17 мая началось уничтожение инфраструктуры.
Засыпали траншеи с коммуникациями, демонтировали электрические столбы, разобрали подъездную дорогу. Колючую проволоку по периметру срезали, столбы ограждения выкорчевывали. Сторожевые вышки взорвали, обломки закопали в лесу.
Особое внимание уделяли ликвидации следов радиоактивного загрязнения. Хотя официально никаких радиоактивных материалов на объекте не хранилось, все поверхности проверяли дозиметристы из Института радиационной гигиены. Участки с повышенным фоном обрабатывали специальными растворами.
Зараженный грунт вывозили на спецполигон. 25 мая территорию бывшего объекта передали лесхозу для восстановления лесного покрова. Посадили молодые березы и сосны, проложили противопожарные просеки, установили аншлаги о запрете охоты и рубки леса.
Через пять лет здесь должен был вырасти обычный сибирский лес без следов человеческой деятельности. Персонал объекта распределили по новым местам службы. Генерал Дубинин получил назначение в генеральный штаб на должность начальника отдела специальных программ.
Инженер Светозаров переведен в Ленинград на проектирование гражданских объектов. Комендант Звягинцев направлен в Забайкальский военный округ командиром части. Рядовой персонал увольняли из армии с правом на льготную пенсию.
Каждый подписывал обязательства о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну. Срок действия обязательства — 25 лет с момента увольнения. Нарушение грозило уголовной ответственностью по статье «Измена Родине».
1 июня комиссия Рогачева завершила работу и составила итоговый акт ликвидации. В документе констатировалось, объект «Сибирь-27» полностью ликвидирован в соответствии с директивой главного военно-медицинского управления. Следов существования объекта не обнаружено.
Территория приведена в состояние, не отличающееся от естественного. Однако в акте имелась небольшая приписка, сделанная от руки: «При ликвидации объекта обнаружены признаки нештатных ситуаций в период эксплуатации. Характер нарушений требует дополнительного изучения. Рекомендуется организовать долгосрочный мониторинг территории на предмет возможных экологических последствий».
10 июня территорию бывшего объекта официально исключили из списков военных объектов и передали в ведение гражданских властей. Кемеровский облисполком получил земельный участок площадью 400 гектаров для ведения лесного хозяйства. В документах передачи указывалось, земли не имеют ограничений по использованию, пригодны для любых видов деятельности.
Через месяц после ликвидации объекта в районе начали отмечать странные явления. Жители ближайших деревень жаловались на падеж скота, гибель пчел, увядание растений на огородах. Ветеринарная служба провела обследование, но причину массовых заболеваний животных установить не смогла.
В отчете написали: «Причины падежа неизвестны, рекомендуется наблюдение». 15 августа 1975 года в селе Михайловка, расположенном в 8 километрах от бывшего объекта, заболели сразу 14 человек. Симптомы одинаковые — высокая температура, головная боль, кожная сыпь, расстройство желудка.
Местный фельдшер Анна Каратаева не смогла поставить диагноз, вызвала врачей из районной больницы. Приехавшие медики тоже оказались в затруднении. Клиническая картина не соответствовала ни одному известному заболеванию.
Анализы крови показывали воспалительный процесс, но возбудитель не определялся. Больных госпитализировали в инфекционное отделение, установили строгий карантин, сообщили в санитарно-эпидемиологическую службу области.
22 августа эпидемиологи из Кемерово прибыли в Михайловку для расследования вспышки неизвестной болезни.
Главный эпидемиолог области Валентина Щербакова обследовала всех заболевших, взяла пробы воды из колодцев, почвы с огородов, продуктов питания местного производства. Предварительное заключение — пищевое отравление неустановленной этиологии. Однако через неделю аналогичные случаи зарегистрировали в соседнем селе Березовка, в 12 километрах от эпицентра.
Заболели 9 человек с теми же симптомами. Санитарная служба объявила режим повышенной готовности, создала оперативную группу для выяснения причин массовых заболеваний. 5 сентября к расследованию подключились специалисты из НИИ эпидемиологии и микробиологии имени Гамалея.
