Тишина в квартире была не просто отсутствием звуков. Она была предметом роскоши, который Алексей мог себе позволить тридцать первого декабря. Он купил ее дорогим вином, маринованным в ней утенком с яблоками, который сейчас томлелся в духовке, и тщательно составленным плейлистом. Никаких гостей, никаких поездок к родителям в область, никакого обязательного веселья. Только он, его мысли и предвкушение того первого бокала, который он поднимет под бой курантов в абсолютном, ничем не нарушаемом спокойствии.
Он уже накрыл стол для одного – красиво, со свечой. Сырная тарелка, икра «за свои», а не подаренная кем-то дешевка. Он стоял у окна, глядя, как зажигаются огни в окнах напротив, и чувствовал глубокое, почти детское удовольствие от своего взрослого и осознанного выбора. Завтра будет первый день, который полностью принадлежит ему.
И тут зазвонил телефон. Не привычный гудок, а настойчивая, рвущая тишину вибрация. На экране – «Сестра Марина». Алексей нахмурился. Они не созванивались с утра, и это было частью негласного договора: каждый сам по себе.
Он взял трубку.
– Лёш, привет! – голос Марины звучал неестественно бодро, почти визгливо. – Слушай, у нас тут форс-мажор!
– С Новым годом тебя тоже, – сухо ответил Алексей, предчувствуя подвох.
– Да, да, и тебя! Слушай, мы тут с Димкой… нам срочно нужно в клуб. Корпоратив его, понимаешь? Все начальство будет. Не явиться – конец карьере. А детей не с кем!
В животе у Алексея похолодело.
– Марин, я…
– Мы уже у твоего дома! На минуточку, честное слово! Час, максимум полтора! Пока они салюты глянут с тобой и уснут. Мы быстро, отметимся и вернемся!
– Подожди, ты о чем? – голос Алексея дрогнул от нарастающей паники. – Я не готов, у меня планы…
– Какие планы, Лёш? Ты же один! – этот возглас прозвучал так, будто его одиночество было не выбором, а болезнью, лишающей права голоса. – Не упрямься, открывай! Мы на парковке.
Щелчок в трубке. Диалог был окончен. У него не спросили. Его поставили перед фактом.
Через три минуты раздался решительный звонок в дверь. Алексей, все еще в состоянии ступора, открыл. На пороге стояла Марина, уже в вечернем платье и дубленке, с ярким макияжем. За ней – ее муж Дима, натягивающий пальто на смокинг. А между ними, как два живых чемодана, – пятилетняя Соня в помятой кофте и трехлетний Тимофей, закутанный в огромный шарф так, что были видны только испуганные глаза. У мальчика из-под шарфа тянулась прозрачная нитка до носа.
– Вот и все! – весело выдохнула Марина, буквально втискивая детей в прихожую. – Соня, слушайся дядю Лёшу. Тима, не капризничай.
– Мама, я хочу с тобой… – хныкнула Соня, цепляясь за ее юбку.
– Потом, солнышко, потом! Дядя Лёша вам мультики включит.
Дима, уже поправляя галстук, хлопнул Алексея по плечу.
– Спасибо, братан! Выручил! Мы быстро.
– Вы… вы куда? Надолго? – смог выдавить из себя Алексей.
– Да в «Эдельвейс», тут недалеко! – сказала Марина, уже отступая в коридор. – Номер мобильного на холодильнике у Сони в кармашке. Спите спокойно!
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор.
В квартире повисла новая тишина. Густая, неудобная, наполненная запахом духов Марины и детской косметики. Тимофей, поняв, что мамы нет, всхлипнул. Соня смотрела на Алексея большими, полными недоверия глазами.
Алексей обернулся. Его идеальный стол для одного. Его ужин в духовке. Его тихая, выстраданная новогодняя ночь.
Она закончилась, не успев начаться.
Из кухни донесся запах горелого. Утенок. Яблоки. Все его планы.
Он посмотрел на часы. Было половина седьмого вечера. До нового года оставалось пять с половиной часов.
«Часок, максимум полтора», – эхом отозвался в голове голос сестры.
Он не верил ни единому слову.
Тот самый «часок» растянулся до десяти вечера. Алексей, сидя на краю дивана, пятый раз подряд смотрел один и тот же мультфильм про говорящие машины. Тима, устав плакать, уснул у него на коленях, оставив на новых джинсах мокрое пятно от соплей и слез. Соня, закутанная в его домашний плед, сосредоточенно ковыряла в носу и смотрела в экран стеклянными от усталости глазами.
