Слова, как нож, вошли тихо и глубоко. Потом их лезвие провернулось, разрывая все внутри на лоскуты.
— Мой отец теперь миллионер, а ты кто? Продавщица из обувного? Не позорь нашу фамилию, подай на развод по-хорошему.
Анна стояла у кухонной столешницы, сжимая в пальцах холодный край. Пластик был липким от только что протертой поверхности. Она смотрела в лицо мужа, но не видела его. Видела только движение губ, слышала звуки, складывавшиеся в эти чудовищные, невозможные фразы. Где-то наверху, в комнате дочери, резко захлопнулась дверь. Этот звук вернул ее в реальность. Не просто в реальность — в войну. Которая началась здесь и сейчас, на их маленькой кухне, пахнущей вчерашним супом и яблоками.
Она не закричала. Не бросила в него тарелку. Она медленно выдохнула и почувствовала, как все внутри замирает и превращается в комок ледяного, звенящего спокойствия. Словно ее настоящую, живую, с душой нараспашку, убрали куда подальше, а на передовую выставили кого-то другого — молчаливого, наблюдающего, невероятно усталого.
А началось все вчера. В самую обычную среду.
---
Смена в отделе вытянула все соки. Предпраздничный ажиотаж, люди, измученные поиском подарков, срывали злость на консультантах. К концу дня ныли не только ноги, будто их налили свинцом, но и спина, и даже пальцы от бесконечного шнурования ботинок и расстегивания молний на сапогах. Руки Анны, всегда ухоженные, теперь казались чужими — чуть шершавыми на сгибах пальцев, с маленькой царапинкой от угла картонной коробки.
Она вошла в квартиру, повесила пальто, и ее встретил знакомый, родной хаос. Из гостиной доносились звуки сериала, на кухне стояла сумка с неразложенными продуктами. Катя, дочь, сидела, поджав ноги, в кресле, уткнувшись в телефон. На ней были огромные, уютные носки.
— Привет, мам, — бросила она, не отрываясь от экрана. — Папа звонил, задерживается. Опять.
— Я так и думала, — голос у Анны сорвался на хрипоту. Она откашлялась, начала выкладывать покупки. — Как в школе?
— Нормально. Контрольную по алгебре написала. Вроде, на четверку. Только Петрович опять ноет про патриотизм и нравственные устои. Прямо как наш папа в последнее время.
Анна насторожилась, но старалась, чтобы это не было заметно.
— Папа? Что с папой?
Катя наконец оторвалась от телефона.Ее лицо, такое открытое и родное, сморщилось в легкой гримасе.
— Да вроде ничего. Но он какой-то... надутый. Как индюк. Придет, все вокруг осмотрит, будто в музее чужих вещей, и молчит. Или говорит сквозь зубы. А вчера... — Катя замялась.
—Вчера что?
—Да ерунда. Я просто обнимала его, когда он с работы пришел. И от него пахло не табаком и потом, как обычно. А каким-то... другим парфюмом. Дорогим, женским. Не твоим. Твои духи пахнут ванилью и чем-то теплым. А это было резко, холодно. Как в бутике.
Сердце у Анны екнуло, сделало негромкий, но отчаянный прыжок в пустоту. Она прикусила губу.
— Может, у кого-то из коллег так пахло, надышался в лифте, — сказала она слишком бодро, отвернувшись к холодильнику.
—Может быть, — не стала спорить Катя, но в ее тоне сомнение висело тяжелым грузом.
Анна принялась готовить ужин.Картошка шипела на сковороде, и этот обыденный звук немного успокоил. Все объяснимо. Устал человек. Работа. Напряженка. Проекты. Сейчас придет, поест, отдохнет, и все встанет на свои места. Они же двадцать лет вместе. Двадцать. Это не просто цифра. Это ее молодость, его амбициозная учеба, рождение Кати, первые съемные квартиры с тараканами и вечно текущим краном. Это жизнь, вшитая друг в друга стежками тысяч мелких, общих дней.
Максим пришел без десяти девять. Звон ключа в замке прозвучал как обычно, но его шаги по коридору были медленными, утяжеленными. Он вошел на кухню, и Анна сразу увидела — он другой. Не внешне. Он был в том же хорошем костюме, рубашка чуть помята. Но взгляд его скользнул по ней, по Кате, по накрытому столу, и в нем не было узнавания, радости возвращения. Был холодный, оценивающий аппетит.
— Привет, — сказал он, целуя Анну в щеку. Поцелуй был мимолетным, сухим.
—Ужин готов. Садись, — она поставила перед ним тарелку.
Он сел,поковырял вилкой картошку, отрезал маленький кусок котлеты.
— Не голоден. На деловом обеде сегодня хорошо покушал. В "Гастрономике".
"Гастрономик"— это новый ресторан в центре, куда водят важных клиентов. Анна читала про него в журнале. Цены зашкаливали.
— О, пап, круто! — оживилась Катя. — А что ели?
Максим улыбнулся,но улыбка не дошла до глаз. Он начал рассказывать про стейк из мраморной говядины, про какой-то экзотический соус, про вино, которое подавали в бокалах такой тонкой работы, что казалось, они вот-вот разобьются. Говорил он не для семьи. Он говорил как бы в пространство, репетируя речь для кого-то более важного. Потом его взгляд упал на старую, но добротную занавеску на окне, на слегка потертую обивку стула.
— Надо бы и нам подумать о переезде, — произнес он негромко, отодвигая тарелку.
—О переезде? Куда? — Анна замерла с чашкой в руках.
—В более респектабельный район. В ЖК "Сосновый Бор", например. Там и безопаснее, и окружение соответствующее. Мне неловко коллегам адрес наш называть. Слышат "район Парусный" — и на лицах сразу понимание, мол, из глубинки выбился парень.
В воздухе повисла тягучая, неловкая пауза. "Район Парусный" был их домом пятнадцать лет. Здесь Катя пошла в садик, здесь они вместе красили стены в гостиной, здесь под окном росла рябина, которую они посадили, когда въехали.
— У нас здесь все прекрасно, Макс, — тихо сказала Анна. — Ипотеку почти выплатили. Район тихий.
—"Прекрасно", — он повторил это слово с легкой, язвительной усмешкой. — Успокаивающее слово для тех, кто не стремится к большему. Ладно, не буду. Я устал.
Он встал и вышел, не предложив помыть посуду, не спросив, как прошел ее день. Анна слышала, как он включил в ванной воду. Она сидела и смотрела на его нетронутый ужин. Катя молча унесла свою тарелку в раковину, потом обняла маму сзади, положив подбородок ей на макушку.