Прибыла та же группа во главе с доктором Крыловым, которая работала на объекте «Сибирь-27» зимой. Официально они приехали как консультанты по особо опасным инфекциям. Неофициально искали связь с ликвидированным объектом.
Крылов лично обследовал район размещения бывшего объекта. Территория выглядела совершенно естественно. Молодой лес, луговая растительность, никаких следов строительной деятельности. Однако приборы радиационного контроля показывали слегка повышенный фон в радиусе 2 километров от центра бывшей стройки.
Более тщательное обследование выявило аномалии в составе почвы. Превышение содержания тяжелых металлов в три раза. Следы химических соединений неорганического происхождения.
Споры неизвестных микроорганизмов. Грунтовые воды содержали примеси, не характерные для данной местности. 12 сентября Крылов направил секретный доклад в Главное военно-медицинское управление.
Содержание доклада неизвестно, но через три дня все работы по расследованию были свернуты. Специалистов отозвали в Москву, материалы исследований изъяли, местным медикам запретили разглашать информацию о заболеваниях. Официальную версию происшедшего изложил главный санитарный врач области.
В печати сообщили: «Вспышка кишечной инфекции связана с нарушением санитарных норм при хранении овощной продукции. Источник заражения ликвидирован, угроза распространения болезни отсутствует. Все больные выздоровели, летальных исходов не зарегистрировано».
Однако среди местных жителей ходили другие слухи. Говорили о секретном военном объекте, который недавно работал в лесу. О странных людях в защитных костюмах, которые что-то закапывали в землю.
О грузовиках с особыми номерами, которые ездили по ночам и жгли что-то в железных бочках. К концу сентября ситуация стабилизировалась. Новых случаев заболевания не регистрировали.
Пострадавшие полностью выздоровели. Санитарный надзор снял все ограничения, жизнь в селах вернулась к обычному ритму. Район бывшего объекта объявили заповедной зоной с запретом хозяйственной деятельности на 10 лет.
1 октября в архивах Кемеровского облисполкома появился новый документ. Постановление о создании памятника природы на территории бывшего лесного массива. Официальная цель — сохранение уникальной экосистемы Южно-Сибирской тайги.
Неофициально памятник природы служил прикрытием для долгосрочного мониторинга экологической обстановки. В постановлении содержался любопытный пункт: «На территории памятника природы запрещаются любые земляные работы глубиной более 1 метра. Нарушители подлежат административной ответственности с конфискацией орудий труда».
Контроль за соблюдением режима возлагался на специальную инспекцию при областном управлении лесного хозяйства. Её сотрудники, вооруженные картами и дозиметрами, регулярно объезжали периметр, проверяя целостность ограждения и отсутствие несанкционированных проникновений.
Их отчёты ложились на стол не только лесному начальству, но и в кабинеты регионального управления КГБ. Несмотря на официальный статус заповедника, истинная причина его изоляции оставалась под грифом «совершенно секретно». Местным жителям говорили, что здесь проводятся важные научные эксперименты по восстановлению леса после промышленного загрязнения.
Однако осенью 1976 года природа начала подавать тревожные сигналы. Лесничий Пётр Громов, человек с двадцатилетним стажем, первым обратил внимание на странные проплешины среди молодых посадок. Земля на этих участках была серой и безжизненной, от неё исходил слабый, но стойкий химический запах, напоминавший сероводород с примесью металла.
— Здесь что-то не так, — говорил он своему помощнику, показывая на пожухлую, скрученную траву. — Смотри, ни муравья, ни червяка. Мёртвая зона.
Он скрупулёзно фиксировал все аномалии в журнале наблюдений: пожелтение берёз в разгар лета, массовый сброс хвои у сосен, отсутствие звериных троп. Его отчёты в областное управление сначала вызывали недоумение, а затем — резкий и грубый ответ с рекомендацией «не выдумывать и заниматься прямой работой».
