В квартире на высоком этаже, откуда открывался вид на весь сверкающий огнями город, пахло не мандаринами и елкой, а одиночеством. Так, по крайней мере, казалось Степе. Ему было пять лет, и он верил в Деда Мороза. Вера эта была тихой и упрямой, как свет от ночника в большой темной комнате. Он еще не умел читать, но мир чувств понимал прекрасно.
Его мама, Алиса Сергеевна, была похожа на ракету: стремительная, красивая, всегда у цели. Только цель эта всегда была где-то там, в офисе, на переговорах, в командировках. Она привозила Степе удивительные подарки из разных стран – конструкторы из Японии, самокат из Германии, огромного медведя из Англии. «Это от Деда Мороза, он знает, что я в отъезде, и просил меня передать», – говорила она устало, целуя его в макушку.
Папа, Максим, был ее полной противоположностью. Он был дома. Он пытался «найти себя», как говорила мама, перебирая варианты работы: то ремонтировал компьютеры, то писал статьи, то что-то продавал. Он был добрым, читал сказки на ночь, когда был в духе, и строил со Степаном крепости из диванных подушек. Но в его глазах часто была какая-то далекая дума, и Степа чувствовал, что папа тоже немного потерялся, как игрушка под шкафом.
А между этими двумя мирами – бурлящим миром мамы и тихим, но неустойчивым миром папы – был островок. Его звали Вера Игоревна. Это была соседка, добрая женщина с лучистыми глазами и мягкими руками, которые пахли ванилью и тем самым, домашним уютом. Мама наняла ее, потому что у самой не было времени, а «финансы позволяли» чужим людям присмотреть за сыном. Тем более, что эта няня жила этажом ниже.
Вера Игоревна не просто смотрела за Степой. Она с ним занималась. Она его слушала. И Степа рассказывал ей главную свою тревогу, которую боялся озвучить родителям.
«Вера Игоревна, а как Дед Мороз найдет нашу новую квартиру? Мы же переехали в этот большой дом в этом году. Он же не знает».
Вера Игоревна не стала говорить, что Дед Мороз волшебный и знает всё. Она подумала и сказала серьезно: «Знаешь, Стёпочка, в таких случаях нужно отправить ему специальное, ориентировочное письмо. Не с просьбой о подарке, а с картой. Чтобы не заблудился. Ты нарисуешь, а я подпишу».
И они сели рисовать. На большом листе Степа изобразил главную улицу, их небоскреб-башню, окно своей комнаты отметил синим цветом. Вера Игоревна аккуратно вывела внизу слова, которые Степа ей продиктовал: «Дорогой Дед Мороз, дом у нас теперь здесь. Я жду тебя в гости. Папа мой часто грустит. Мама очень устает. А я их очень люблю. И мне грустно, что они такие. Приходи к нам, Вера Игоревна оставит тебе пирожки на кухне. Угощайся. С уважением, Степан».
«А где мы оставим это письмо? На почту не отнесешь, у Деда Мороза свой почтовый ящик», – сказала Вера Игоревна таинственно. – «Его нужно сжечь в печке. Дым дойдет до самого Северного полюса».
Печки у них, конечно, не было. Но была большая свеча, оставшаяся с чьего-то дня рождения. Вера Игоревна зажгла ее на балконе, в морозную ночь 30 декабря. Степа, закутанный в куртку и шарф, с благоговейным ужасом наблюдал, как краешек их письма-карты касается пламени, потом чернеет, и получившийся пепел, подхваченный ветром, уносится в темноту, к летящим снежинкам.
«Полетело», – прошептала Вера Игоревна, обняв его за плечи.
Утром 31 декабря мама, как всегда, мчалась в аэропорт – «последняя важная сделка в году». Папа ходил по квартире, нервно поглядывая на телефон. Степа смотрел на елку. Подарки под ней уже лежали – мамины, яркие и дорогие. Но он ждал не их.
И случилось чудо. Поздно вечером, когда Вера Игоревна уже ушла к себе домой, а папа пытался заказать что-то на ужин, раздался звонок в дверь. На пороге стоял курьер с огромной коробкой и конвертом. «Заказ для Степана. Срочное новогоднее».
Раскрыв коробку, Степа ахнул. Там был не просто подарок. Там был целый мир: набор «Юный плотник» – настоящая маленькая дрель, пила, молоток, гвозди, дощечки. То, о чем он однажды мечтал вслух, глядя, как папа пытается починить табурет. И отдельно – красивая книга русских сказок в старинном переплете, с большими, яркими картинками.
Но главное было в конверте. Там лежала открытка. Папа взял ее и зачитал вслух. Текст был напечатан, но внизу стояла настоящая, чуть корявая, синяя подпись: «Дед Мороз». А под ней – рукописная приписка, сделанная уже другими чернилами, женским, округлым почерком: «Степану. Спасибо за карту и пирожки. Твоему папе передай инструменты – пусть строит с тобой крепость. Не игрушечную. Маме передай книгу – пусть почитает тебе. В ней самые важные слова. Ваш новый адрес я занес на мою главную карту. С Новым годом!»
