В закутке у трамвайного круга стояло крошечное кафе с честным названием: «Суп и Радио». Хозяйку звали Марфа, и у неё были две слабости — старые приёмники с рыжими шкалами и горох, который она вымачивала в эмалированном тазике, как янтарные пуговицы перед штопкой времени.
По утрам она ставила на маленький огонь тяжёлую кастрюлю, и в ней, среди копчёных косточек, моркови и лаврушки, медленно начиналась погода. Радио на подоконнике покашливало, ловило дальние голоса — чьи-то рынки, чьи-то гудки, чьё-то «алло-алло» из морозного прошлого.
Поначалу заходили случайные люди: кондуктор, потерявший варежку; школьник с рюкзаком, который скрипел, как свежий снег; соседка из дома напротив, у которой из-под шапки выбилась одна упрямая прядь. Они садились, брали ложки. Суп становился густым, как хорошая новость, и прозрачным, как правильный вопрос. Радио щёлкало, и вдруг — голос из детской комнаты, где ещё пахнет акварелью; или песня, под которую кто-то когда-то решился позвонить первым.
«Как вы это делаете?» — спрашивали. Марфа улыбалась. «Горох — терпеливый. У него долгая память. Ему только тёплую воду да время подавай».
В полдень пришёл мужчина, который всё забывал — зачем вышел, что хотел сказать, как звучит его собственный смех. Он сел у окна, и пока пар поднимался над чашей, радио нашло волну, где рассказывали, как чинить велосипедную цепь. Мужчина вдруг тихо засмеялся — узнаваемо, как будто ключ повернулся в замке. «Вот», — сказала Марфа и подлила ещё.
К вечеру огонь уменьшали, приёмник притихал. Люди уходили, оставляя на столах пятаки благодарности и крошки историй. Марфа накрывала кастрюлю чистым полотенцем, прижимала ладонью крышку и слушала, как суп остывает — как становится завтра. Где-то в глубине шуршал горох, и это шуршание было похоже на то, как город набирает номер, чтобы снова поговорить сам с собой.