— Не обращай внимания, мам. Он просто зазнался, — прошептала она.
Но в ее голосе тоже была тревога.
---
Ночью Анна проснулась от того, что место рядом было пусто. Она прислушалась. Из гостиной доносился приглушенный голос — Максим с кем-то разговаривал по телефону. Она встала, поправила халат. Холод паркета пробрал босые ноги. Она приоткрыла дверь в гостиную.
Он сидел в кресле у окна, освещенный лишь голубоватым светом экрана телефона. На нем была пижама из тончайшего хлопка, которую он купил месяц назад. Говорил, что пора уже и дома одеваться "как человек". Стоила она, как ее двухдневная зарплата.
— ...понимаю, конечно, — говорил он тихо, ласково, таким тоном, каким не говорил с ней уже давно. — Завтра все обсудим. Да, я тоже... Спи спокойно.
Он положил телефон на стол, вздохнул и провел рукой по лицу. Потом снова взял аппарат, и его пальцы быстро заскользили по стеклу. На его лицо упал отблеск — он смотрел фотографии. Анна видела лишь профиль, освещенный этой белой полоской света, и мягкую, почти блаженную улыбку, тронувшую его губы. Улыбку, которой не было ей, их дочери, их общему дому.
Она тихо, как тень, отступила назад и вернулась в постель. Легла на спину и уставилась в потолок, где играли отсветы фар проезжающих машин. В ушах гудело. В носу стоял воображаемый холодный, дорогой запах. Чужой парфюм.
Она не спала до самого утра, пока за окном не начало сереть. И все это время внутри нее росла и крепла та самая другая — молчаливая, холодная, наблюдающая. Та, что уже знала: вчерашняя среда была последним обычным днем их жизни.
Утро пришло серое и влажное, будто сама погода впитала в себя ее бессонную ночь. Анна двигалась на автомате: душ, чайник, бутерброды для Кати в школу. Руки выполняли привычные движения, а голова была тяжелой и пустой, словно заполненной ватой. Она слышала, как Максим шевелится в спальне, но не пошла туда. Тот холодный наблюдатель внутри нее теперь занимал все пространство, оставляя для чувств лишь крошечную, но очень болезненную точку где-то под сердцем.
Катя, собираясь, поглядывала на нее с немым вопросом. Анна ответила вымученной улыбкой.
— Все хорошо, солнышко. Иди, не опаздывай.
—Мам, ты точно в порядке?
—Конечно. Просто не выспалась.
Дверь за дочерью закрылась. Тишина в квартире стала гулкой, натянутой, как струна. Анна осталась одна со звуком капающего из кухонного смесителя крана. Она должна была на работу к двум. Еще несколько часов этого одиночества. Она взяла тряпку и принялась вытирать пыль с полок в гостиной, механически расставляя по местам фотографии в рамках: они с Максимом на море десять лет назад, Катя-первоклашка, общее фото с каких-то забытых посиделок. Все эти улыбки сейчас казались чужими, постановочными.
Внезапно в прихожей щелкнул замок. Сердце екнуло. Это было слишком рано для его ухода на работу. Она замерла с тряпкой в руке.
В гостиную вошел Максим. Он был уже одет в тот самый тщательно отглаженный костюм, но галстук был еще не повязан. Лицо его было странно сосредоточенным, натянутым.
— Ты дома? — глупо спросила Анна.
—Да. Отец приедет через полчаса. Будь добра, приготовь кофе.
Сказал это не просяще, а констатируя факт. Как начальник, отдающий распоряжение секретарю. И тут же, не глядя на нее, утонул в экране телефона.
Отец. Олег Иванович. Визит этого человека никогда не сулил ничего хорошего. Он являлся редко, но всегда как ураган, после которого приходилось долго расставлять мебель по местам и залечивать царапины на душах. Анна почувствовала, как ледяной комок внутри начинает обрастать трещинами страха. Но она молча кивнула, хотя он этого уже не видел, и пошла на кухню ставить турку. Руки слегка дрожали. Она сжала их в кулаки.
Ровно через тридцать минут раздался властный, длинный звонок в дверь. Максим бросился открывать сам. В квартиру, не снимая дорогого пальча из мягкой кожи, вошел Олег Иванович. Он принес с собой запах морозного воздуха, дорогого табака и непоколебимой уверенности в себе. Его взгляд, быстрый и цепкий, как у хищной птицы, скользнул по прихожей, по Анне, замершей на пороге кухни, и удовлетворился увиденным — все было скромно, чисто, бедно.
— Максим, — бросил он сыну, протягивая тому пальто.
—Проходите, пап, — прозвучало в ответ почти подобострастно. Максим повесил пальто в шкаф, хотя обычно набрасывал свою куртку на стул.
Олег Иванович прошел в гостиную,осмотрел ее и опустился в лучшее кресло, как на трон. Анна, стиснув зубы, вынесла поднос с кофе.
— Спасибо, Анечка, — сказал он, но чашку взял не глядя на нее. — Садись, поговорить надо.
Анна села на краешек дивана. Максим остался стоять у камина, скрестив руки на груди. Поза была напряженной.
— Ну что, — начал Олег, отхлебнув кофе. — Дела у меня, слава богу, идут в гору. Контракт подписал, о котором говорил. Теперь, можно сказать, человек состоявшийся. Настоящий вес в обществе имеет.
— Поздравляем, — тихо сказала Анна.
—Спасибо. Но дело не в поздравлениях. Дело в том, что статус обязывает. Окружение должно соответствовать. Семья — это лицо человека. Особенно в наше время, когда все на виду.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Анна молчала, глядя на свои шершавые, сложенные на коленях руки.
— Ты, Ань, у нас девочка умная. Терпеливая. Двадцать лет Максима на себе тащила, пока он учился, карьеру строил. Это достойно уважения. — Голос его звучал ровно, почти отечески, но в каждой ноте чувствовалась сталь. — Но времена меняются. Сейчас Максиму нужна не домохозяйка, не работяга. Ему нужна тыл, который украшает. Партнер. Который понимает его уровень, говорит на одном языке с его окружением. Который не стыдится сказать, кем работает. Ты ведь хочешь для него лучшего?
Каждое слово било точно в цель. Анна подняла глаза и увидела, что Максим смотрит в окно. Он не смотрел на нее. Не смотрел на отца. Он был где-то далеко, соглашаясь с каждым сказанным словем своим молчанием. Его пальцы нервно постукивали по локтю. Постукивали в такт ее замирающему сердцу.