Папа замолчал. Его голос дрогнул на последних словах. Он опустился на корточки перед Степой, положил ему в руки открытку с той самой синей подписью и показал пальцем: «Видишь, сынок? Это он. Дедушка Мороз. Он получил твое письмо».
Степа провел пальцем по синим буквам. Он не умел их читать, но теперь он знал, что они значат. Они значили, что его услышали. Что он не потерялся. Он обнял папу за шею, прижимая к груди драгоценную открытку.
А потом папа, с той самой искрой в глазах, взял в руки маленькую дрель из набора, и они вдвоем принялись «укреплять» ножку табуретки. И Степа знал, что это только начало большой стройки.
Когда через час приехала мама, усталая и слегка виноватая, они с папой встретили ее вместе. Степа, не выпуская открытки из рук, принес маме книгу сказок. «Мама, это тебе от Деда Мороза. Чтобы ты мне почитала. Самые важные слова».
Мама улыбнулась, и эта улыбка была другой — не деловой и быстрой, а теплой, доходившей до глаз, которые вдруг стали влажными. Она опустилась на колени, обняла Степу и прижала к себе вместе с книгой. От нее пахло холодным зимним воздухом и дорогими духами, но в этот миг она была просто мамой.
«Сынок, я обещаю, — сказала она тихо, глядя ему в глаза, — что ближайшие десять дней я буду читать тебе эту книжку. Каждый вечер. Эти десять дней я никуда не поеду и не улечу, я буду только с вами, с тобой и папой».
Она сказала это так, будто давала клятву не ему, а самой себе. И Степа почувствовал важность этих слов всем своим существом. Он кивнул, доверчиво положив свою голову ей на плечо.
Потом мама подняла взгляд на папу, который стоял рядом, сжимая в руке ту самую маленькую дрель. Они молча посмотрели друг на друга — не так, как обычно, с усталым раздражением или озабоченностью, а с каким-то новым, общим пониманием.
«Максим, а что это у вас тут?» — спросила она, кивая на табуретку с «укрепленной» ножкой, к которой был привинчен кривоватый, но очень старательный деревянный брусок.
«Это наша с сыном первая совместная работа, — с легкой гордостью в голосе ответил папа. — Дед Мороз прислал ему настоящие инструменты. Видимо, знал, что мне нужен… прораб».
Он улыбнулся, а мама рассмеялась — звонко, по-настоящему. В квартире, которая обычно гудела тишиной или звуками телевизора, снова прозвучал смех.
В тот вечер они не стали накрывать идеальный праздничный стол. До боя курантов оставалось меньше часа. Они сели на кухне с пиццей, которую заказал папа. Из холодильника достали холодец, которым угостила Вера Игоревна. Он оказался удивительно вкусным. Раньше они никогда его не готовили. На десерт достали из морозилки замороженную клубнику и оставили ее на тарелке покрываться инеем.
Мама, скинув тапочки, села на пол у елки, посадила Степу рядом, открыла тяжелую, пахнущую типографской краской книгу и начала читать.
Ее голос, обычно такой четкий и быстрый по телефону, стал мягким, певучим, словно обретая давно забытые интонации из ее собственного детства. Она читала про Морозко, и в комнате становилось тихо-тихо, будто и правда за окном стоял волшебный дед и слушал.
А папа в это время копошился с коробкой от набора, изучая каждую деталь, и что-то чертил на листочке. «Знаешь, Степ, — сказал он, прерывая чтение. — Мне кажется, к седьмому января мы можем смастерить… скворечник. А потом, глядишь, и к лету — домик на дереве осилим?»
Глаза Степы загорелись. Домик на дереве! Это было даже лучше крепости.
Когда часы начали бить полночь, они встретили Новый год втроем, тесным кругом у окна, глядя, как вверху взрываются салюты. Степа загадал желание.
Оно было простым: чтобы этот вечер никогда не кончался. Чтобы дрель папы всегда жужжала, а мамин голос читал сказки. И чтобы мама как можно реже уезжала в командировки. Потому что когда она дома, то и настроение у папы всегда было хорошим. Да и у Стёпы тоже.
А на следующее утро, первого января, Вера Игоревна, придя проведать Степу (хотя ее рабочий день был выходным), застала удивительную картину: на кухне папа и Степа, окруженные инструментами, что-то увлеченно сверлили. А мама, в домашних легких штанах, жарила блины и с улыбкой переспрашивала: «Максим, так блины со сгущенкой или с творогом?»
Вера Игоревна молча постояла в дверях, а потом тихонько выдохнула: «Ну вот и отлично. Доставка адресату подтверждена». И, не мешая, пошла домой, оставив на стуле завернутый в красивую упаковочную бумагу пирог. Настоящий, для живых людей, а не для сказочного деда. Но в этом, как она понимала, и заключалась самая настоящая магия.
Дома в своей квартире, что этажом ниже, Вера Игоревна, добрый волшебник в фартуке, заваривала чай и улыбалась, глядя на заснеженную улицу. Она знала, что чудеса иногда нуждаются в проводнике. И что самое главное письмо — то, что написано не буквами, а сердцем, — всегда доходит до адресата.
