Алексей вернулся в конце октября, когда листья уже не шуршали под ногами, а лежали тяжёлой мокрой массой на дорожках старого парка у их дома. Два месяца вахты на севере — это не так уж много, думал он в поезде, глядя в запотевшее окно. Достаточно, чтобы соскучиться, но недостаточно, чтобы всё изменилось безвозвратно. Он вёз жене тёплый платок из оренбургского пуха и коробку конфет, которые она любила ещё с институтских времён.
Дом встретил его тишиной. Не той уютной тишиной, когда жена ушла в магазин или к соседке, а какой-то другой — настороженной, будто комнаты сами держали дыхание. Вера стояла у окна в гостиной, спиной к двери. Она не обернулась сразу, как делала всегда — не бросилась с криком «Лёша!», не обняла, прижавшись так, словно боялась, что он опять исчезнет на два месяца.
— Верочка, — тихо сказал он, ставя чемодан в прихожей.
Она повернулась. Лицо было то же: те же мягкие черты, те же тёмные глаза, в которых он когда-то читал всю свою будущую жизнь. Но что-то в этих глазах изменилось. Не цвет, не форма — глубина. Они стали глубже, и в этой глубине отражалось что-то чужое, как отражение чужого дома в спокойной воде пруда.
— Приехал, — сказала она просто, и подошла поцеловать его в щёку. Поцелуй был сухим, аккуратным, словно она выполняла давно заведённый ритуал.
Алексей заметил мелочи сразу, потому что за годы совместной жизни научился замечать именно их. На столе в гостиной стояла новая ваза —из тонкого стекла, с изящным узором, каких у них никогда не водилось. Вера не любила хрупкие вещи: «Разобьётся — и жалко». На подоконнике — книга в дорогом переплёте, не её обычные женские романы, а томик стихов, которых он не знал. И запах. Лёгкий, едва уловимый, но новый: не её привычных духов, а что-то тонкое, дорогое, с ноткой горького миндаля.
Вечером они ужинали, как всегда, в кухне. Вера готовила его любимые котлеты, но делала это как-то механически, не напевая под нос, как раньше. Разговор не клеился. Он рассказывал про север — про белые ночи, которые уже кончились, про товарищей, про то, как скучал. Она кивала, улыбалась уголками губ, но глаза её смотрели куда-то мимо.
— У тебя всё хорошо? — спросил он наконец прямо.
— Конечно, Лёша. Просто устала. Два месяца одна — это тяжело.
Он кивнул, но в груди шевельнулось что-то холодное.
Ночью она лежала рядом, но не прижалась, как бывало после разлуки. Спиной к нему, ровно дыша. Он слышал, как она дышит, и понимал: не спит. И сам не спал. Думал о том, как странно меняется человек за два месяца. Или, может, не меняется, а открывается то, что всегда было спрятано.
На следующий день он пошёл в гараж — чинить машину, которую оставил. Возвращаясь, увидел у калитки следы мужских ботинок в грязи. Крупные, с чётким рисунком протектора — не его, не соседского. Он нагнулся, посмотрел: следы шли от дома к улице и обратно. Свежие, вчерашние.
Вера в это время поливала цветы на веранде. Она завела новые цветы — какие-то экзотические, с длинными листьями так как веранда была теплая. Раньше у них стояли только герани да фиалки.
— Кто-то приходил? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Она не вздрогнула. Только рука с лейкой замерла на мгновение.
— Приходил, — ответила она. — Сергей Иванович, знаешь, тот, что из пятого дома. Просил помочь с компьютером. Его жена в больнице, сам он ничего не понимает.
Алексей знал Сергея Ивановича. Пятидесятилетний вдовец, нет, жена жива, но да, лежала в больнице с сердцем. Обычный сосед. Но ботинки у него были старые, стоптанные, без такого протектора.
Он промолчал.
Прошла неделя. Алексей наблюдал. Не следил, не подглядывал — просто наблюдал, как наблюдательный человек наблюдает за погодой перед грозой. Вера стала чаще выходить по вечерам «к подруге». Он позвонил ей, подруга Нина, подтвердила по телефону: «Нет, Верочка ко мне давно не заходила, наверное, дела какие».
Письма. Он нашёл их случайно — в ящике письменного стола, под стопкой старых счетов. Не письма даже, а записки. Три листка, аккуратно сложенные. Почерк мужской, уверенный:
«Милая моя, как я считаю часы до нашей встречи…»
«Твои глаза — это всё, о чём я думаю на этих скучных совещаниях…»
«Не мучай меня долгим молчанием. Один взгляд — и я твой навсегда».