— Я не понимаю, — голос Анны звучал чужим, глухим. — Что вы хотите сказать, Олег Иванович? Что я ему не ровня?
—Я говорю о реальностях, деточка. О простых, как мир, вещах. Смотри: у тебя работа — обувной отдел. У него — руководящая должность в серьезной компании. Ты приходишь домой уставшая, в мозолях. Он приходит с переговоров, где решают судьбы проектов. Общее между вами — что? Старые воспоминания? Их на новый уровень не вытянешь.
В груди у Анны что-то оборвалось. Та самая маленькая болезненная точка прорвалась, и из нее хлынула горячая, ядовитая волна всего, что копилось годами. Молчаливый наблюдатель внутри отступил.
— Общее между нами? — ее голос набрал силу, зазвенел. — Общее — это двадцать лет жизни! Это ваша учеба, Максим, когда я на трех работах крутилась, чтобы мы не с голоду померли! Это наши съемные углы, где клопы кусались! Это наша дочь, которую я одна на больничные водила, потому что у тебя «важный проект»! Это твоя первая зарплата, которую мы целиком спустили на ремонт этой самой ванной! Я штопала твои носки и единственный костюм для собеседований, пока ты не начал зарабатывать! Это я — твой тыл, который не украшает, а держит! Все эти годы держит! А вы теперь про «уровень»? Про «язык»?
Она задыхалась. Слезы, горячие и нестерпимые, наконец подступили к глазам, но она не дала им пролиться, лишь сжала веки. Когда открыла их, то увидела лицо мужа. Оно исказилось. В его глазах не было раскаяния, не было боли за нее. В них была злоба. Злоба человека, которому показали его собственное, неприглядное прошлое, от которого он так отчаянно хочет сбежать.
И вот он заговорил. Тихим, срывающимся на хрип голосом, в котором булькала вся его накопленная годами ущемленная гордость, зависть к отцу и стыд за эту самую «неуспешную» жизнь.
— Хватит! — его крик был резким, как удар. — Хватит про эти носки и клопов! Надоело! Я эти сказки двадцать лет слушаю! Да, ты работала. И что? Ты думаешь, твои советы по «клиентоориентированности» и улыбки покупателям — это труд? Это уровень? Мой отец теперь миллионер! А ты кто? Продавщица из обувного? Да, именно так! Продавщица!
Анна отшатнулась, словно от физического удара. Воздух перестал поступать в легкие.
— Ты думаешь, мне приятно, когда на корпоративах спрашивают: «А чем жена занимается?» И я должен мямлить что-то про торговлю? А Алиса… — он выпалил это имя, и оно повисло в воздухе, отравляя все вокруг. — Алиса — она руководитель проекта! Она говорит со мной на одном языке! Она понимает, что такое стратегия, конкуренция, рост! А ты понимаешь только цены на зимнюю коллекцию и скидки для пенсионеров!
Олег Иванович слушал, слегка откинувшись в кресле, с выражением мрачного удовлетворения на лице. Он добился своего. Сын наконец сказал все, что он, отец, в него вкладывал.
— Так вот, — перебил Максима уже сам Олег, ровным, деловым тоном. — Чтобы не мучить друг друга. Чтобы цивилизованно. Подавай на развод по-хорошему. Мы тебе поможем. Квартира, понятное дело, твоя, ипотека почти выплачена — не будем мелочными. Отступные положим. Сумму достойную. Хватит тебе и на жизнь, и на Катю. Только не позорь нашу фамилию судами, требованиями. Уйди красиво.
В этот момент скрипнула дверь в прихожей. Все трое резко обернулись. На пороге гостиной стояла Катя. Бледная, как полотно, с огромными глазами, в которых отражался весь ужас услышанного. Рюкзак сполз у нее с плеча и с глухим стуком упал на пол.
— Катя… ты… почему ты дома? — выдохнула Анна.
—Контрольная отменилась… — прошептала девочка. Она смотрела не на мать, а на отца. Взгляд ее был абсолютно пустым, словно в нее выстрелили и душа вылетела наружу. — Я… все слышала.
Максим побледнел. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас, стыд. Но Олег Иванович лишь тяжело вздохнул.
— Вот и прекрасно. Все цивилизованно, и дочь в курсе. Обсудите. — Он поднялся с кресла, отряхнул невидимую пылинку с рукава. — Максим, я жду в машине. Решение принято.
Он вышел тяжелой, уверенной походкой. В квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Кати. Максим избегал смотреть на них обеих. Он потянулся за своим портфелем.
— Я… я поеду с отцом. Поговорим позже.
—Пап… — голос Кати дрогнул, в нем появились слезы, смешанные с недетской хрипотцой. — Это правда? Ты нас… предаешь? За какую-то Алису? За деньги деда?
Максим сжал ручку портфеля так, что костяшки побелели.
—Ты ничего не понимаешь, ты еще ребенок. Взрослые решают сложные вопросы.
—Я все поняла, — отрезала Катя, и слезы покатились по ее щекам, но голос стал твердым, как лед. — Я все прекрасно поняла. Уезжай. Уезжай к своим миллионам и своей… Алисе.
Она повернулась и, не глядя больше ни на кого, пошла к себе в комнату. Дверь закрылась не громко, а с тихим, окончательным щелчком.
Максим постоял еще мгновение, его лицо было искажено внутренней борьбой, но в итоге верх взяла та самая слабость, что привела его сюда. Он резко развернулся и вышел из квартиры, не сказав больше ни слова.
Анна осталась одна посреди гостиной, где еще витал в воздухе дорогой табак ее бывшего свекра и висели в пространстве слова, изменившие все. Она не упала, не зарыдала. Она медленно, очень медленно опустилась на диван. Взгляд ее упал на фотографию на полке — они с Максимом, молодые, смеющиеся, обнявшись на фоне какого-то озера. Она смотрела на эти лица, на эту надежду, и не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. Лишь всепоглощающую, оглушающую пустоту и звон в ушах.
Потом она встала. Пошла на кухню. На столе стояли три остывшие чашки кофе. Она взяла ту, из которой пил Олег Иванович, вылила темную гущу в раковину и поставила чашку в посудомойку. Потом взяла чашку Максима. Потом свою. Вытерла стол. Подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла большая иномарка. Двое мужчин, отец и сын, садились в нее. Дверца захлопнулась, и машина плавно тронулась с места, растворившись в серой пелене дня.