Идеальный порядок в квартире был разрушен. На полу валялись крошки от печенья, которое Алексей раздраженно выдал детям два часа назад, потому что больше ничего подходящего у него не было. В раковине горой стояла грязная посуда — он пытался наскрести им ужин из остатков своего погубленного праздничного меню. Запах горелой утки выветрился, сменившись тяжелым ароматом разогретых детских сосисок и тоски.
Он снова взглянул на телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка.
Тихо, чтобы не разбудить Тиму, он набрал номер Марины.
Гудки.Долгие, бесконечные. Потом — автоматическое сообщение «абонент временно недоступен». Это уже не было похоже на плохую связь в клубе. Это было похоже на осознанное игнорирование.
В груди у Алексея закипала черная, густая ярость. Он осторожно, как бомбу, переложил спящего племянника на подушки дивана и встал. Ноги затекли. Подошел к окну.
За стеклом бушевал праздник. Взрывались салюты, раскрашивая небо зелеными и красными всполохами. Из окон соседних домов лился свет, смех, музыка. Где-то там люди поднимали бокалы, обнимались, загадывали желания. А он стоял в центре этой вселенской иллюминации, как в стеклянной ловушке, с двумя чужими спящими детьми и ощущением полнейшего, абсолютного предательства.
«Часок, максимум полтора», — ядовито прошипело у него в голове.
Он написал в мессенджер: «Марина, где вы? Дети не спят, Тиму плохо, он плакал. Когда заберете?»
Сообщение не доставлялось. Значит, телефон был выключен. Намеренно.
Тима во сне всхлипнул и заворочался. Алексей вздрогнул, машинально повернулся к дивану. Делать нечего. Надо было как-то устраиваться на ночь. Он взял мальчика на руки — тот обвис, горячий и потный, — и понес в спальню. Уложил на свою кровать, накрыл одеялом. Вернулся в гостиную. Соня смотрела на него.
— Дядя Лёша, я хочу к маме.
—Мама скоро, — автоматически солгал он, и эта ложь обожгла ему горло. — Пойдем, и ты поспишь.
Он устроил девочку на раскладном кресле, накрыл ее тем же пледом. Потушил верхний свет, оставив только тусклый ночник. Сел на пол, прислонившись к стене. Время тянулось, как резина. Каждая минута — это капля кипятка на его терпении.
Ближе к полуночи Соня снова заплакала, уже тихо, по-взрослому безнадежно. Алексей подошел, попытался ее успокоить, но его движения были деревянными, а голос — чужим и резким.
— Хватит реветь! Мама приедет! Спи!
Девочка испуганно смолкла, уткнулась в подушку. Он сразу же почувствовал себя последним подлецом. Это же не ее вина. Он погладил ее по голове, стараясь смягчить тон.
— Извини. Все будет хорошо. Спи.
Он вернулся на свой пост на полу. В голове крутилась одна и та же карусель мыслей. Где они? Что это за корпоратив такой? Почему нельзя взять детей? Или хотя бы предупредить? Ответы были очевидны и оттого еще более горьки. Им было наплевать. На него, на его планы, на распорядок их собственных детей. Он был удобной бесплатной камерой хранения. И они воспользовались им, не задумываясь.
В двенадцать часов в телевизоре, который он забыл выключить, грянули куранты. Бодрый голос диктора поздравил страну с Новым годом. Алексей тупо смотрел на экран, где ликовали люди. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной тяжести на душе и острой физической усталости.
Он не спал всю ночь. Прислушивался к дыханию детей, к каждому шороху за дверью, который мог оказаться возвращением сестры. Рассвет застал его в той же позе, сидящим на полу в холодной, неубранной гостиной. Дети спали. На телефоне по-прежнему не было ни звонков, ни сообщений.
«Часок» закончился. Наступило первое января. И стало окончательно ясно, что его обманули.
Первый январский день ворвался в квартиру бледным, безразличным светом. Алексей, не смыкавший глаз, встретил его в той же позе на полу, с одеревеневшей спиной и тяжёлой, как свинец, головой. Тишина, которая теперь окружала его, была иной — не желанной, а гнетущей, полной обманутого ожидания.
