Полина третий день не могла успокоиться: пропал муж. Пётр ушёл из дома, как уходил всегда, рано утром, не разбудив её. На нём была старая кепка, та самая, что выцвела на козырьке, клетчатая рубашка с протёртыми локтями и выцветшие джинсы. В этих джинсах он ходил и в огород, и в магазин, и на работу. Всё это Полина помнила точно, будто кто-то нарочно заставлял её снова и снова прокручивать в памяти то утро.
Вещи его оставались на месте. Сапоги стояли у порога, аккуратно поставленные носками к стене. Куртка висела на гвоздике в сенях. Даже старые часы с потёртым ремешком лежали на тумбочке, где Пётр снимал их перед сном. Деньги в ящике стола не были тронуты. Паспорт лежал там же, где всегда. Полина несколько раз открывала и закрывала шифоньер, пересматривала полки, словно могла что-то упустить, но всё оставалось нетронутым.
Странно было и то, что на работе он не появлялся. Полина сходила к бригадиру, потом к сторожу, спрашивала у тех, кто обычно видел Петра по утрам. Все только разводили руками. Говорили, что не видели, что, может, отпросился, может, приболел. Но никто не слышал, чтобы он предупреждал или просил передать что-то домой.
Полина обошла соседей. Сначала зашла к Марии Петровне через дом, та покачала головой и сказала, что Петра не встречала. Потом была у Сафроновых, потом у Кузнецовых. Везде слышала одно и то же: не видели, не знаем, может, уехал. К вечеру ноги гудели, но Полина всё равно шла дальше, будто движение не давало ей остановиться и остаться одной с тишиной дома.
Только что она разговаривала с Людмилой. Та работала бухгалтером у фермера и слыла в посёлке женщиной рассудительной. Людмила выслушала Полину, вздохнула и сказала, что не стоит раньше времени поднимать тревогу. Если бы с Петром что-то случилось, сообщили бы сразу, в первую очередь семье. А так… мало ли что. Мужики, бывает, уходят, а потом возвращаются, будто ничего и не было.
— Не переживай, — говорила Людмила, поправляя очки. — Вернётся. Гляди, сейчас придёшь домой, а твой Петька уже за столом сидит, чаи гоняет. И скажет, что задержался.
Эти слова зацепились за Полину. Она шла от Людмилы почти бегом, спотыкаясь на кочках, не разбирая дороги. В голове вдруг стало светло, будто действительно всё это время была ошибка, недоразумение, которое вот-вот закончится. Она уже видела, как откроет дверь, как услышит его голос, как он обернётся от стола.
Дом встретил её полной тишиной. Калитка была закрыта, какой она сама её оставила. Дверь в сенях открылась без скрипа. Внутри стоял тот самый запах: смесь печного дыма, хозяйственного мыла и сухих трав, развешанных под потолком. Полина прошла по комнатам, не снимая платка. Заглянула в кухню, в спальню, в комнату сына. Везде было одинаково пусто.
Она остановилась посреди дома и прислушалась. Ни шагов, ни голосов, ни посторонних звуков. Часы на стене тикали ровно, как всегда. Полина подошла к окну, посмотрела во двор. Курятник был закрыт, поросёнок хрюкал из-за сарая. Всё жило своей обычной жизнью, будто ничего не произошло.
Она прошлась ещё раз, внимательнее, присматриваясь к мелочам. Стол накрыт не был. Кружка Петра стояла вверх дном, как она и поставила её утром. На лавке лежала её кофта. Никаких следов чужого присутствия не было. Всё оставалось на своих местах, и от этого становилось ещё тяжелее.
Полина села на табурет у стола и долго сидела, не двигаясь. Потом встала, подошла к печи, машинально поправила заслонку, хотя топить не собиралась. В доме постепенно темнело, но она не зажигала свет. Так и простояла у окна, пока за огородами не опустились сумерки.
Когда совсем стемнело, Полина вышла во двор, покормила кур и поросёнка, заперла сарай. Делала всё привычно, как делала каждый день, не задумываясь. Вернувшись в дом, она плотно закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и некоторое время стояла так, глядя в темноту комнаты.
Ночь прошла тяжело. Полина почти не спала, несколько раз вставала, выходила в сени, прислушивалась, не скрипнет ли калитка. Но за окнами было тихо. К утру она поняла, что третий день подходит к концу, а Пётр так и не появился.
Утром Полина встала рано, как вставала всегда. Сначала долго сидела на краю кровати, потом накинула халат и вышла в кухню. В доме было холодно, печь за ночь выстыла. Она затопила её, поставила на плиту чайник, но к завтраку так и не притронулась. Чай остыл в кружке, хлеб остался нетронутым.
Мысль о том, что надо ехать в районный центр, не отпускала. Трое суток почти прошли, сегодня уже примут заявление. Полина знала это точно: Людмила говорила, да и по радио не раз слышала. Она решила, что начнёт собирать вещи, документы, деньги, тёплую кофту, на случай если придётся задержаться. Всё делала медленно, будто растягивая время, словно от этого могло что-то измениться.