Тогда она достала из кармана халата телефон. Пальцы сами нашли нужный номер в списке избранных. Она приложила трубку к уху. Сигналы пошли долгие, бесконечные.
— Алло? — на том конце ответил жизнерадостный, бодрый голос.
—Свет… — и только сейчас, услышав голос сестры, Анна почувствовала, как предательская дрожь подкатывает к горлу. Она сглотнула комок и закончила фразу тихо, но четко. — Он ушел. Сказал, что я позорю его фамилию. Приезжай.
Гул в ушах постепенно стих, сменившись оглушительной тишиной. Анна стояла у окна, глядя на пустое место подъезда, где только что была машина. Пальцы все еще сжимали телефон. Она медленно опустила руку и положила аппарат на подоконник. Звонок сестре был сделан. Теперь нужно было ждать. А еще — дышать. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, будто пробуя, работает ли еще ее тело.
Повернулась и окинула взглядом кухню. Стол, три стула, пустая ваза для печенья, крошки от утренних бутербродов. Все знакомое, родное. И вдруг — чужое. Как будто она зашла в квартиру, где когда-то жила, но уже много лет назад. Она подошла к раковине, где стояли три чистые, блестящие чашки. Ее движения были медленными, точными, лишенными всякой эмоции. Она взяла губку, капнула на нее средство для мытья посуды с запахом лимона и начала мыть уже чистые бокалы, стоявшие на сушке. Пена была густой, пышной. Она смотрела, как пузырьки лопаются у нее на пальцах. Это был единственный понятный процесс в мире, который только что разлетелся на осколки.
Через сорок минут, когда Анна уже вытерла все поверхности на кухне и сложила полотенце ровным квадратиком, раздался звонок в дверь. Не длинный и властный, как у Олега Ивановича, а короткий, отрывистый, словно стук копыт. Анна пошла открывать.
На пороге стояла Светлана. Сестра. Невысокая, крепко сбитая, в практичном коротком пальто и с огромной сумкой через плечо, больше похожей на дипломат. Ее лицо, всегда живое и насмешливое, сейчас было сосредоточенным, собранным. Глаза, такие же карие, как у Анны, но всегда смотревшие прямо и жестко, мгновенно провели сканирование: лицо сестры, ее слишком спокойные руки, тишину в квартире.
— Заходи, — тихо сказала Анна.
Светлана вошла,сбросила сапоги, не развязывая шнурков, и повесила пальто на крючок. Она обняла Анну быстро, сильно, почти болезненно, и тут же отпустила, взяв ее за плечи и отодвинув на расстояние вытянутой руки.
— Дыши. Говори. Все по пунктам, — ее голос был низким, деловым, без единой нотки паники.
Анна кивнула и повела ее на кухню.Она села на свой стул, Светлана напротив. Рассказ занял не больше пяти минут. Анна говорила ровно, почти монотонно, пересказывая слова Олега Ивановича и ту страшную тираду Максима, слово в слово. Когда она произнесла фразу «продавщица из обувного», ее голос дрогнул лишь на секунду. Светлана не перебивала. Сидела неподвижно, лишь пальцы её правой руки медленно сжимались в кулак и разжимались.
— Я все поняла, — сказала Светлана, когда Анна замолчала. — Катя где?
—У себя. Слышала все. Сказала ему: «Уезжай к своей Алисе».
—Молодец девчонка. Здравомыслящая, в отца не пошла, — Светлана тяжело вздохнула и провела рукой по короткой стрижке. — Теперь слушай меня внимательно, Ань. Они уже все продумали. Это не спонтанная истерика. Это спланированная операция. «По-хорошему» — это классика. Они предлагают тебе крохи с барского стола, а ты в благодарность должна тихо уйти, не поднимая шума, не претендуя на что-либо серьезное. Чтобы не портить биографию будущему топ-менеджеру и его папочке-миллионеру. Любой скандал, любая информация в соцсетях — удар по репутации. Они этого боятся.
— У меня есть квартира, — тупо проговорила Анна.
—Да. Почти выплаченная. И это хорошо. Но ты имеешь право на половину всего, что нажито за двадцать лет брака. Не только на недвижимость. На вклады, на машину, на инвестиции, если они есть. На пенсионные накопления. А у этого хама, судя по всему, теперь есть чем делиться. Отец-то миллионер.
— Я не хочу его денег, — с внезапной горячностью вырвалось у Анны. — Я хочу, чтобы это кошмар кончился.
—Именно для того, чтобы он кончился, и нужны его деньги, — холодно парировала Светлана. — Это не подачка. Это справедливость. Ты двадцать лет вкладывала в него, в его карьеру, в его комфорт. Это твои инвестиции. Дивиденды пришли — получи. А чтобы получить, нужно бить их же оружием. У них есть план «по-хорошему». А мы им устроим «по-плохому». Но для этого нужно копать. Глубоко.
Анна смотрела на сестру, и в ее ледяной яме начало пробиваться слабое, робкое чувство — не надежды, а хотя бы направления. Света всегда была таким маяком: резким, колючим, но не позволяющим сбиться с пути.
— Что копать? У меня нет доступа к его бумагам, к счетам. У него свой кабинет, он все всегда запирал.
—Кабинет здесь?
—Да.
—Сейчас он там что-то мог унести?
—Нет. Он уехал с отцом сразу, взял только портфель с бумагами на сегодня.
—Отлично. Идем.
Светлана встала и двинулась в сторону бывшего кабинета Максима. Дверь была закрыта. Анна потянула за ручку — не заперто. Комната показалась вымершей. Аккуратный стол, дорогой кожаный стул, книжные полки с деловыми изданиями, которые он, кажется, никогда не открывал. Папок с надписями не было. Все важное он, видимо, хранил на работе или унес.
— Компьютер? — спросила Светлана.
—Ноутбук. Он брал его с собой всегда. Сказал, что так безопаснее.
—Глупость. Значит, ищем бумажные следы. То, что он считал неважным или забыл. Проверяем все ящики стола. Полки. Даже под ковром.
Они принялись за работу. Анна открывала ящики стола. Ручки, скрепки, старые визитки, несколько памятных монет в пластиковых чехлах. Ничего. Светлана методично просматривала книги на полках, встряхивая их. Из старого тома «Управление проектами» выпал листок. Это была распечатка билетов в театр за прошлый месяц. На два лица. На одно было имя Максима, на другое — Алиса Сергеева.