Дети спали. Тихо. Тима в его постели, Соня — на кресле. Это маленькое временное затишье было лишь паузой, и Алексей это знал. Он поднялся, кости похрустывали. Его праздничная одежда — дорогая шелковая рубашка, новые джинсы — были помяты, в пятнах. Он выглядел и чувствовал себя так, будто прошёл через стихийное бедствие.
Сначала он машинально подошёл к окну. Двор был пуст, лишь хрустел под ногами случайного прохожего первый снежок. Ни намёка на знакомую машину сестры. В груди похолодело ещё сильнее.
Он заварил крепкий кофе, руками, которые чуть дрожали от усталости и накопленного адреналина. Глоток обжёг горло, но не прояснил мысли. В голове стучал один вопрос: «Где они?»
Первым проснулся Тима. Алексей услышал тихий плач из спальни. Мальчик сидел на кровати, растерянный, с растрёпанными волосами, и ревел уже не от испуга, а от скуки и дискомфорта.
—Ма-ма…
—Мамы нет, — отрезал Алексей, и его собственный голос прозвучал чужеродно и резко. — Сейчас будем умываться.
Процесс умывания и переодевания(во вчерашнюю, слегка пахнущую сосисками одежду) превратился в мелкую пытку. Тима капризничал, вырывался. Алексей, стиснув зубы, думал только о том, как бы не крикнуть на этого маленького, невинного заложника ситуации.
Потом встала Соня. Она была тихой и послушной, но её взгляд, взрослый и оценивающий, смущал Алексея больше, чем истерики брата.
—Дядя Лёша, а когда мама придёт?
—Скоро, — снова солгал он, избегая её глаз. — Поешь сначала.
Завтрак был молчаливым и унылым. Дети ковырялись в тарелках с кашей, которую Алексей сварил на скорую руку. Он же сидел напротив, сжимая кружку с остывшим кофе, и пялился в экран телефона. Молчание. Абсолютное. Как будто Марина и Дима провалились сквозь землю.
В десять утра его терпение лопнуло. Он отошёл в дальнюю комнату и набрал номер сестры. На этот раз телефон был включен. Гудки шли долго. Очень долго. Алексей уже хотел бросить трубку, когда на том конце наконец сняли.
— Алло? — голос Марины был хриплым, сонным, с явным похмельным налётом. В фоне слышался мужской кашель — Дима.
Всё, что копилось в Алексее за эти бесконечные часы — обида, злость, беспокойство, — прорвалось наружу единым сжатым, шипящим вопросом:
—Где вы?! Вы вообще в себе? Дети тут с ночи! Я звонил, писал!
На том конце было короткое молчание, будто Марина переводила дух или соображала, что сказать.
—Ой, Лёш… — наконец протянула она, и в её тоне не было ни капли раскаяния, только раздражённая усталость. — Не ори ты. Голова раскалывается. Мы… мы домой ещё не доехали. Заночевали у друзей. Ну, выпили лишнего, понимаешь?
— Я ничего не понимаю! — голос Алексея сорвался, он понизил его, чтобы не слышали дети. — Вы сказали «часок»! Сейчас уже десять утра следующего дня! Вы вообще отдаёте себе отчёт?
— Ну что ты как маленький! — внезапно огрызнулась Марина, и в её голосе зазвучали знакомые нотки наглости. — С кем не бывает? Слушай, мы сейчас встанем, соберёмся… Это же ещё целый день выходной. Оставь их у себя на денёк, ну, что тебе стоит? Ты же свободный. Погуляй с ними, развлеки. Мы отдохнём немного и приедем. К вечеру.
Алексей остолбенел. Он слышал слова, но мозг отказывался их воспринимать. «Оставь на денёк». После всего этого. В фоне чётко послышался голос Димы, ленивый и наплевательский:
—Да перестань париться, Лёха! Человек просит помочь!
Это был последний камень, переполнивший чашу. Алексей понял всё с кристальной ясностью. Их не было дома. Они «отдыхали». А его с детьми, с его испорченным праздником, с его потраченными нервами, они рассматривали как досадную помеху своему веселью. Нагло, цинично и без тени сомнения.
— Вы с ума сошли, — тихо, но очень чётко произнёс Алексей. — Вы сейчас же возвращаетесь и забираете детей. Или я…
— Или ты что? — вдруг оживилась Марина, и в её тоне появилась ядовитая игла. — Куда ты их денешь? В полицию отнесешь? Родную сестру хочешь подвести? Да мы тебе этих детей в благодарность не отдадим потом! Расслабься. Вечером приедем. Честно-честно.
