- Артём, ну ты идёшь? Чего застыл, как соляной столб? - звонкий, требовательный голос Карины, разнесшийся по гулкому холлу бизнес-центра «Атлант», заставил парня вздрогнуть.
Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в кожаный ремешок своего портфеля, и чувствовал, как по спине, прямо под накрахмаленной рубашкой, течёт холодная, липкая струйка пота. Всего в десяти метрах от него, возле огромной кадки с фикусом, стоял пожилой мужчина в грязно-оранжевом жилете поверх застиранной клетчатой рубашки. Он методично, с какой-то пугающей покорностью, возил мокрой тряпкой по мраморному полу, оставляя за собой блестящий влажный след.
Мужчина поднял голову. Их взгляды встретились. В выцветших, некогда ярко-синих глазах старика мелькнула и тут же погасла искра узнавания. Он чуть ссутулился, словно хотел стать меньше, незаметнее, и снова опустил глаза на швабру, делая вид, что оттирает несуществующее пятно.
- Тём? - Карина, цокая высокими каблуками, подошла ближе и проследила за его взглядом. На её лице, с безупречным макияжем и легким выражением брезгливости, отразилось недоумение. - Ты что, знаешь этого... сотрудника клининга?
В эту секунду время для Артёма остановилось. В голове, словно в ускоренной съемке, пронеслись картинки: вот отец, уставший, с серым лицом, приходит домой и считает копейки до зарплаты; вот он, Артём, стыдливо прячет старые кроссовки в раздевалке спортзала; вот он врёт однокурсникам, что его отец «инженер в крупном проекте», а не разнорабочий, берущийся за любую халтуру.
- Нет, - голос Артёма предательски дрогнул, но он заставил себя улыбнуться той самой «успешной» улыбкой, которую тренировал перед зеркалом полгода. - Просто задумался. Показалось, что знакомый типаж. Знаешь, у них у всех лица одинаковые... у этих людей. Пойдём, нас уже, наверное, Геннадий Викторович заждался.
Он резко развернулся, подхватил Карину под локоть и потащил к лифтам, чувствуя, как горят уши. Он не обернулся. Но спиной, всем своим существом, он чувствовал этот взгляд. Взгляд, в котором не было упрека. Только бесконечная, всепрощающая усталость и тихая боль.
***
Артём всегда знал, что он достоин большего. Большего, чем «хрущёвка» на окраине города с вечно текущим краном и запахом жареного лука, который, казалось, въелся в стены подъезда. Большего, чем вечное отцовское: «Ничего, Тёма, прорвёмся, главное честно жить».
Честность. Артём ненавидел это слово. В его понимании честность была синонимом бедности. Честным был его отец, Виктор Петрович, который всю жизнь горбатился, но так и не нажил ничего, кроме радикулита и мозолей, жестких, как наждачная бумага. Артём помнил эти руки, они всегда были шершавыми, с въевшейся в кожу пылью, которую не брало ни одно мыло. Когда отец гладил его по голове в детстве, Артём иногда уворачивался, ему было неприятно.
Мама умерла, когда Артёму было десять. Он почти не помнил её лица, только ощущение мягкого тепла и запах ванили. После её ухода отец как-то резко постарел, ссохся. Он работал на двух, иногда на трёх работах, чтобы у Артёма было «всё как у людей». Но этого «всего» всегда не хватало. У других были приставки, модные джинсы, поездки на море в Турцию. У Артёма — штопаные свитера и лето на даче у тётки, где нужно было полоть бесконечные грядки с картошкой.
- Учись, сынок, - твердил отец, проверяя уроки своими грубыми пальцами, оставлявшими серые следы на тетрадных листах. - Образование это твой билет. Я-то ладно, я своё отжил, а ты человеком станешь.
И Артём учился. Он грыз гранит науки с остервенением голодного волка. Золотая медаль, бюджетное место в престижном экономическом вузе, стажировки, курсы английского. Он лепил из себя нового человека, тщательно стирая любые напоминания о своем происхождении.
Когда он получил должность младшего аналитика в холдинге «Атлант», он купил себе дорогой костюм в кредит. Это была его броня. В этом костюме он чувствовал себя своим среди этих людей с айфонами последней модели и разговорами о котировках акций.
И вот теперь этот удар под дых. Отец устроился уборщиком именно сюда. В его «Атлант».