Она зашла в комнату, открыла шифоньер. Пальто Петра висело на своём месте, рядом её старый плащ. Полина провела рукой по рукаву, потом отдёрнула руку и начала перебирать свои вещи. Достала сумку, положила туда паспорт, кошелёк, сложила платок. В этот момент раздался стук в дверь.
Полина вздрогнула. Сердце сразу подскочило, будто только и ждало этого звука. Она бросила сумку на кровать и побежала в сени. В голове мелькнуло одно: пришёл. Не переодеваясь, в халате, она распахнула дверь.
На пороге стояла Тамарка.
Полина сразу остановилась, будто наткнулась на стену. С Тамарой они почти не общались. Четыре года назад между ними вышла ссора из-за козы: та забралась в огород Полины и съела всю капусту. Тогда наговорили друг другу лишнего, после чего здоровались редко и сухо.
Тамара стояла, уперев руки в бока, и смотрела с прищуром. На губах у неё играла ухмылка.
— Что, даже в дом не пустишь? — сказала она. — А я тебе новость принесла. Только не знаю, понравится она тебе или нет.
Полина помедлила, потом, скрипя сердце, отступила в сторону. Тамара вошла, огляделась и села на табурет у входа, не разуваясь. Полина закрыла дверь и осталась стоять, не зная, куда себя деть.
— Ну? — сказала она наконец. — Говори, раз пришла.
Тамара усмехнулась и покачала ногой.
— Никогда не угадаешь, у кого я видела твоего Петьку.
Полина подошла к окну. Оттуда хорошо была видна калитка и часть улицы. Она смотрела наружу, будто разговор происходил не с ней.
— Не тяни, — сказала она. — Рассказывай. Только сплетни не сочиняй.
Тамара откинулась на табурете и начала говорить, не спеша, словно смакуя каждое слово. Рассказала, что вчера вечером ходила к сестре Надежде, на другой конец посёлка. Шла поздно, уже стемнело. Дома у Гальки горел свет во всех окнах, и это показалось странным. Тамара остановилась, пригляделась и увидела мужскую фигуру в окне, мужчина был в одних трусах. Следом мелькнула и сама Галька, тоже без халата.
— Я сразу и не поняла, — говорила Тамара. — А потом пригляделась и узнала. Твой Пётр. Ошибиться я не могла.
Полина молчала, глядя в окно. Тамара продолжала, рассказывая, что весь посёлок уже гудит, каждый строит свои догадки, а Пётр тем временем у Гальки. Та будто затаилась, никому ничего не говорит.
— Я зашла к Надьке, — сказала Тамара. — Рассказала ей, что видела. А она только головой покачала и сказала, что тебя жалко.
Полина медленно повернулась.
— Хватит, — сказала она. — Не надо выдумывать. Чего ты пришла вообще?
Тамара пожала плечами.
— Моё дело — сказать. Верить или нет — твоё. Я своё слово сказала.
В доме повисла тяжёлая тишина. Часы на стене тикали громче. Полина стояла, держась за подоконник, будто боялась упасть. Тамара поднялась с табурета, поправила платок.
— Ладно, — сказала она. — Сиди тут. А если не веришь, сама сходи, посмотри вечерком. Всё увидишь своими глазами.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Полина ещё долго стояла на месте, не двигаясь. Потом медленно прошла к столу и села. Руки у неё дрожали, но она этого будто не замечала.
До самого вечера Полина почти не вставала. Лежала на диване, глядя в потолок. Слова Тамары звучали где-то рядом, но она не пыталась их осмыслить. Лишь под вечер, когда за окнами начали сгущаться сумерки, она поднялась, вышла во двор и покормила хозяйство. Делала всё на автомате, не глядя под ноги, будто дом и двор стали чужими.
Когда вернулась в дом, было уже темно. Она зажгла лампу, сняла халат и долго сидела на кровати, глядя на шифоньер. Сумка для поездки так и осталась лежать раскрытой.
Тишина в доме держалась, словно нарочно не желая рассеиваться. Полина почти не двигалась, лишь изредка меняла положение на диване. Часы на стене отсчитывали время размеренно, без спешки. Снаружи слышались привычные звуки посёлка: где-то хлопнула калитка, проехала машина, залаяла собака. Всё шло своим чередом, и только в этом доме ничего не менялось.
Тем временем на другом конце улицы Надежда, сестра Тамары, с самого утра не находила себе места. Она хорошо помнила тот день, когда видела Петра. Тогда он шёл быстро, не оглядываясь, свернул к дому Гальки, будто заранее знал, куда идёт. Надежда ещё подумала, что, может, женщина одна живёт, понадобилась помощь по хозяйству. Пётр был на это мастер: и полку прибить, и замок починить.
