Юра был моряком дальнего плавания. Уже пятнадцать лет он бороздил океаны на больших грузовых судах, уходил в рейсы на полгода, а то и на год, и возвращался в свой маленький приморский городок с подарками из дальних портов: шелковыми платками из Шанхая, часами из Женевы, странными статуэтками из Африки. Городок этот стоял на краю света, у серого северного моря, где зимы были долгими и ветреными, а летом солнце едва проглядывало сквозь тучи. Дом Юры — старый деревянный, с резными наличниками, доставшийся от деда, — стоял на окраине, у самого обрыва, откуда открывался вид на бесконечную воду.
Жена его, Ольга, была на десять лет моложе. Они поженились молодыми: ему двадцать восемь, ей — восемнадцать с небольшим. Она тогда работала в портовой конторе, писала накладные, а он, крепкий, загорелый, с руками, огрубевшими от канатов, пришел оформлять документы на очередной рейс. Полюбили друг друга сразу, страстно, как любят в юности, когда мир кажется простым и вечным. Свадьба была скромной, в кругу соседей и товарищей по флоту. Ольга переехала к нему в дом, родила двоих детей — сына и дочь, — и привыкла ждать. Ждала писем, которые приходили редко, ждала телеграмм с портов, ждала самого Юру, который каждый раз возвращался чуть чужим, с новыми историями о бурях и чужих землях.
Но в этот раз, когда судно "Северный ветер" наконец бросило якорь в родном порту после девятимесячного рейса вокруг Африки, Юра почувствовал что-то неладное еще на подходе. Городок встретил его обычным декабрьским туманом, мокрым снегом и криками чаек. Он шел по знакомым улицам с чемоданом в руке, полный радости от предстоящей встречи, но сердце почему-то сжималось. Дети подросли — сын уже в десятом классе, дочь в восьмом, — Ольга писала, что все здоровы, что дом в порядке, что ждут не дождутся.
Дверь открыл сам Юра своим ключом — хотел сделать сюрприз. В доме пахло свежей выпечкой, как всегда перед его приездом. Дети бросились к нему с криками "Папа!", обнимали, целовали, тащили показывать новые рисунки и школьные тетради. Ольга стояла в дверях кухни, в знакомом фартуке, с улыбкой на лице, но Юра сразу заметил: улыбка была какой-то вымученной, глаза не смотрели прямо, а скользили в сторону.
— Юрочка, милый, — сказала она тихо, подходя и обнимая его. — Наконец-то...
Он поцеловал ее в щеку, почувствовал знакомый запах духов — тех самых, что он привез в прошлый раз из Амстердама. Но что-то было не так. Она изменилась. Не внешне — все та же стройная фигура, те же русые волосы, собранные в пучок, те же милые ямочки на щеках. Изменилось что-то внутри: в движениях появилась какая-то новая грация, в голосе — мягкость, которой раньше не было, в глазах — тень, которую он не мог разгадать.
Вечером, после ужина, когда дети ушли спать, они остались вдвоем у печки. Юра рассказывал о рейсе: о шторме у мыса Доброй Надежды, о том, как видели китов, о портах в Кейптауне и Момбасе. Ольга слушала, кивала, но отвечала рассеянно. Раньше она ловила каждое слово, расспрашивала подробно, смеялась его шуткам. Теперь же сидела, глядя в огонь, и иногда улыбалась уголком рта.
— Что с тобой, Оленька? — спросил он наконец прямо. — Устала? Или что-то случилось?
Она вздрогнула, повернулась к нему.
— Ничего, Юра. Просто... долго тебя не было. Привыкла одна.
Он взял ее руку — рука была теплой, но пальцы слегка дрожали.
— Я же всегда возвращаюсь. Ты знаешь.
— Знаю, — прошептала она и отвернулась.
Ночью он не мог уснуть. Лежал рядом с ней, слушал ее дыхание — ровное, спокойное, — и думал: что изменилось? Может, годы? Ей теперь тридцать восемь, ему сорок восемь. Время не щадит никого. Или дети? Они выросли, стали почти взрослыми, и она одна тянула все хозяйство. Или... Нет, он отгонял эту мысль, но она возвращалась снова и снова.
На следующий день Юра пошел в порт, повидаться с товарищами. Там, в кают-компании, за чашкой чая, разговор зашел о семьях. Кто-то шутил про "рогатых" моряков, кто-то рассказывал байки про чужие порты и тамошних женщин. Юра молчал. Потом один старый механик, дядя Коля, отозвал его в сторону.
— Слышай, Юрий, — сказал он тихо, — про твою Ольгу...
Юра замер.
— Что слышал?