- Пап, ты с ума сошел? - шипел Артём в трубку тем же вечером, запершись в своей комнате (он всё ещё жил с отцом, копил на ипотеку). - Зачем? В городе мало мест, где можно махать метлой? Зачем ты позоришь меня перед коллегами?
За стеной на кухне звякнула ложка о стакан. Отец пил свой вечный чай без сахара.
- Тёма, ну чего ты... - голос отца звучал виновато. - Там платят хорошо. Надбавки, соцпакет. Мне же нужно зубы делать, ты же знаешь. Да и к тебе поближе, мало ли...
- Что «мало ли»?! - взвился Артём. - Что ты мне сделаешь? Сопельки вытрешь? Я прошу тебя, уволься. Найди что-то другое. Сторожем на склад, куда угодно! Только не там, где я строю карьеру!
- Я не могу, сынок, - тихо, но твёрдо ответил отец. - Там контракт на год. Неустойка. Потерпи. Я не буду тебе на глаза попадаться. Обещаю. Я буду в ночные смены проситься, или в подвальные помещения...
Артём бросил трубку на диван. Его трясло от злости и стыда. Ему казалось, что отец делает это специально, чтобы напомнить ему: ты не один из них, ты сын поломоя, и твоё место у параши, а не в совете директоров.
Прошел месяц. Месяц адского напряжения. Артём вздрагивал каждый раз, когда видел оранжевый жилет в коридоре. Он разработал целую систему маршрутов, чтобы не пересекаться с техническим персоналом. Он перестал обедать в корпоративной столовой, предпочитая жевать бутерброды в парке, лишь бы не столкнуться с отцом, убирающим подносы.
Карьера шла в гору. Артём блестяще подготовил квартальный отчёт. Его заметил сам генеральный директор, Игорь Сергеевич Вавилов, легендарная личность, акула бизнеса, человек, которого боялись и боготворили. Вавилов был жестким, бескомпромиссным, но справедливым. Говорили, что он ценит в людях стержень и преданность делу.
Надвигался корпоратив в честь юбилея компании. Грандиозное событие: ресторан на крыше, живая музыка, дресс-код «black tie». Артём знал: это его шанс. Если он сможет лично пообщаться с Вавиловым в неформальной обстановке, повышение у него в кармане.
***
Вечер был роскошным. Хрусталь сверкал, дамы в вечерних платьях блистали драгоценностями, шампанское лилось рекой. Артём, в новом смокинге, чувствовал себя королем. Он удачно пошутил в кругу топ-менеджеров, получил одобрительный кивок от Карины, которая сегодня смотрела на него совсем другими глазами.
Всё шло идеально. До того самого момента.
Артём стоял у фуршетного стола, держа в руке бокал с коллекционным вином, и беседовал с начальником отдела маркетинга. Вдруг в зале возникла какая-то суета. Официант, молодой парень, споткнулся и опрокинул огромный поднос с жирными соусами и закусками прямо на середину танцпола, где через минуту должен был начаться вальс учредителей.
- Уберите это немедленно! - гаркнул администратор.
Из служебной двери выбежали двое уборщиков. Одним из них был отец.
На нём была всё та же униформа, только чистая. Он бросился собирать осколки и вытирать пол, двигаясь быстро и суетливо. В спешке он случайно задел шваброй край длинного бархатного платья жены одного из инвесторов.
- Осторожнее, вы! - взвизгнула дама, брезгливо отряхивая подол. - Смотрите, куда машете своей грязной палкой! Идиот!
Музыка стихла. В зале повисла звенящая тишина. Все смотрели на маленького сгорбленного человека, который, покраснев до корней седых волос, бормотал извинения, кланяясь, как китайский болванчик.
- Простите, ради бога, простите... Я не нарочно...
- "Не нарочно"! - фыркнул кто-то из толпы. - Понаберут по объявлению...
Артём стоял ни жив ни мертв. Ему хотелось провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть. Он молился, чтобы отец не поднял голову, не посмотрел в его сторону, не узнал его.
И тут к месту происшествия подошёл Вавилов. Генеральный директор, высокий, статный, с проседью в висках, посмотрел на пятно, на визжащую даму, а потом перевел взгляд на уборщика.
Вавилов замер. Его глаза расширились. Он сделал шаг вперед, словно не веря своим глазам.
- Витя? - голос генерального прозвучал громом в тишине зала. - Виктор Петрович? Это ты?