— Первая улика, — без эмоций констатировала Светлана, положила листок на стол. — Но это ерунда. Нужно что-то серьезное. Финансовое. Связь с отцом. Конфликт интересов.
Анна опустилась на корточки и заглянула в нижний, глубокий ящик. Там лежали старые семейные фотоальбомы, которые они давно не открывали, и какая-то картонная папка с потрепанными краями. Она вытащила ее. На папке не было надписи. Внутри — стопка документов разной давности: договор на покупку их первой машины, старые страховки, свидетельство о браке. Анна перебирала их, и вдруг ее пальцы наткнулись на пожелтевший, сложенный вчетверо листок бумаги. Развернула.
Это была расписка. Чернила местами расплылись, но почерк был узнаваем — угловатый, с сильным нажимом. Почерк ее матери.
«Я, Галина Петровна Семенова, дала в долг Олегу Ивановичу Волкову сумму в размере пяти тысяч долларов США для развития коммерческой деятельности. Обязуюсь не требовать возврата до 1 января 2000 года. После этой даты долг подлежит возврату в полном объеме по первому требованию. Подпись: Г.П. Семенова, О.И. Волков. Дата: 15 марта 1995 года.»
Анна замерла. Она помнила смутные разговоры матери об этих деньгах. Это были все их сбережения, скопленные годами, отложенные «на черный день». Мать тогда говорила: «Олегу надо помочь, он семьянином стал, сын маленький. Он дело затеял, обещает отдать с процентами». Дело «затеялось». Олег Иванович разбогател. Деньги не вернул ни в 2000-м, ни позже. Мать, гордая и неконфликтная, задвинула расписку подальше, сказав Анне: «Не порть отношения. Деньги к деньгам идут, а нам они не так нужны. Главное, чтобы Максим у тебя хороший был». Анна, тогда молодая и влюбленная, послушалась. Забыла.
И вот теперь эта бумага лежала у нее в руках, тихая и страшная. Свидетельство старого предательства, корни которого уходили глубоко в прошлое.
— Свет, посмотри, — голос Анны стал шепотом.
Светлана взяла расписку,прочла. Ее глаза сузились, в уголках губ появилась жесткая, невеселая складка.
— Вот оно, — прошептала она. — Корень зла. Он не только сына у тебя отнял. Он у нашей матери последнее отнял. Здоровье, веру в людей. Она после этой истории совсем сдала. И мы, дуры, молчали.
Она положила расписку рядом с театральными билетами.
— Это не просто долг, Аня. Это доказательство морального облика «благодетеля». Это рычаг. Но нам нужны еще и современные грехи. Твой муж сейчас, я уверена, помогает отцу «решать вопросы» через свою компанию. Это могло бы быть очень интересно его работодателям. Нужен доступ к его рабочей почте или хотя бы к старой технике.
Анна вдруг вспомнила. Она подняла глаза на верхнюю полку шкафа, где аккуратно стояли коробки.
— Там… там старый ноутбук. Ему лет семь. Он его не выбросил, сказал, что там могут быть старые фото. Он просто купил новый и забыл про этот.
— Принеси.
Анна встала на стул и сняла картонную коробку. Внутри, под слоем пузырчатой пленки, лежал матовый серый ноутбук. Они отнесли его на кухню, подключили к розетке. Аппарат загудел, долго грузился. Экран вспыхнул, потребовав пароль.
— Пароль знаешь? — спросила Светлана.
Анна задумалась.Максим был не оригинален в быту. Она набрала дату рождения Кати. Доступ открылся.
Рабочий стол был почти пуст. Несколько папок. Они начали с папки «Старые проекты». В основном скучные отчеты, таблицы. Потом Анна открыла папку «Личное». И там, среди нескольких сканов паспортов и дипломов, она нашла файл с названием «Для отца». Это была таблица. В ней — список каких-то компаний-поставщиков, суммы контрактов, столбец с пометками «согласовано с О.И.В.» и проценты. В последнем столбце стояли цифры, которые явно означали чьи-то доходы.
— Конфликт интересов, — тихо сказала Светлана, водя пальцем по экрану. — Он, будучи сотрудником своей компании, лоббировал контракты с фирмами, в которых крутятся деньги его отца. Имел с этого свой процент. Это уже пахнет не просто подлостью, а служебным преступлением. Он мог бы и в тюрьму за такое заглянуть, если бы все вскрылось.
Анна смотрела на эти цифры, и ее наконец прорвало. Не слезы, а тихий, сухой смех, больше похожий на стон.
— Боже мой. Он все это время… он копил на нашу «новую жизнь» не бонусами, а вот этим? Помогая отцу обманывать свою же компанию?
—Похоже на то. Идиллия.
В этот момент скрипнула дверь. На пороге кухни стояла Катя. Девочка выглядела уставшей, но собранной. Ее глаза были красными, но сухими.
— Что вы нашли? — спросила она прямо, глядя на открытый ноутбук.
Анна и Светлана переглянулись.
—Доказательства того, что твой папа и дедушка — не те люди, за которых мы их принимали, — честно сказала Светлана.
Катя кивнула,как будто ожидала этого.
—И что теперь?
—Теперь, — сказала Светлана, закрывая ноутбук и кладя руку на пожелтевшую расписку, — мы собираем все в одну папку. А потом идем на войну. Не для мести. Для справедливости. Чтобы они знали: «продавщица из обувного» — это не тот, кого можно просто выбросить на помойку, как старый башмак.
Катя подошла к матери, обняла ее за плечи и прижалась щекой к ее виску.
—Я с тобой, мама. Всегда.
Анна закрыла глаза.Ледяная пустота внутри по-прежнему была там, но теперь в ней появилась первая, едва теплящаяся точка — точка опоры. Она состояла из этой расписки, из файла на компьютере, из твердого плеча сестры и тепла дочери. Этого было мало. Но этого было достаточно, чтобы начать дышать полной грудью. Чтобы перестать быть жертвой.
— Хорошо, — тихо сказала Анна. — Давайте соберем все. И я заварю свежий чай. Нам нужно подумать, что говорить дальше.
Чай остыл, так и не тронутый. На кухонном столе вместо кружек теперь лежали документы, выстроенные в строгом порядке. Светлана работала с тихой, сосредоточенной яростью настоящего профессионала. Она фотографировала каждую страницу на телефон, делала копии, складывала оригиналы в прозрачные файлы. Ее движения были четкими, экономичными.