Всё изменилось двадцатого августа, когда Громов, обходя территорию, наткнулся на тушу мёртвой лисы. Шерсть животного вылезла клочьями, кожа под ней была покрыта струпьями и язвами.
— Ни на что не похоже, — пробормотал он, надевая перчатки. — Ни чумы, ни лишая…
Он аккуратно упаковал находку в герметичный пакет, чтобы отвезти в ветеринарную лабораторию в райцентр. Однако на следующий день ему сухо сообщили, что груз утерян при транспортировке, а его претензии необоснованны.
В сентябре аномалии участились. Теперь Громов практически каждый день находил мёртвых зайцев, белок, ежей. У всех у них были схожие симптомы: облысение, язвы на коже, неестественно тёмные внутренности. Он фотографировал их, подробно описывал в дневнике и снова отправлял отчёты, уже с пометкой «СРОЧНО».
Десятого октября на территорию заповедника неожиданно прибыла комиссия из московского Института экологии имени Северцова. Пять учёных во главе с доктором биологических наук Александром Соколовым работали в полной изоляции, в защитных костюмах, используя сложнейшее оборудование.
— Что они тут ищут? — удивлялся Громов, наблюдая, как они бурят землю и берут пробы воды из глубинных скважин. — Официально — влияние промышленных выбросов. Но зачем тогда такие меры предосторожности?
Комиссия проработала три недели. Результаты её исследований были немедленно засекречены. До Громова дошёл лишь обрывок фразы из разговора между Соколовым и его заместителем, подслушанный у походной лаборатории:
— …заражение носит точечный характер, но природа загрязнителя не поддаётся идентификации. Рекомендую усилить режим изоляции…
В ноябре власти приняли радикальные меры. Территорию заповедника обнесли трёхметровым глухим забором с колючей проволокой наверху. Был установлен круглосуточный контрольно-пропускной пункт, а доступ для любых посетителей, включая лесников, был полностью перекрыт.
Двадцать пятого ноября произошёл инцидент, подтвердивший худшие опасения. Двое браконьеров, Василий Кротов и Николай Седов, проникли на территорию через заболоченную просеку на севере. Утром их обнаружили без сознания на краю одного из мёртвых пятен. Оба были в состоянии тяжёлого токсического шока: со рвотой, судорогами и нарушением дыхания.
— Их сразу увезли в инфекционный бокс, — рассказывал потом фельдшер из соседнего села. — Под особым контролем военных медиков. Никого не подпускали.
Василий Кротов скончался через три дня от острой печёночной недостаточности. Николай Седов выжил, но остался глубоким инвалидом с поражением центральной нервной системы. Официальная причина отравления так и не была названа.
После этого случая режим охраны был ужесточён до предела. По периметру установили датчики движения, а патрулирование территории стало непрерывным. В местных газетах появились лаконичные заметки, предупреждающие о смертельной опасности посещения закрытой зоны.
Зимой 1977 года странные процессы в заповеднике словно затихли. Глубокий снег укрыл поражённые участки, и тревожные сообщения прекратились. Однако все понимали, что это затишье — временное. С приходом весны и паводков ситуация могла катастрофически обостриться.
В феврале 1977 года в Москве, в кабинетах Генерального штаба, состоялось закрытое заседание межведомственной комиссии. Генерал-полковник Игорь Белозёров, председатель комиссии, представил собравшимся исчерпывающий отчёт по объекту «Сибирь-27». Несмотря на все принятые меры, утечка биологически активных компонентов в окружающую среду всё же произошла.
— Масштабы загрязнения превысили расчётные в четыре раза, — его голос был сух и бесстрастен. — Зона поражения расширяется со скоростью сто пятьдесят метров в год. Герметизирующие барьеры, созданные при консервации, не выдержали давления грунтовых вод.
Анализы проб выявили присутствие модифицированных штаммов микроорганизмов невероятной устойчивости. Некоторые из них сохраняли жизнеспособность даже при сорокаградусном морозе.