Отец медленно выпрямился. Он сжал швабру так, что побелели костяшки.
- Здравствуйте, Игорь Сергеевич, - тихо произнёс он.
По толпе пробежал шепоток. Генеральный директор знает уборщика? По имени-отчеству?
Вавилов шагнул прямо в лужу соуса, не заботясь о своих итальянских туфлях, и крепко, по-мужски, обнял остолбеневшего отца.
- Сколько лет... - Вавилов отстранился и посмотрел отцу в лицо, игнорируя шокированную публику. - Я искал тебя. Пять лет назад мои люди с ног сбились. Куда ты пропал? Почему здесь? Почему... так?
- Жизнь так сложилась, Игорь, - отец криво улыбнулся, пытаясь высвободиться. - Ты... ты не пачкайся об меня. Я тут работаю. Убраться надо.
- К черту уборку! - рявкнул Вавилов так, что подпрыгнул администратор. - Музыку выключить! Свет!
Генеральный развернулся к залу. Его лицо было красным от волнения. Он обвел взглядом притихших сотрудников, остановился на Артёме (сердце парня рухнуло куда-то в пятки), а потом положил руку на плечо отца.
- Вы все знаете, кто я, - начал Вавилов, и его голос звенел от напряжения. - Вы знаете историю успеха компании «Атлант». Но вы не знаете, что «Атланта» не было бы, если бы не этот человек.
Артём стоял, не в силах пошевелиться. Что он несет? Какой «Атлант»? Отец же всю жизнь...
- Двадцать пять лет назад, - продолжал Вавилов, - мы с Виктором Петровичем были молодыми инженерами. Мы разработали революционную технологию укрепления фундаментов на сложных грунтах. Это был прорыв. Патент сулил миллионы. Но случилась беда.
Вавилов сделал паузу, глотнул воздуха.
- У Виктора заболела жена. Рак. Нужна была операция в Германии, срочно. Денег не было. Ни у него, ни у меня. Мы были нищими мечтателями. И тогда... - голос Вавилова дрогнул. - Тогда Виктор продал свою долю в нашем патенте мне. За копейки, по сути. Но наличными и сразу. Увы, больше у меня в те годы не было. Он отказался от авторства, от будущих дивидендов, от карьеры, от славы. Он взял деньги и повез жену в клинику.
В зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудит кондиционер. Артём почувствовал, как к горлу подступает горячий ком. Он вспомнил маму. Вспомнил, как отец привез её из Германии, и она прожила еще три года. Три счастливых года, когда она могла ходить, смеяться, петь ему колыбельные. Он думал, что деньги дали какие-то фонды или государство. Он никогда не спрашивал.
- Жену он спас на время, но карьеру похоронил, - продолжал Вавилов. - А я... я воспользовался его идеями, доработал их и построил эту империю. Я хотел предложить ему долю потом, когда раскрутился. Но он пропал. Сменил телефон, адрес. Гордый был всегда. Не хотел подачек.
Вавилов повернулся к отцу.
- Витя, у тебя руки... - он посмотрел на огрубевшие ладони отца. - Это руки гениального инженера. Ты же чертил лучше всех нас!
- Руки кормят, Игорь, - просто ответил отец. - Сына надо было поднимать. Учиться ему надо было. Репетиторы, университет... Он у меня умный. Талантливый. Сам поступил, сам пробился. Вот, у вас работает.
Отец посмотрел в толпу и нашел взглядом Артёма. В его глазах не было торжества, только робкая надежда и бесконечная любовь.
- Артём? - Вавилов проследил за взглядом отца. - Твой сын, наш Артём Викторов? Аналитик?
Все головы повернулись к Артёму. Карина прикрыла рот рукой. Сноб-маркетолог, который пять минут назад смеялся над «уборщиком», побледнел.
Артём чувствовал, как рушатся стены, которые он строил годами. Стены из лжи, высокомерия и глупого, детского стыда. Он смотрел на отца, маленького человека в нелепом жилете, который пожертвовал всем: своим именем, своим будущим, своим талантом, ради двух вещей. Ради жизни любимой женщины и ради будущего своего сына.
Он продал свою мечту, чтобы Артём мог купить свою.
Стыд, который сжигал Артёма раньше, показался ему смешным и мелким по сравнению с той лавиной раскаяния, которая накрыла его сейчас. Он стыдился отца? Нет, он должен стыдиться себя. Своего малодушия. Своей слепоты.
