Звонок в дверь раздался в субботу утром, когда я собиралась на йогу. Я накинула халат поверх спортивного костюма и, взглянув в глазок, замерла. На пороге стоял он. Мой бывший муж, Геннадий.
Десять лет. Прошло ровно десять лет с того дня, как он, собирая вещи, бросил мне в лицо: «Оля, посмотри на себя в зеркало. Морщины, седина. Ты стала скучной. Я хочу жить, а не доживать». И ушел к своей двадцатидвухлетней Кристине, менеджеру по продажам из его конторы.
Сейчас на меня смотрел не тот холеный пятидесятилетний мужчина, а сгорбленный, обрюзгший старик. Правая сторона лица была перекошена, правая рука безвольно висела вдоль тела. Опираясь на косяк, он с трудом удерживал равновесие. Рядом с ним стоял потрепанный чемодан на колесиках.
— Оля... — прохрипел он. Голос был чужим, искаженным. — Пустишь?
Я молча открыла дверь. Он тяжело переступил порог, шаркая ногой, и почти рухнул на банкетку в прихожей. Я не помогла. Я просто смотрела. Во мне не было ни злорадства, ни радости. Только холодное, отстраненное любопытство патологоанатома. Вот он, результат его выбора.
— Что случилось, Гена?
— Инсульт, — выдавил он. — Три месяца назад. Пока лежал в больнице... Кристина квартиру продала. Нашу. Ну, т.е. их. И уехала. Сказала, ей сиделка не нужна.
«Нашу» квартиру он когда-то купил на деньги от продажи дачи моих родителей. Но я не стала напоминать. Зачем?
— Понятно, — я кивнула. — А твои накопления? Твой успешный бизнес?
Он криво усмехнулся здоровым углом рта.
— Весь бизнес был на нее записан. И машина. И счет в банке. Я же ей доверял. Она молодая, умная, хваткая. Говорила, так для налогов лучше.
Я прошла на кухню и поставила чайник. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Десять лет назад я бы рыдала, билась в истерике. Но та Оля умерла. Она умерла в тот день, когда закрылась дверь за ее мужем, с которым она прожила двадцать три года.
Первый год после его ухода был адом. Я похудела на пятнадцать килограммов, почти не спала. Дочь, Катя, буквально за шкирку вытаскивала меня из дома. Потом я поняла: либо я сейчас начну жить, либо меня просто не станет.
Я уволилась с должности скучного бухгалтера. Закончила курсы ландшафтного дизайна — я всегда любила возиться с цветами. Взяла в кредит маленький участок земли под городом и начала строить свой сад. Продала старую мебель, сделала в квартире светлый, минималистичный ремонт. Записалась на йогу, потом в бассейн. Начала путешествовать — сначала в Турцию с подругами, потом одна в Чехию, в Италию.
Я научилась жить для себя. Наслаждаться утром, тишиной, вкусным кофе. Радоваться успехам дочери, обожать внучку Машеньку. Я расцвела. И в свои пятьдесят восемь выглядела и чувствовала себя лучше, чем в сорок восемь, когда была уставшей, задерганной женой «успешного» мужчины.
И вот теперь он сидел в моей прихожей. Фантом из прошлого. Чужой, больной, жалкий человек.
— Чаю хочешь? — спросила я, вернувшись в коридор.
Он кивнул.
— Оль, я... я у тебя поживу немного? Пока на ноги не встану. Пенсию по инвалидности оформлю. А там видно будет. Мне идти некуда.
Он смотрел на меня с надеждой. Той самой, с которой смотрят на старую, верную собаку, которую когда-то пнули, а теперь надеются, что она все простит и снова будет вилять хвостом. Он ждал, что я сейчас заплачу от жалости, засуечусь, начну стелить ему постель и варить бульон. Ведь я — русская женщина. Мы жалостливые. Мы все прощаем.
Я смотрела на него в упор. На его помятое лицо, на грязный воротник рубашки, на чемодан с облезлыми углами. И поняла, что ничего не чувствую. Пустота. Как будто смотришь на старую фотографию незнакомых людей.
— Нет, Гена, — сказала я ровно. — У меня ты жить не будешь.
Он вздрогнул. Надежда в его глазах сменилась сначала удивлением, а потом испугом.
— Как... как не буду? Оля, ты что? Ты меня на улицу выгонишь? Больного?
— Не выгоню. Я тебе помогу. Но по-своему.
Я достала телефон. Он следил за моими пальцами с ужасом. Наверное, думал, что я звоню в полицию.
— Алло, здравствуйте. Такси «Престиж»? — я назвала свой адрес. — Да, через пятнадцать минут. Поедем на улицу Ветеранов, 147. Да, это городской дом-интернат для престарелых и инвалидов. Нет, отменять не нужно.
Гена смотрел на меня, не веря своим ушам.
— Ты... ты с ума сошла? Какой дом престарелых? Оля, опомнись! Это же я, твой муж!
— Бывший муж, Гена. Бывший. Ты свой выбор сделал десять лет назад. Ты выбрал молодость, драйв и «новую жизнь». А я выбрала себя. И в моей новой жизни нет места для сиделки при человеке, который меня предал.
Он попытался встать, но не смог. Из его здорового глаза покатилась слеза.
— Ты чудовище... Бессердечная...
— Нет. Я просто усвоила твой урок. Каждый должен сам нести ответственность за свои решения. Ты хотел «жить, а не доживать»? Вот и живи.
Я зашла в комнату, достала из комода пачку денег. Отсчитала тридцать тысяч рублей. Вернулась и положила ему в карман рубашки.
— Это на 1 время. На оформление. Чтобы у тебя были свои деньги. Я оплачу первый месяц твоего пребывания там. Это все, что я могу для тебя сделать. Это мой акт милосердия. Не как бывшей жены, а как человека.
Приехало такси. Водитель, крепкий мужчина, помог Гене спуститься и погрузить чемодан. Я стояла на пороге и смотрела, как желтая машина отъезжает от моего подъезда.
Я не почувствовала ни облегчения, ни мести. Просто точку. Жирную, окончательную точку в истории, которая отравляла мне жизнь.
Я закрыла дверь. Посмотрела на часы. На йогу я уже опоздала. Ну и ладно. Я прошла на кухню, заварила себе свой любимый травяной чай, достала из холодильника пирожное. Села у окна. На улице светило солнце. Впереди были выходные, встреча с внучкой, поход в театр. А через две недели — путевка в санаторий в Кисловодске.
Я сделала глоток горячего чая. Жизнь была прекрасна. Моя жизнь. И в ней больше не было места для чужих ошибок.