— Расписка — это моральный козырь, — рассуждала она вслух, не отрываясь от работы. — Но юридически срок исковой давности по ней вышел. Однако она идеально рисует портрет «благодетеля». Показывает, с чего начался его путь. Это нам пригодится для общего давления.
—А что с файлами с ноутбука? — спросила Анна. Она сидела, закутавшись в большой шерстяной платок, хотя в квартире было тепло.
—Вот это — серьезнее. Это не просто измена. Это служебное несоответствие. Возможно, даже уголовно наказуемые деяния, если его компания захочет возбудить дело. Но нам не нужно до тюрьмы. Нам нужно, чтобы они сели за стол переговоров на наших условиях.
Катя молча наблюдала за всем, подперев голову руками. В ее глазах было взрослое, тяжелое понимание.
—То есть мы будем шантажировать папу? — тихо спросила она.
—Нет, — твердо ответила Светлана, наконец отрывая взгляд от бумаг. — Шантаж — это преступление. Мы будем предъявлять факты. Мы покажем им, что у нас есть все, чтобы сделать их жизнь очень неудобной: публичный скандал, потеря репутации, проблемы на работе, а у дедушки — пятно на безупречном, как он считает, имидже. Они предложили «по-хорошему» на своих условиях. Мы предложим «по-честному» — на условиях закона и справедливости.
— А что такое «по-честному»? — Анна почувствовала, как лед внутри начинает таять, уступая место странной, щемящей уверенности.
—Справедливый раздел всего совместно нажитого. Квартира ипотечная, она твоя, это плюс. Но мы требуем половину от всех его счетов и вкладов за последние три года. Половину стоимости его машины. Алименты на Катю до окончания вуза по максимальному коэффициенту от его официального дохода. И компенсацию морального вреда. Пусть суд устанавливает сумму, но для них сам факт иска — как красная тряпка. Они захотят этого избежать.
— Он никогда не согласится, — машинально проговорила Анна.
—Он — нет. Но его отец согласится. Потому что отец прагматик. Ему дороже его репутация и спокойствие сына, который должен быть «чистым» для дальнейших махинаций. Они пойдут на уступки.
Светлана взяла старый ноутбук.
—Сейчас я скачаю эти файлы на флешку и сделаю еще несколько копий в облако. Оригинал ноутбука мы потом отдадим им, чтобы не было обвинений в краже. У нас останутся копии.
Работа закипела. Анна, следуя указаниям сестры, позвонила на работу и взяла отпуск за свой счет, сославшись на семейные обстоятельства. Голос у нее дрожал лишь в первые секунды, потом стал ровным, почти бесцветным. Она умела держать удар. Вся ее жизнь была тренировкой для этого момента.
Вечером, когда Катя ушла в свою комнату делать уроки, пытаясь вернуть хоть видимость нормальности, Светлана села рядом с Анной.
—Теперь самое важное. Мы назначаем встречу. Не у тебя дома, не у них. На нейтральной территории. Я думаю, в его офисе, в переговорной. Это его территория, он будет чувствовать себя увереннее, но и вести себя сдержаннее. Присутствие отца обязательно.
—Я боюсь его видеть, — призналась Анна, впервые за весь день. — Максима. Я боюсь, что увижу его и… сломаюсь.
—Ты не сломаешься. Потому что ты будешь смотреть не на него. Ты будешь смотреть на меня. А я буду говорить. Твоя задача — сидеть молча, с прямой спиной, и смотреть на них так, как будто они тебе просто неинтересны. Ты — сторона, которую незаконно пытались лишить прав. Ты — потерпевшая. Помни это.
На следующий день Светлана отправила Максиму официальное письмо на рабочую почту, скопировав его отца. Текст был лаконичным: «В свете последних событий и вашего предложения о «цивилизованном» расставании, предлагаем встретиться для обсуждения конкретных условий. Со стороны Анны Волковой буду присутствовать я, как ее представитель. Ждем вас завтра, в 18:00, в переговорной №3 вашего офиса. Просьба подтвердить участие. Светлана Семенова, юрист».
Ответ пришел через два часа, от Максима: «Хорошо. Будем. Не устраивайте цирк».
Следующий день тянулся мучительно долго. Анна не находила себе места. Она перекладывала вещи, пыталась читать, но буквы расплывались. Катя молча помогала ей, иногда просто присаживалась рядом, и они сидели в тишине, слушая, как тикают часы на кухне. В четыре Светлана заехала за ней. Сестра была в строгом темно-синем костюме, с дипломатом в руке. Она осмотрела Анну, которая надела свой лучший, но уже давно не новый костюм-двойку.
— Идеально, — кивнула Светлана. — Ты выглядишь как человек, который пришел на деловую встречу, а не на разборки. Это правильно.
Дорога до офисного центра в молчании. Сердце Анны колотилось где-то в горле. Она вспоминала, как несколько лет назад приходила сюда на корпоратив к Максиму. Тогда он с гордостью водил ее по освещенным этажам, показывал «свое царство». Теперь она шла туда как враг.
Охранник на ресепшене, предупрежденный, пропустил их. Они поднялись на седьмой этаж. Тихий коридор с мягким ковром, стеклянные стены переговорных. В третьей переговорной уже горел свет.
Максим сидел во главе стола. Он был в безупречном костюме, но лицо его было серым, осунувшимся. Рядом, заполняя собой пространство, восседал Олег Иванович. Он смотрел на входящих женщин с плохо скрываемым раздражением. На столе не было ничего — ни бумаг, ни воды. Показательная демонстрация: нечего тут обсуждать.
— Ну, приступим, — начал Олег Иванович, не давая им даже сесть. — Время мое дорого. Повторю нашу позицию: Анна получает квартиру, мы закрываем ипотеку досрочно. Плюс единоразовая выплата. Цифру назовем. И все. Подписываем мировое и расходимся.
Светлана спокойно поставила дипломат на стол, села и示意 Анне сесть рядом. Она открыла замок с щелчком, который прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты.
— Спасибо, что подтвердили свою позицию, — сказала она ровным, негромким голосом. — Теперь ознакомьтесь с нашей. Анна Волкова претендует на половину всех совместно нажитых активов за годы брака. Список прилагается. Плюс алименты на содержание дочери. Плюс компенсация морального вреда в связи с изменой и публичным оскорблением.
Максим фыркнул.
—Какие еще активы? У меня нет активов.