Щелчок. Она положила трубку.
Алексей медленно опустил руку с телефоном. Он стоял посреди чужой, как ему теперь казалось, комнаты, и слушал, как в соседней кухне стучит ложкой по тарелке Тима и бормочет что-то Соня. «Вечером. Честно-честно».
Фраза звучала точь-в-точь как вчерашнее «часок, максимум полтора». Ложь. Голая, наглая, в лицо.
Он вышел на кухню. Двое пар детских глаз уставились на него. Они просили заботы, внимания, еды, развлечений. Они были живым воплощением его плена.
— Дядя Лёша, можно мультики? — спросила Соня.
Алексей кивнул,не в силах вымолвить слово. Он включил им телевизор, а сам подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло.
Где-то там, в этом городе, его родственники «отдыхали». А он был здесь. Нянька. Сиделка. Дурак, поверивший в очередное «честно-честно». Чувство, которое подступило к горлу, было уже не просто обидой. Это была холодная, трезвая ярость. И она требовала действий.
Тот самый «вечер» первого января растянулся на весь второй день месяца. К полудню второго числа Алексей перестал смотреть на телефон. Надежда, та самая дурацкая, цепкая надежда, что сейчас зазвонит домофон и на том конце будет виноватый, но живой голос сестры, окончательно умерла. Её похоронило ледяное молчание.
Вместо надежды пришла практичность, вынужденная и циничная. Он взял отгул на работе, сославшись на «семейные обстоятельства». Начальник пробурчал что-то недовольное, но отпустил. Каждый пропущенный день — это не только срыв проектов, но и деньги. Алексей мысленно начал вести учёт: потерянный заработок, сметанные на детей продукты, купленные вчера на бегу новые пижамки (потому что стирать было некогда, а пахнуть они стали откровенно плохо), какая-то игрушка-головоломка для Сони, чтобы она хоть ненадолго отстала с вопросами.
Дети уже освоились. Слишком. Тима перестал плакать по утрам и теперь деловито таскал за собой по квартире плюшевого зайца Алексея, оставляя его на полу в самых неожиданных местах. Соня смотрела мультики с видом полновластной хозяйки. Она уже спрашивала, где у него ложки и можно ли взять яблоко, как будто была здесь всегда. Эта будничность ужасала его больше, чем первоначальный хаос. Она означала, что ситуация затягивается, превращается в новую, уродливую норму.
После обеда, пока дети спали, Алексей впервые за двое суток сел за свой компьютер. Не для работы. Нет. Он открыл социальную сеть. Сначала свою страницу. Потом, сделав глубокий вдох, нашёл профиль Марины.
Её страница была праздничной, как витрина. Фотографии от тридцать первого декабря: она в том самом вечернем платье, Дима в смокинге, бокалы с шампанским в руках. Подпись: «Стартуем в Новый год с размахом! Всё только начинается!». Комментарии друзей: «Красавцы!», «Где это вы?».
Алексей пролистал ниже. Новые фотографии появились уже первого января. Марина и Дима за завтраком. Не в их кухне с знакомыми обоями, а на фоне какого-то панорамного окна, за которым виднелись заснеженные ели. На столе — не домашняя яичница, а ресторанная сервировка. Следующее фото: они же в снегу, в красивых дублёнках, смеются. Геометка. Не их родной город. А горнолыжный курорт в трёхстах километрах от него.
В ушах у Алексея зазвенела абсолютная тишина. Он приблизил лицо к монитору, вглядываясь в детали. Да, это они. Это сегодняшнее утро. Значит, вчерашний звонок, когда она говорила, что «ещё не доехала домой» и «отдыхает», был оттуда. Они сели в машину и укатили на курорт. Сразу после того, как сбросили ему детей.
Он щёлкнул на профиль Димы. Тот был менее публичным, но там тоже было одно фото: вечернее, с видом на освещённую трассу подъёмника и хэштегом #отпускнаясказка.
Алексей откинулся на спинку кресла. Всё внутри него замерло, а потом сжалось в тугой, раскалённый шар. Это был уже не просто эгоизм. Это был расчёт. Циничный, отточенный план. Они использовали его как живого, дышащего приложения к своей «отпускной сказке». Их не было дома. Их не было «у друзей». Они отдыхали. Веселились. Катались на лыжах и пили глинтвейн, пока он тут вытирал сопли, варил кашу и терял деньги.