Вечером того же дня Надежда вышла на крыльцо. Было тепло, и в воздухе пахло свежескошенной травой. Она увидела, как Пётр и Галька стояли рядом, слишком близко друг к другу. Он обнял её, она не отстранилась. Тогда Надежда всё поняла и больше не выходила из дома, сделав вид, что ничего не заметила.
Когда Тамара пришла к ней и рассказала, что видела, Надежда только вздохнула. Сказала, что Полину жалко, что не так это должно было случиться. Тамара, выслушав, кивнула и решила сходить к Полине сама…
Полина узнала обо всём из визита Тамары. Слова о том, что Петра видели у Гальки, не укладывались в привычный порядок вещей. Галька была почти ровесницей их сына, училась с ним в одной школе, бегала по тем же улицам. Полина помнила её ещё подростком, худой, с косами, в вечно коротких куртках.
Полина долго лежала на диване. Её била мелкая дрожь, но она не куталась, не вставала за тёплой кофтой. Мысли путались, цеплялись одна за другую, но ни за одну она не держалась. Всё происходящее казалось неправильным, будто речь шла о чьей-то чужой жизни.
Пётр, с которым они прожили тридцать лет, всегда был рядом. Вместе поднимали дом, вместе растили сына, вместе переживали трудные времена. Он не отличался ласковостью, но и резких поступков за ним не водилось. Год назад он сам перебрался в комнату сына, сказал, что суставы болят, ночью ворочается, не хочет мешать жене спать. С тех пор так и жили: каждый на своём месте.
Когда стемнело окончательно, Полина поднялась. Она сняла с себя домашний халат, аккуратно повесила его на спинку стула, надела тёмное платье, которое обычно надевала в магазин или в район. Причесалась перед зеркалом, поправила выбившуюся прядь, сняла с головы платок. Долго смотрела на своё отражение, потом отвернулась и вышла в сени.
Дверь закрыла тихо, словно боялась разбудить кого-то в пустом доме. Калитка поддалась без скрипа. Полина пошла через весь посёлок, не спеша, держа руки прижатыми к бокам. Фонари горели не везде, и часть дороги она шла в полутьме. Навстречу попадались редкие люди, но никто не останавливал её и не заговаривал.
Она шла к дому, в котором, по словам Тамары, видели Петра. И всё время думала, что, может, это ошибка. Ладно бы сказали, что он у Ольги, ту в посёлке знали все, и репутация у неё была давняя. Из-за неё не раз ругались семьи, и женщины не стеснялись говорить о ней вслух. А Галка была другой. Вернулась в родительский дом всего год назад, жила тихо, лишний раз на глаза не попадалась.
И вдруг Полина ясно вспомнила: год назад. Мысль мелькнула и тут же исчезла, оставив после себя тяжёлое чувство.
Дом Гальки стоял в стороне от дороги. Калитка была заперта. Полина подошла ближе и постучала. Сначала негромко, потом сильнее. За забором послышались шаги. Дверь открылась, и на крыльце появилась Галька. Волосы у неё были распущены, на плечах лёгкий шёлковый халат.
— Чего стучишь? — сказала она недовольно. — Весь посёлок разбудишь.
Полина шагнула вперёд.
— Мужа моего зови, — громко сказала она. — Хочу удостовериться, что он живой. Что не утонул где-нибудь.
Галька усмехнулась, хотела что-то ответить, но в этот момент дверь за её спиной распахнулась. На пороге появился Пётр. Он был в домашних штанах и майке, лицо у него было спокойное, даже раздражённое.
— Кого чёрт принёс, Галочка? — сказал он и только потом посмотрел вперёд.
Полина стояла у калитки, не сходя с места.
— Это я, — сказала она.
Пётр нахмурился.
— Иди домой, — сказал он. — Не позорься.
Полина сделала шаг, но остановилась.
— Ты пропал, — сказала она. — Я третий день тебя ищу.
— Сам ушёл, — ответил Пётр. — Никто меня сюда не звал. И возвращаться я не собираюсь. Если только приду за вещами.
Он говорил ровно, без крика, будто объяснял что-то давно решённое. Потом добавил, кивнув в сторону Гальки, что рядом с ней он будто помолодел на двадцать лет.
Полина больше ничего не сказала. Она развернулась и пошла по дороге. Калитка за её спиной так и осталась закрытой.
Домой она шла медленно. Ноги были тяжёлыми, словно налились свинцом. Мысли путались, но она не останавливалась. У дома зажгла свет, вошла и села на лавку в сенях. До сына дозваниваться не стала: связь в посёлке была плохая, а лезть ночью на чердак в таком состоянии она не решилась.
Только на следующий день Полина поехала в район и оттуда позвонила Илье. Рассказала всё, не пропуская ни одного слова. Сын выслушал внимательно, не перебивая. Потом сказал, что он ему отец, и, может быть, когда-нибудь он его простит. А Полине предложил подумать, нужен ли ей такой человек. Сказал, что одну он её не оставит.
Вернувшись домой, Полина долго сидела за столом. Потом решила, что если Пётр вернётся, она его простит. Тридцать лет жизни так просто не перечеркнёшь.