Артём оттолкнулся от стола. Ноги были ватными, но он заставил себя идти. Он прошёл через весь зал, разрезая толпу как ледокол. Он видел только глаза отца, влажные, добрые, испуганные.
Он подошел к ним. Вавилов отступил на шаг.
Артём встал перед отцом на колени. Прямо на грязный, мокрый пол, в лужу соуса, в своих дорогущих брюках.
- Тёма, ты что... Встань, испачкаешься! - испуганно зашептал отец, пытаясь поднять его за локоть.
- Прости меня, папа, - голос Артёма сорвался на хрип. Слезы брызнули из глаз, и он не стал их вытирать. - Прости меня, идиота. Я не знал. Я ничего не знал...
Он схватил грубую, шершавую руку отца, ту самую руку, которой брезговал в детстве, и прижался к ней щекой. Она пахла хлоркой и старым табаком. Но сейчас для Артёма это был самый родной, самый священный запах на свете. Запах жертвенности. Запах настоящей мужской силы.
- Ты самый лучший, пап. Слышишь? Самый крутой. Я горжусь тобой. Я всем расскажу, кто мой отец.
Отец неумело погладил его по голове, как в детстве. Его рука дрожала.
- Ну будет тебе, сынок. Будет... Главное, ты человеком стал. Я же вижу.
В зале кто-то всхлипнул. Кажется, это была та самая дама в бархате. Вавилов отвернулся, вытирая глаза платком.
- Ну что, Виктор Петрович, - голос Вавилова, когда эмоции немного улеглись, звучал по-деловому, но тепло. - Хватит полы мыть. У меня в проектном отделе бардак. Молодежь амбициозная, а сопромат не знают. Мне нужен главный консультант. Зарплата соответствующая. И отказы не принимаются. Ты мне, в конце концов, половину этой компании должен был бы отсудить, если бы не был таким упрямым ослом.
Отец растерянно посмотрел на швабру, потом на Артёма. Артём улыбался, размазывая слёзы по лицу.
- Соглашайся, пап. Хватит уже. Мы теперь вместе работать будем.
- Ну, если консультантом... - отец расправил плечи. И вдруг, на мгновение, сквозь образ уставшего уборщика проступил тот самый молодой, дерзкий инженер, который когда-то мог перевернуть мир. - Только у меня условие, Игорь.
- Какое? Любое!
- График гибкий дай. У меня дача, рассада помидоров скоро. Тёма любит маринованные.
Зал взорвался аплодисментами. Настоящими. Не вежливыми хлопками для протокола, а бурной овацией, от которой звенели бокалы. Артём стоял рядом с отцом, держа его за руку, и чувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым.
В этот вечер он потерял репутацию сноба, но обрел нечто куда более важное. Он обрел Отца. И, наконец-то, обрел себя.
***
Вечером они ехали домой в машине, Вавилов предоставил свой служебный «Майбах», несмотря на протесты Виктора Петровича. Город мелькал огнями за тонированными стеклами.
- Пап, - тихо спросил Артём, глядя на профиль отца. - А почему ты мне никогда не рассказывал?
Отец пожал плечами, глядя в окно на проплывающие многоэтажки, которые когда-то мог бы проектировать он.
- А зачем, Тёма? Любят не за подвиги. Любят просто так. Я хотел, чтобы ты меня любил, а не был благодарен. А работа... Любая работа почетна, если она ради семьи. Ты запомни это, сынок. Главное, не кем ты работаешь, а ради кого ты живешь.
Артём кивнул. Он запомнил. На всю жизнь.
Дома он первым делом вытащил из шкафа старые фотографии. С черно-белого снимка на него смотрели двое молодых, смеющихся парней в стройотрядовских куртках. Один был Вавилов. Другой, его отец, красивый, сильный, с горящими глазами.
Артём поставил это фото в рамку на самое видное место в своей комнате. Рядом с дипломом и наградой «Сотрудник года». Хотя теперь он точно знал, кто в их семье настоящий «Сотрудник века» и настоящий мужчина.
И это знание грело его сильнее, чем любой успех. Потому что успех может уйти, деньги могут закончиться, а вот эти мозолистые руки, подставившие плечо в трудную минуту, останутся навсегда. И теперь Артём точно знал: когда у него будут свои дети, он не будет прятать от них свои мозоли. Он будет ими гордиться.