Рука сама потянулась к телефону. Он открыл переписку с Мариной. Последнее сообщение — его вчерашний неотправленный запрос. Он сделал несколько скриншотов. Фото с геометкой. Фото с ресторанным завтраком. Прикрепил их к новому сообщению.
Он печатал медленно, выверяя каждое слово, выжигая им экран.
«Марина. Я вижу, что твой „отдых у друзей“ очень похож на горнолыжный курорт. Геометка подтверждает. Дети со мной уже третьи сутки. Ты не выходила на связь. Это больше не „помощь“. Это оставление детей без присмотра. У тебя есть ровно два часа, чтобы позвонить мне и объяснить, как ты собираешься решать эту ситуацию. Если через два часа я не услышу внятного плана по вашему немедленному возвращению, я буду решать проблему самостоятельно. И это будет не моральный разговор. Алексей».
Он перечитал. Его не трясло. Наоборот, появилась странная, леденящая собранность. Он нажал «отправить». Сообщение ушло.
Через пятнадцать секунд внизу экрана появилось: «Сообщение прочитано».
Алексей уставился на эти два слова. Он представил, как Марина, где-то там, на солнечном склоне или в уютном кафе, получает уведомление, открывает его. Что она почувствует? Испуг? Раздражение? Злость?
Прошло пять минут. Десять. Ответа не было.
Но статус «прочитано» было красноречивее любых слов. Она увидела. Проигнорировала. Она думала, что это блеф. Что он, как всегда, стерпит, смирится, проглотит обиду.
Он положил телефон на стол. Теперь он знал врага в лицо. И знал его намерения. Война была объявлена. Правда, одна сторона об этом даже не догадывалась. Пока.
Два часа, данные в ультиматуме, истекли. Ответа не последовало. Молчание было оглушительным. Алексей сидел на кухне, наблюдая, как Соня пытается накормить йогуртом капризничающего Тиму. Рука мальчика дернулась, и липкая розовая масса оказалась на полу, на новом полу, который Алексей мыл вчера вечером, пока дети наконец спали. Он не стал ругаться. Просто взял тряпку и молча вытер. В этой молчаливой покорности было что-то окончательное.
Он понял, что ждать больше нельзя. Вопрос «где они?» трансформировался в другой, более конкретный и горький: «А дома ли они вообще?». Мысль о том, что они могли уехать, бросив не только ему детей, но и свою квартиру, казалась невероятной. Но теперь он не был готов отметать даже самую чудовищную версию.
Перед выходом он позвонил матери. Нужна была хотя бы моральная поддержка, тыл.
— Алло, мам.
—Лёшенька, сынок! С Новым годом! — голос матери звучал тепло и немного шумно — в фоне слышались голоса, видимо, гости ещё не разъехались. — Как ты? Что-то ты тихий…
— Мам, у меня тут проблема с Мариной, — сразу перешёл к делу Алексей, стараясь говорить ровно.
— А что с Маринкой? — насторожилась мать.
— Она и Дима привезли мне детей вечером тридцать первого. Сказали — на час. И пропали. Уже третьи сутки. Я им звоню — они на курорт укатили, отдыхают. Дети тут.
На том конце повисла неловкая пауза. Не та пауза, которая полна сочувствия и возмущения, а другая — смущённая, уклончивая.
— Ой, Лёш… Может, они правда устали? Молодые, хотят отдохнуть немного. Ты же понимаешь, с детьми тяжело. Ты помоги, как старший брат.
Алексея будто облили ледяной водой. Всё его существо возмутилось.
— Мам, они не «устали»! Они спланировали это! Они соврали мне в лицо и сбежали в другой город! У меня работа, моя жизнь! Я не бесплатная няня на неопределённый срок!
— Не кричи, сынок. Ну, некрасиво получилось, согласна. Но семья — она на то и семья, чтобы помогать. Ты потерпи немного. Они вернутся, всё уладится. Не надо скандалить.
«Не надо скандалить». Эти слова прозвучали как приговор. Ему велели терпеть. Молчать. Смиряться. Потому что иначе он — скандалист, плохой брат, эгоист. Предательство ощутилось теперь с двух сторон.
— Ладно, мам, — глухо сказал он. — Я всё понял.
Он повесил трубку, не дослушав её увещеваний. Больше звонить было некому. Он остался один на один с этой нелепой войной.