—Странно, — Светлана достала первый файл. — Вот выписка по вашему дополнительному счету в «Сигме-банке», куда в течение последних двух лет поступали регулярные платежи от ООО «Вега-консалт» и ООО «Альфа-ресурс». Суммы значительные. Эти фирмы, как мы выяснили, выигрывали тендеры у вашей компании как раз в тот период, когда вы курировали закупки. Совпадение?
Максим побледнел. Олег Иванович нахмурился, его тяжелый взгляд упал на сына.
—Что за бред? — попытался взять инициативу старший Волков. — Какие-то фирмы…
—Олег Иванович, — мягко перебила его Светлана. — «Альфа-ресурс» зарегистрирован на вашу давнюю знакомую, Ирину Петровну Л. Но бенефициаром, как мы понимаем, являетесь вы. Схема проста: сын лоббирует контракты на работе, вы получаете прибыль через подставные фирмы, сыну — процент. Очень по-семейному.
В комнате повисло мертвое молчание. Максим не смотрел ни на кого, уставившись в стол.
—Это клевета! — прошипел он.
—Это факты, — парировала Светлана. — И мы готовы предоставить их в службу экономической безопасности вашей компании. Думаю, им будет очень интересно. А также в налоговую. И, возможно, в следственный комитет. Как вам перспектива?
— Вы что, угрожаете? — вскрикнул Максим, вскакивая.
—Нет. Я информирую о возможных последствиях вашего отказа от мирного урегулирования на наших условиях. Но это еще не все.
Светлана достала из дипломата следующую папку. Она медленно, с театральной, ледяной вежливостью, вынула оттуда пожелтевший листок, развернула его и положила на стол перед Олегом Ивановичем.
— Это вы, кажется, потеряли. Расписка. Пять тысяч долларов. 1995 год. От Галины Петровны Семеновой, моей и Анниной матери. Деньги, которые она отдала вам, последние свои сбережения, чтобы помочь «семьянину». Вы не вернули. Ни в 2000-м, ни позже. Моя мать умерла, так и не дождавшись. Не денег — просто честного слова.
Олег Иванович смотрел на бумагу. Его лицо, обычно такое надменное, стало багровым. Жилы на шее набухли.
—Что это за старые бумажки? Какая расписка? — попытался он отмахнуться, но в его голосе впервые зазвучала фальшь.
—Это не просто бумажка, — впервые за все время встречи заговорила Анна. Ее голос прозвучал тихо, но так четко, что все замолчали. — Это свидетельство. Свидетельство того, с чего начался ваш путь, Олег Иванович. На ворованных у вдовы сбережениях. Вы не только у меня мужа отняли. Вы у моей матери отняли веру в людей. А теперь учите меня, как жить? Как не «позорить фамилию»? Наша фамилия, Семеновы, чиста. А ваша… ваша начинается с этой расписки.
Она замолчала, переводя дыхание. Смотрела не на Максима, а прямо в глаза его отцу. И в ее взгляде не было страха. Была холодная, бездонная усталость и презрение.
Олег Иванович откинулся на спинку кресла. Он тяжело дышал. Его план «по-хорошему» дал трещину, и теперь из нее вылезала грязная, неприглядная правда всей его жизни. Он посмотрел на сына — того, кто должен был быть его гордостью и продолжением, а оказался слабым звеном, оставившим улики. Взгляд его был словно удар хлыста. Максим съежился.
— Идиот, — тихо, но очень отчетливо произнес Олег Иванович. Не Светлане, не Анне. Своему сыну. — Болтун. Ничего доверить нельзя.
Это было страшнее любой брани. Максим, казалось, стал еще меньше. Его «новый уровень», его «язык» с Алисой, его претензии — все рассыпалось в прах под взглядом того, чьего одобрения он так жаждал.
— И что вы хотите? — спросил Олег, уже обращаясь к Светлане, игнорируя Анну.
—То, что я уже сказала. Справедливый раздел по закону. Мы подготовим проект соглашения. Выплата долга по расписке с учетом инфляции — эти деньги пойдут в фонд образования Кати. И тишина. Мы не пойдем с этими материалами никуда, если вы выполните условия. В противном случае — все, включая историю про первый капитал, станет достоянием ваших партнеров, коллег и, возможно, следственных органов. Выбор за вами.
Олег Иванович несколько секунд молча смотрел в стол. Потом резко встал. Его стул откатился с грохотом.
—Готовьте ваши бумаги. Максим, пошли. Нечего тут больше делать.
Он тяжело зашагал к выходу, не оглядываясь. Максим поднялся. Он посмотрел на Анну. В его глазах была не злоба, не ненависть. Там было что-то худшее: стыд, растерянность и полное крушение. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Развернулся и вышел вслед за отцом, понурый, сгорбленный.
Дверь закрылась. В переговорной стало тихо. Анна сидела, не двигаясь, глядя на пустое место напротив.
—Все, — выдохнула Светлана. — Первый раунд наш. Теперь они будут торговаться, пытаться сбить сумму. Но основные позиции мы отстояли. Они согласятся.
Анна кивнула. Она чувствовала не триумф, а колоссальную, всепоглощающую усталость. Она взяла со стола ту самую расписку, аккуратно сложила ее и положила в сумочку.
—Пора домой, — тихо сказала она. — Катя ждет.
Они вышли из офисного центра. Уже стемнело. Фонари зажигали желтые пятна на мокром асфальте. Анна остановилась, запрокинула голову и глубоко вдохнула холодный, влажный воздух. Он обжигал легкие, но был чистым, свободным от запаха дорогого табака и лжи. Она не победила. Она просто перестала быть жертвой. И в этом была разница, которую предстояло осознать. Но это была уже завтрашняя задача.
Переговоры растянулись на недели. Олег Иванович боролся за каждый рубль, как загнанный зверь, но Светлана была непоколебима. Она напоминала скалу, о которую разбивались все его попытки торга. Анна почти не участвовала в этой войне цифр. Она просто жила. Ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин для Кати. Каждый вечер они разговаривали — не о деле, а о простых вещах: о книгах, о планах на выходные, о том, куда пойти учиться Кате. Эти разговоры стали мостками над пропастью, по которым Анна медленно возвращалась к себе.
Через десять дней Светлана принесла проект соглашения.
—Это максимум, что можно выжать из них без суда, — сказала она, положив папку на кухонный стол. — Половина средств с его счетов на момент подачи заявления о разводе. Компенсация за машину, которую он уже продал, видимо, готовя почву. Алименты — по верхней планке. И отдельным пунктом — возврат долга по расписке с процентами на счет Кати. Они подпишут. Олегу Ивановичу уже позвонили из его же банка с вежливыми вопросами — я немного пошевелила знакомых. Он понял, что шутить не будут.
