его последний год. Он был слаб телом, но ум его был ясен как никогда. Ты это знаешь.
—Я не знаю ничего, Аня! — вдруг вырвалось у него с отчаянием. — Я не знаю, почему папа так поступил! Почему доверил квартиру чужим, а не семье! Может, он и правда… не совсем понимал…
В его голосе звучала не уверенность,а желание в это поверить. Удобная правда, которая оправдывала бы их с матерью действия. Мне стало его жалко. Жалко этого вечного мальчика, который так боялся правды, что готов был поверить в любую ложь, лишь бы не ссориться с матерью.
— Хорошо, Сергей. Желаю удачи в суде, — холодно сказала я и прошла мимо.
Наконец настал день слушаний. Я надела самое строгое, тёмно-синее платье, собрала волосы в тугой пучок. Николай Иванович, встретив меня у здания суда, одобрительно кивнул.
—Правильный настрой. Помните: вы здесь не обвиняемая. Вы — законная собственница, защищающая свои права и волю покойного. Ведите себя соответственно.
Зал суда оказался небольшим, пустым и унылым. За столом секретаря судья — женщина лет пятидесяти с усталым, невыразительным лицом. На стороне истцов сидели Людмила Петровна, её новый адвокат — молодой, амбициозный на вид мужчина — и Сергей, сгорбившийся, как будто желая провалиться сквозь землю. На нашей стороне — мы с Николаем Ивановичем.
Судья открыла заседание, зачитала иск. Адвокат свекрови первым взял слово. Он говорил гладко, эмоционально, выстраивая картину, от которой у меня холодело внутри. Он описывал Игоря Михайловича как «одинокого, тяжело больного старика, измученного болезнью», «легковерного и нуждающегося в заботе». А потом появились мы — «Анна Семенова, воспользовавшись доверием, и её сообщник, профессиональный юрист Зайцев, использовавший свои знания в корыстных целях». Он говорил о «тайном сговоре», о том, как они «втерлись в доверие», «обрабатывали» старика, пока семья, дескать, не видела. Он даже намекнул на возможные «психические отклонения» покойного, не подтверждённые, конечно, но брошенные как семя сомнения.
Я слушала, и мне хотелось вскочить и кричать: «Ложь! Всё это ложь!». Но я сжимала руки под столом так, что ногти впивались в ладони, и смотрела перед собой, сохраняя каменное выражение лица, как и советовал Николай Иванович.
— Уважаемый суд, — вкрадчиво продолжал адвокат, — моя доверительница, пожилая женщина, и её сын, законный наследник по сути, лишены не только имущества, но и справедливости. Они просят суд восстановить законность, признав эту мнимую сделку недействительной и вернув квартиру в собственность семьи покойного.
Он сел, довольно оглядев зал. Судья что-то пометила в бумагах.
—Слово предоставляется ответчикам.
Николай Иванович не спеша поднялся. Его спокойствие было разительным контрастом на фоне только что отгремевшей эмоциональной речи.
—Уважаемый суд, позвольте начать не с эмоций, а с документов, — его голос был ровным, убедительным. — Представленные истцами доводы голословны и не подтверждены ни единым доказательством. Зато у нас есть неоспоримые доказательства обратного.
Он положил перед судьёй папку.
—Во-первых, договор дарения, нотариально удостоверенный и зарегистрированный в установленном законом порядке. Все формальности соблюдены. Во-вторых, и это ключевой момент, — он сделал паузу для весомости, — заключение врачебно-консультационной комиссии городской клинической больницы №1 от 15 марта прошлого года. В нём чёрным по белому указано, что гражданин Игорь Михайлович Семенов, несмотря на сердечное заболевание, полностью дееспособен, сохраняет ясность ума, память и способность понимать значение своих действий. Это заключение было инициировано им самим, за полгода до оформления дарения. Как видите, о какой «обработке больного старика» может идти речь, если он сам, будучи абсолютно вменяемым, позаботился о юридическом подтверждении своего состояния?
Судья внимательно изучала документ. Лицо адвоката свекрови потемнело. Людмила Петровна, сидевшая с каменным лицом, дрогнула — её губы плотно сжались.
— Кроме того, — продолжил Николай Иванович, — у нас имеются показания лечащего врача Семенова, готового подтвердить его психическое здоровье, и сослуживцев, которые могут охарактеризовать его как человека исключительно здравомыслящего и расчётливого. Мотив его действий также предельно ясен и подтверждается последующими событиями. Он видел конфликтный потенциал внутри своей семьи и, желая защитить невестку от возможного произвола, принял единственно верное юридическое решение — оформить собственность таким образом, чтобы его воля была защищена от посягательств. К сожалению, его опасения, как мы видим, оказались пророческими.
В зале повисла тишина. Логика, подкреплённая железными документами, разбивала хлипкую конструкцию истцов в пух и прах.
— У истцов есть вопросы? — спросила судья.
Адвокат свекрови засуетился:
—Мы… мы просим время для изучения этих документов! Возможно, требуется экспертиза…
—Эти документы были приобщены к материалам дела заранее, — спокойно заметил Николай Иванович. — У истцов было время ознакомиться.
—Тем не менее, мы настаиваем… — начал адвокат, но судья его перебила.
— Ходатайство отклоняется. Представленные ответчиком документы оформлены надлежащим образом. Есть что-то существенное по существу спора, кроме уже сказанного?
Адвокат истцов растерянно замолчал. Людмила Петровна сидела, не шелохнувшись, но по её бескровным, плотно сжатым губам было видно, что её уверенность дала трещину. Сергей смотрел в пол, его шея и уши были густо красными.
Судья отложила слушание на две недели для предоставления сторонам дополнительных доказательств, если они пожелают. Но исход уже был ясен как день. Покидая зал суда, я увидела, как адвокат что-то быстро и взволнованно объясняет моей свекрови. Та молча слушала, а потом, поймав мой взгляд, бросила в мою сторону такой взгляд, в котором смешались ненависть, осознание поражения и… страх. Страх перед тем, что будет дальше. Потому что она прекрасно понимала — проиграв этот иск, они потеряли последнюю формальную зацепку. И теперь мы могли перейти в наступление.
На улице Николай Иванович обернулся ко мне.
—Первый раунд наш. Они ничего не смогли противопоставить. Теперь, Анна, у вас есть выбор. Ждать решения суда, которое будет в нашу пользу. Или… начать готовить свой иск. О выселении.
Я посмотрела на серое здание суда, где только что решалась моя судьба. Боль и страх отступали, уступая место новой, трезвой и холодной решимости.
—Давайте готовить, — тихо, но чётко сказала я. — Я хочу, чтобы это закончилось. Окончательно.