Пришлось брать детей с собой. Одних в квартире оставить он не мог. Одевание в зимние комбинезоны, поиск второй варежки, уговоры Сони надеть шапку — всё это отняло ещё сорок минут и вымотало последние силы. Наконец, он вывел их на улицу, усадил в такси и назвал адрес сестры.
Дорогой дети притихли, уставшие от сборов. Алексей молча смотрел в окно. Он готовился к разным сценариям. К хамству, к оправданиям, к новым лживым обещаниям. Но был один сценарий, к которому он, как выяснилось, не готовил себя.
Они подъехали к знакомому пятиэтажному дому. Марина и Дима снимали квартиру на первом этаже. Алексей вывел детей, подошёл к нужной двери. Окна были темны, занавески плотно задёрнуты. Ни одного признака жизни.
Он нажал на звонок. Длинно, настойчиво. Звонок громко урчал внутри. Никто не подходил к двери. Он позвонил ещё раз. Затем постучал — сначала ладонью, потом, разозлившись, кулаком. Звонкая тишина в ответ была красноречивее криков.
— Мамы нет? — тихо спросила Соня, сжимая его руку.
—Похоже, что нет, — сквозь зубы ответил Алексей.
Он достал телефон, начал названивать Марине и Диме по очереди. Телефоны были снова выключены или в зоне «недоступно». Он стоял у чужой двери, с двумя уставшими детьми на холодном подъездном ветру, и чувствовал себя абсолютным идиотом. Его план — приехать, предъявить претензии, заставить забрать детей — рассыпался в прах. Потому что некому было предъявлять.
Тут из соседней квартиры вышла пожилая женщина с сумкой-тележкой. Она посмотрела на них с любопытством.
—Вы к Марине Николаевне?
—Да, — быстро сказал Алексей, ловя возможность. — А они… давно уехали? Не видели?
Соседка покачала головой, выражая немое сочувствие.
—Да в самый канун, вечером. Так сумками и зарядили. Я как раз мусор выносила. Спросила, надолго ли. Муж её, что ли, крикнул: «На десять деньков, в отпуск!». А дети-то… с вами, получается?
Её взгляд скользнул по детям, и в её глазах Алексей прочитал то самое понимание, которого ему так не хватало от собственной матери. Понимание всей мерзости происходящего.
— Спасибо, — хрипло пробормотал он.
—Не за что, милок. — Женщина вздохнула. — Дело-то житейское, но нехорошее. Не впервой, скажу я. То к кому-то детей пристроят, то сами куда-нибудь. Беспокойные они.
Она кивнула и пошла к выходу, оставив Алексея с новой, ужасающей информацией. «Не впервой». Значит, это система. А он — просто очередное удобное звено. «На десять деньков». Значит, они и не думали возвращаться «к вечеру». Они планировали полноценный отпуск. А он с его «часом» и «деньком» был лишь наивной разменной монетой в их планах.
Он посмотрел на детей. Соня, похоже, поняла часть разговора, потому что её лицо стало маленьким и несчастным. Тима просто ёрзал, устав стоять.
Всё. Точка. Никаких иллюзий. Никаких оправданий. Перед ним был факт: его родная сестра и её муж бросили своих детей, соврали ему и укатили отдыхать на десять дней. Его бросили на произвол судьбы вместе с двумя малышами, о которых он не знал, как заботиться дольше пары часов.
Холод, который сковал его теперь, был не от зимнего ветра. Он шёл изнутри. Это был холод абсолютной ясности и такого же абсолютного одиночества. Родственники предали. Родители отказались понять. Он остался один на поле боя, где его противники даже не считали нужным появляться.
Он взял детей за руки.
—Поедем домой, — тихо сказал он.
Обратная дорога в такси прошла в полной тишине. Соня прижалась к нему и закрыла глаза. Алексей смотрел в окно на мелькающие улицы, но не видел их. В его голове, очищенной от последних сомнений, выстраивался новый, жёсткий план. Если они играют по своим правилам, то теперь он будет играть по своим. И в его правилах не будет места семейной сентиментальности. Только холодный расчёт и буква закона.
Он вернулся домой с ощущением, что мир сузился до размеров этой квартиры, наполненной чужим детским смехом, запахом печенья и влажных вещей, сушащихся на батарее. Теперь, когда сомнения исчезли, на их место пришла холодная, методичная ярость. Но одной ярости было мало. Нужен был план. Чёткий, как алгоритм в коде, и неотвратимый, как падение сервера при перегрузке.