Анна просмотрела цифры. Суммы, которые когда-то показались бы ей огромными, теперь не вызывали ничего, кроме легкого недоумения. Это были просто цифры. Плата за двадцать лет жизни, за веру, за преданность. Никаких денег не хватило бы, чтобы это компенсировать.
—Хорошо, — сказала она. — Пусть подписывают.
Финальная встреча состоялась в небольшом юридическом офисе, который снимала Светлана. Безлюдно, нейтрально, под запись диктофона. Максим пришел один. Он выглядел постаревшим на десять лет. Дорогой костюм висел на нем мешком, глаза были пустыми. Олега Ивановича не было — он, видимо, не смог вынести унижения смотреть в глаза тем, кого считал ниже себя. Он прислал своего юриста — сухого, немолодого человека в очках.
Подписание прошло быстро, без слов. Перо скрипело по бумаге. Максим ставил подписи, не глядя на Анну. Когда последний лист был подписан, он поднял глаза. Он казался маленьким и беспомощным за широким столом.
—Катя… — хрипло начал он.
—Катя не хочет тебя видеть, — спокойно прервала его Анна. — Когда захочет — сама позвонит. Не торопи ее.
—Я… я не хотел…
—Всё, Максим, — сказала Светлана, вставая. — Дело закрыто. Документы вам направим. Соблюдайте условия.
Он так и не закончил. Кивнул, встал и, неловко зацепившись за стул, вышел из кабинета. Его юрист молча собрал копии и последовал за ним.
Анна сидела, глядя на дверь, которая медленно закрылась за ее бывшим мужем. И вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни ненависти, ни жалости. Просто пустое место, где когда-то жил человек, которого она любила. Теперь это место было свободно.
---
Развод оформили быстро. Квартира осталась за Анной, ипотеку Олег Иванович погасил одним переводом, словно сбрасывая со счетов последнюю частицу совести. Деньги поступили на ее счет. Она заплатила гонорар Светлане, та сначала отказывалась, но Анна была непреклонна.
—Ты спасла меня. Это не обсуждается.
Остальное она отложила. Часть — на учебу Кате. Часть — про запас. Она не бросила работу в обувном отделе. Напротив, впервые за много лет посмотрела на нее не как на тяжкую повинность, а как на свое дело. Она знала каждый ботинок, каждую колодку, умела найти подход к самому капризному покупателю. И в ее глазах появился новый огонь — не просто выживания, а интереса.
Однажды, через месяц после всего этого, к ней на работу зашла старшая, Мария Петровна, женщина с добрым, уставшим лицом.
—Аня, зайди ко мне на пять минут.
В крошечном кабинете управляющей пахло бумагой и кофе.
—Слушай, ты же у нас лучший консультант. И люди тебя любят, и поставщики уважают. Я выхожу на пенсию через полгода. Руководство открывает новый, большой отдел обуви в торговом центре на Пролетарской. Нужен управляющий. Я тебя рекомендовала. Не хочешь попробовать? Ответственность, конечно, больше, но и зарплата другая. И люди в подчинении. Подумай.
Анна слушала и смотрела в окно, за которым кружились первые снежинки. Она думала не о зарплате. Она думала о том, что ей есть что предложить миру, кроме страданий и верности недостойному человеку. Ее опыт, ее терпение, ее умение видеть людей — это было ценно. Это был её уровень.
—Хочу, — четко сказала она. — Спасибо, Мария Петровна. Когда можно приступить?
Выйдя с работы в тот день, она не пошла сразу на автобус. Она остановилась на площади, где уже горели вечерние огни. Достала телефон. Взгляд упал на последний старый диалог с Максимом, который она так и не удалила. Она открыла его, прочла последнее его сообщение месячной давности: «Не усложняй. Прими условия». Спокойно, без сожаления, нажала кнопку удаления всего диалога. Потом нашла в списке контактов номер старшей, который сохранила после разговора.
—Мария Петровна, это Анна Волкова. Насчет того предложения стать управляющей нового отдела… я готова приступить, как только будет нужно.
В трубке послышался одобрительный голос:
—Отлично! Завтра зайди, документы оформим. Я рада, Аня. Ты себя найдешь.
Она положила телефон в карман. На площади было ветрено, снег бил в лицо. Анна подняла воротник пальто и пошла к автобусной остановке. Шла ровно, не спеша. В кармане ее пальто лежали ключи от её квартиры, в сумке — проект плана по мерчендайзенгу для нового отдела, который она начала набрасывать еще в обеденный перерыв. Впереди ждал дом, где ее ждала дочь, возможно, уже приготовившая какой-нибудь простой ужин. Завтра будет новый день, новая работа, новые сложности. Но это будут её сложности. И ее победы.
Она не оглядывалась назад. Не потому, что там не было ничего хорошего. Там было много хорошего: молодость, надежды, первая любовь, рождение ребенка. Но все это теперь было частью ее, как шрамы и как награды. Оглядываться, сожалеть, жалеть его — значило снова отдавать ему кусочек себя. А она наконец-то собрала себя по частям. И эти части, хоть и с швами, держались крепко.
Автобус подъехал, двери раскрылись с пневматическим вздохом. Анна вошла внутрь, в теплый, наполненный людьми салон, нашла свободное место у окна. За окном проплывали огни города, знакомые и чужие одновременно. Она смотрела на них и думала, что жизнь, как этот автобус, движется вперед по своему маршруту. Бывают ухабы, резкие торможения, неприятные попутчики. Но если ты сам держишься за свой рейс и знаешь свою остановку — ты доедешь. Возможно, не туда, где мечтал, но туда, где тебе сейчас нужно быть.
Она закрыла глаза. В ушах мягко гудел двигатель, за спиной кто-то смеялся. Она была одна. Но впервые за долгие годы она не была одинокой. У нее была Катя. Была Света. Была работа, которая ждала ее завтра. Были ее собственные, ни от кого не зависящие, сильные руки.
И этого было достаточно. Больше чем достаточно. Это и была победа. Не над ним. Над той безликой, уставшей женщиной, которую он назвал «продавщицей из обувного». Та женщина осталась там, в прошлом. А в автобусе, едущем сквозь вечерний снег, сидела просто Анна. Которая знала себе цену. И эта цена не измерялась ничьими миллионами.