Подписи не было. Только инициал — «К.».
Алексей сидел в кабинете, перечитывая эти три листка, и чувствовал, как внутри всё леденеет. Не гнев — лед. Он знал этот почерк. Знал человека. Константин Михайлович Р., молодой врач из поликлиники напротив. Тридцать пять лет, холост, красив — в том смысле, в каком бывают красивы люди с правильными чертами и грустными глазами. Он лечил Веру прошлой зимой, когда у неё был бронхит. Приходил на дом пару раз. Алексей тогда был в командировке.
Он не устроил сцену. Не кричал, не бросал записки на стол с вопросом: «Это что?» Он просто положил их обратно, точно так же сложил и закрыл ящик.
Вера заметила перемену в нём на третий день. Он стал молчаливее, вежливее — той опасной вежливостью, за которой прячется пропасть.
— Лёша, ты чем-то расстроен? — спросила она однажды за ужином.
— Нет, Верочка. Просто устал после вахты.
Она посмотрела на него внимательно. И в этом взгляде он увидел жалость. Не раскаяние — жалость. Как будто она жалела его за то, что он всё понимает, но не может ничего изменить.
Однажды вечером, когда она опять собралась «к Нине», он сказал:
— Не ходи сегодня. Останься.
Она остановилась в дверях, держа в руках сумочку. Посмотрела на него долго.
— Хорошо, — ответила тихо. — Останусь.
Они сидели в гостиной молча. За окном шёл дождь. Старый дом скрипел, как всегда в непогоду. Алексей налил себе коньяку, ей — чаю. Она пила маленькими глотками.
— Вера, — сказал он наконец, — ты ведь понимаешь, что я всё знаю.
Она не спросила «что именно». Только поставила чашку и посмотрела в окно.
— Знаю про Константина. Про записки. Про то, что было, пока меня не было два месяца.
Она молчала.
— Почему? — спросил он. Голос не дрожал. Он сам удивился, насколько спокойно звучал.
Вера повернулась к нему. Глаза были сухие.
— Потому что я устала ждать, Лёша. Устала быть одна половину жизни. Ты уезжаешь — и я остаюсь с этим домом, с этими стенами, с геранями на окне. А он… он был здесь. Говорил со мной. Смотрел на меня так, будто я — не просто жена Алексея, которая ждёт вахтовика, а… женщина.
Алексей кивнул.
— И что теперь?
— Не знаю, — сказала она честно. — Я не уйду к нему. Он и не зовёт. Это… было. Как вспышка. Как сон. А теперь я проснулась и вижу тебя. И мне страшно.
Он встал, подошёл к окну. Дождь стучал по стеклу.
— Я не стану устраивать скандал, Верочка. Не стану выгонять тебя или бить посуду. Мы ведь не в мелодраме. Мы — обычные люди. Два месяца разлуки — и всё рушится. Или, может, рушилось давно, а я не замечал.
Она подошла сзади, обняла его за плечи. Впервые за эти недели — обняла по-настоящему.
— Прости меня, Лёша.
Он не ответил. Только положил свою руку поверх её.
На следующий день Константин Михайлович перестал появляться в поликлинике напротив. Говорили, перевёлся в другой район. Записки исчезли из ящика — Вера сама их сожгла в камине. Она убрала с веранды экзотические цветы, вернула старые герани.
Но что-то в доме изменилось навсегда. Тишина стала другой — не настороженной, а грустной. Они жили дальше: ужинали вместе, смотрели телевизор, иногда говорили о погоде или о соседях. Он продолжал ездить на вахту — работа есть работа. Она продолжала ждать.
Только иногда, когда он возвращался, она встречала его у двери с той же улыбкой, но в глазах оставалась тень той глубины, которую он увидел в первый вечер. И он знал: эта тень никуда не исчезнет. Как не исчезает тень от старого дерева в саду, даже когда солнце светит ярко.
Они не говорили больше об этом. Никогда. Потому что некоторые вещи, однажды произнесённые вслух, разрушают последнее, что ещё держит людей вместе — иллюзию, что всё можно вернуть.
И старый дом скрипел по ночам, будто вздыхал о том, что видел слишком много человеческих слабостей, чтобы верить в вечную любовь.