Устроив детей перед телевизором с новой порцией мультиков, Алексей закрылся в спальне. Он понимал, что следующий шаг — выход в правовое поле. Его собственных угроз, как показала практика, было недостаточно. Нужен был весомый аргумент. И он начал искать в сети юристов, специализирующихся на семейном праве. Новогодние каникулы усложняли задачу, но он нашёл контакты юридической фирмы, обещавшей «экстренные консультации» без выходных.
На следующее утро, третьего января, ему пришлось решать вопрос с детьми. Мысль снова тащить их с собой в неизвестность была невыносима. Воспоминание о вчерашнем визите к пустой квартире сестры всё ещё горело внутри. С трудом, через знакомых знакомых, он нашёл телефон женщины, которая подрабатывала сиделкой. Договорился на три часа за сумму, которая заставила его поморщиться. Но это были расходы, которые он мысленно уже вписывал в общий счёт, предъявляемый Марине.
Пока сиделка — тихая женщина лет пятидесяти по имени Галина Ивановна — осваивалась на кухне, разогревая кашу, Алексей быстро оделся. Он чувствовал себя странно: выход «в свет» после дней домашнего заточения, деловая одежда, галстук. Это был ритуал, возвращающий ему ощущение контроля.
Кабинет юриста находился в центре города, в современном бизнес-центре, пустынном в праздничные дни. Секретарь провела его в небольшой, строгий кабинет. Юрист, как и было оговорено по телефону, оказалась женщиной. Елена Викторовна. Лет сорока пяти, собранные волосы, строгий костюм, взгляд умный, оценивающий и лишённый сантиментов. Именно такой специалист ему и был нужен.
— Садитесь, Алексей, — сказала она, указывая на кресло. — Расскажите, с какой ситуацией столкнулись. Подробно, со всеми деталями и хронологией.
И он рассказал. Всё, с самого начала. От звонка 31 декабря до вчерашнего визита к пустой квартире и разговора с соседкой. Говорил ровно, почти монотонно, стараясь не сбиваться на эмоции. Показывал распечатанные скриншоты со страниц Марины и Димы с геометкой, переписку в мессенджере, где его сообщения оставались без ответа. Рассказал про звонок матери и её реакцию.
Елена Викторовна слушала молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.
—Дети — ваши родные племянник и племянница?
—Да.
—Состояние их здоровья? Жалобы были?
—Сопли, капризы, но в целом вроде здоровы. Я не врач.
—Вы сообщали родителям, что готовы обратиться в полицию?
—Да, в переписке. Они проигнорировали.
—У вас есть их точные адреса, данные паспортов?
—Адрес знаю. Паспортные данные… нет.
Она кивнула, откинулась в кресле, сложив руки на столе.
—Хорошо. Ситуация, к сожалению, типовая. И, должен вас предупредить, опасная. Вы сейчас, по сути, выполняете функции временного опекуна, не имея на то никаких полномочий и, что важнее, желания. Родители же совершили ряд нарушений.
Она говорила чётко, спокойно, как хирург, констатирующий диагноз.
—Во-первых, они оставили малолетних детей (дошкольного возраста!) с вами, не убедившись в вашем согласии на длительный период и вашей возможности обеспечить должный уход. Во-вторых, они скрыли свои реальные планы и местонахождение, лишив вас и детей возможности экстренной связи. В-третьих, они не обеспечили детей необходимыми вещами, лекарствами, не предоставили информацию о состоянии здоровья, что видно из вашего рассказа. Это, Алексей, подпадает под статью 125 Уголовного кодекса. Оставление в опасности.
Эти слова прозвучали как гром. «Уголовный кодекс». Он теоретически к этому готовился, но услышать это от профессионала было иначе. В груди ёкнуло.
—То есть… их можно посадить?
—Теоретически — да. Максимальное наказание по этой статье — до года лишения свободы. Но на практике, при первом инциденте, если дети не пострадали, скорее всего, будет штраф или исправительные работы. И, что важнее для вас, — ограничение в родительских правах. Суд обяжет их к определённому поведению под угрозой лишения прав.
Алексей молчал, переваривая. Картина рисовалась чудовищная: он, подавший заявление на собственную сестру. Суд. Лишение прав. Дети в детдоме? Нет, этого он не хотел. В нём боролись обида, злость и остатки родственного чувства.