— Да ничего такого... Просто болтают в городе. Был у вас один, инженер с завода, часто захаживал. Помогал по дому, говорят. Дети его дядей звали.
Юра почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Болтают... Народ всегда болтает.
— Может, и так, — вздохнул механик. — Но ты сам посмотри. Глаза у нее другие стали.
Юра вернулся домой раньше обычного. Дети были в школе, Ольга хлопотала на кухне. Он сел за стол, смотрел на нее молча.
— Оля, — сказал наконец, — расскажи мне правду.
Она замерла с кастрюлей в руках.
— О чем?
— О нем. Об этом... инженере.
Она поставила кастрюлю, села напротив, опустила голову.
— Его зовут Сергей Иванович. Он... помогал мне. Дом ремонтировал, дрова колол, с детьми занимался. Ты же знаешь, как тяжело одной.
— И только?
Она подняла глаза — в них стояли слезы.
— Нет, не только. Я... полюбила его, Юра. Пока тебя не было. Он был рядом, когда мне было страшно, когда дети болели, когда крыша текла. Он добрый, внимательный. С ним легко.
Юра почувствовал, как мир рушится. Он встал, прошелся по комнате, остановился у окна. За окном море шумело, как всегда.
— И что теперь?
— Не знаю, — прошептала она. — Я ждала тебя. Думала, что все пройдет. Но когда ты вернулся... Я поняла, что изменилась. Ты для меня как брат теперь. Родной, близкий, но... не муж.
Слова ее были как нож. Юра сел, закрыл лицо руками. В доме повисла тишина, только часы тикали на стене.
Прошли дни. Юра пытался говорить с ней, мириться, вспоминать прошлое. Приносил цветы, подарки из чемодана. Дети ничего не замечали — или делали вид. Но Ольга стала еще более отстраненной. Она не отталкивала его, но и не приближалась. Ночью спали в разных комнатах — якобы он храпит после рейса.
В городе сплетни усилились. Соседи переглядывались, когда Юра проходил по улице. Товарищи в порту сочувственно молчали. А Сергей Иванович — высокий, интеллигентный, в очках — продолжал приходить иногда, под предлогом помочь с чем-то. Юра видел его однажды: тот чинил забор у соседей, но взгляд его скользнул к их окну.
Однажды вечером Юра не выдержал. Вернулся с прогулки у моря, где долго сидел на камнях, глядя на волны, и сказал:
— Оля, если так... Может, разойдемся? Ради детей? Чтобы не мучиться.
Она заплакала.
— Я не хочу разрушать семью. Дети... Они тебя любят. И я... Я тебя уважаю, Юра. Ты хороший человек. Но сердце... Оно не слушается.
Юра ушел в другую комнату. Лежал без сна, думал о прошлом: как они молодыми бегали по пляжу, как она ждала его с первым ребенком, как писала письма полные нежности. Все это казалось теперь далеким сном.
Прошла неделя. Юра собрал вещи — не все, только самое необходимое — и сказал:
— Я уйду в следующий рейс раньше. Капитан согласился. Здесь... мне тяжело.
Ольга не удерживала. Только плакала тихо, когда он целовал детей на прощание.
— Папа, ты скоро вернешься? — спросила дочь.
— Скоро, — соврал он.
На причале стоял туман. Судно отходило медленно. Юра стоял на палубе, смотрел на удаляющийся берег. Городок исчезал в дымке, дом на обрыве — тоже. Он думал об Ольге: изменилась ли она действительно? Или это он изменился, привыкнув к одиночеству морей?
В каюте он достал ее старое письмо — одно из первых, где она писала: "Жду тебя всегда, мой моряк. Ты мой единственный". Письмо пожелтело от времени. Юра спрятал его обратно и вышел на палубу. Море было серым, бесконечным. Как и его жизнь теперь.
А в городе Ольга осталась одна с детьми. Сергей Иванович приходил чаще. Они гуляли по вечерам у моря, держались за руки. Но в глазах ее иногда мелькала тень — воспоминание о том, что было разрушено. Скандал разгорелся тихо: соседи шептались, в порту обсуждали "рогоносца Юрку", но открыто никто не говорил. В маленьком городке скандалы такие — как волны: накатывают, шумят, а потом утихают.
Юра писал письма детям, присылал деньги. Ольге писал— редко, коротко. Она отвечала вежливо, как чужая. А море продолжало звать его, и он уходил в рейсы, один на один с волнами и ветром.
Так и жили: он — в вечном плавании, она — в новом, тихом счастье, которое все-таки омрачалось воспоминаниями. Любовь, что была когда-то яркой и чистой, превратилась в нечто сложное, запутанное, как сети в трюме. И никто не знал, кто прав, кто виноват. Только море знало все тайны — и молчало.