Комиссия приняла решение о проведении новой, финальной операции под кодовым названием «Саркофаг». Её целью была полная и окончательная изоляция источника угрозы. Начало было назначено на первое апреля. Ответственность возлагалась на Специальное управление инженерных работ.
Двадцать пятого марта в район бывшего объекта прибыла инженерная бригада из закрытого города Снежинск. Сорок два специалиста под руководством полковника Владимира Крестникова приступили к работе. Они бурили скважины, закачивали в грунт полимерные составы, создавая непроницаемый подземный барьер.
Но и этого оказалось недостаточно. Контрольные замеры показывали, что загрязнение продолжает просачиваться. Тогда было принято беспрецедентное решение — создать криогенную линзу, навечно заморозив грунт вокруг эпицентра.
Из Ленинграда спецпоездом доставили мощнейшие холодильные установки. К первому июля операция по заморозке началась. В двадцать четыре скважины опустили зонды, и жидкий азот при температуре -196 °C начал свою работу. Целью было создание ледяного кольца толщиной в сорок метров.
— Температура стабильная, промерзание идёт равномерно, — докладывал Крестников по закрытому каналу связи. — Полная изоляция гарантирована.
Но поддержание такого режима требовало титанических усилий и колоссальных ресурсов. Энергопотребление комплекса составляло два мегаватта в час. Для его обеспечения рядом построили автономную дизельную электростанцию.
В июле система дала первый сбой. Отказ одного компрессора едва не привёл к катастрофе. Температура в секторе начала стремительно расти. Компрессор удалось заменить с помощью вертолёта за сутки, но инцидент показал уязвимость всего комплекса.
Параллельно с созданием ледяного саркофага проводилась и санация поверхности. Тысячи кубометров заражённого грунта были вывезены и захоронены на спецполигоне. На их место завезли чистую землю, которую засеяли особой травой.
Первого сентября работы были официально завершены. Государственная комиссия подписала акт приёмки. Источник загрязнения был признан надёжно изолированным как минимум на пятьдесят лет. На объекте, получившем новое имя — мониторинговая станция «Кедр», — осталась дежурная смена из двенадцати человек для постоянного контроля.
Но третьего октября 1977 года оператор Сергей Ветров во время обхода обнаружил нечто, что перечеркнуло все предыдущие достижения. В одной из контрольных скважин он нашёл странные синеватые кристаллы, которые слабо светились в темноте и при контакте с воздухом начинали растворяться, выделяя едкий газ.
— Я ничего подобного никогда не видел, — признался он начальнику смены, майору Климову. — Это какая-то дрянь из самых низов.
Образцы немедленно отправили в Москву. Исследования показали шокирующую вещь: кристаллы были продуктом мутации биологических материалов, они росли и размножались, медленно разъедая ледяную преграду. Расчёты говорили, что через пять-семь лет они достигнут поверхности.
Межведомственная комиссия приняла самое радикальное решение в истории этого проекта — операцию «Термит». Пять килотонн в тротиловом эквиваленте должны были навеки похоронить угрозу, расплавив грунт и превратив его в стекловидную массу.
Пятого декабря 1977 года в 14:30 под землёй прогремел взрыв. На поверхности лишь слабо дрогнула земля, образовав небольшую воронку. Радиационный фон остался в норме. Под землёй же образовался монолитный стеклянный кокон, наглухо запечатавший в себе наследие «Сибири-27».
Воронку засыпали, засеяли травой. Через год на этом месте разбили мемориальный парк. Официальная история гласила, что здесь подорвали найденную авиабомбу военных лет. Мониторинговую станцию «Кедр» ликвидировали, персонал перевели на другие объекты.
Многолетняя эпопея, стоившая жизни и здоровья десяткам людей, была официально завершена. Все документы по делу легли в архив под грифом «Совершенно секретно» на сто лет. А глубоко под сибирской землёй, в тишине и мраке, и по сей день покоится стеклянный саркофаг с тайной, которую человечество не готово узнать.