— Я не хочу их сажать, — тихо сказал он. — Я не хочу оставлять детей без родителей. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы они вернулись, забрали детей и чтобы это никогда не повторилось.
Елена Викторовна смотрела на него с лёгким, едва уловимым сочувствием.
—Понимаю. Но ваши устные угрозы они игнорируют. Значит, нужно показать серьёзность намерений. Я советую начать с официального, грамотно составленного письменного предупреждения. Не сообщение в мессенджере, а заказное письмо с уведомлением о вручении или официальная телеграмма. В нём нужно изложить все факты, указать на нарушение статей Семейного кодекса об обязанностях родителей и Уголовного кодекса, и поставить чёткий ультиматум: возврат в оговорённый срок, полная компенсация ваших расходов и подписание расписки о недопустимости подобных действий в будущем. В противном случае — заявление в полицию и органы опеки.
Она сделала паузу, дав ему осмыслить.
—Это не шантаж, Алексей. Это предупреждение о правовых последствиях. Часто одного такого документа, составленного юридически грамотно, бывает достаточно, чтобы образумить. Они поймут, что вы не просто обидевшийся брат, а человек, готовый довести дело до конца. И что у их «отпуска» может быть очень конкретная и неприятная цена.
— А если… если это не сработает? — спросил он.
—Тогда вам придётся делать выбор. Или продолжать в том же духе, взяв на себя роль няни на неопределённый срок, либо действовать. Я должна вас предупредить: если с детьми что-то случится, пока они под вашей, формально не оформленной, опекой — вопросы будут и к вам. Вы берёте на себя огромную ответственность, которую на вас никто не возлагал. Я видела случаи, когда такие «безобидные» подкидывания детей заканчивались трагедией: ребёнок заболевал, получал травму… А где родители? Неизвестно. И виноватым оставался тот, кто рядом.
Её слова были как удар хлыста. Он не думал об этом. Он думал только о своём дискомфорте, своей обиде. А тут — реальная опасность. Что, если у Тимушки поднимется температура? Если Соня, не дай бог, упадёт? Он не знает, куда звонить, какие у них аллергии, что делать!
Страх, холодный и рациональный, наконец перевесил сомнения. Он больше не мог позволить им играть в эту игру своей жизнью и здоровьем детей.
—Хорошо, — твёрдо сказал Алексей. — Составляйте это предупреждение. Я отправлю его сегодня. Что мне нужно предоставить?
Они проговорили ещё полчаса. Елена Викторовна взяла его данные, данные Марины и Димы, которые он смог предоставить, уточнила суммы расходов. Она объяснила, как лучше сформулировать требования, чтобы они выглядели законно и неоспоримо.
Выходя из кабинета, Алексей чувствовал не облегчение, а тяжесть. Он взял в руки оружие. Официальное, зарегистрированное, смертоносное для семейных отношений. Теперь ему предстояло сделать выбор: стрелять или просто целиться. Но отступать было некуда. Путь назад, в мир безвольных надежд и бесконечного терпения, был для него окончательно закрыт.
Юрист, Елена Викторовна, работала быстро. Уже к вечеру того же дня на электронную почту Алексея пришло письмо с вложением. Документ, который он открыл, не имел ничего общего с его эмоциональными сообщениями в мессенджере. Это была холодная, отточенная конструкция из фактов, статей и требований.
Он распечатал его на принтере. Две страницы. Каждая строчка дышала безличной официальной силой. Там было всё: хронология событий с указанием дат и времени, ссылки на скриншоты из соцсетей, упоминание разговора с соседкой. Сухим языком перечислялись нарушения: статья 63 Семейного кодекса РФ (права и обязанности родителей), статья 65 (осуществление родительских прав), и, как тяжёлая артиллерия, — упоминание статьи 125 УК РФ (оставление в опасности). Далее шёл подробный, поминутный расчёт его расходов: потеря в заработке за вынужденные отгулы, затраты на продукты, одежду, услуги сиделки, даже коммунальные платежи за эти дни — всё по чекам и квитанциям, которые он собирал с педантичной злобой.
В конце, отдельным пунктом, было требование: 1) Немедленно, в течение 24 часов с момента получения документа, выйти на связь по указанному номеру. 2) Вернуться в место постоянного проживания и забрать детей в течение 48 часов. 3) Полностью компенсировать указанные расходы. 4) Дать письменные, заверенные нотариально обязательства о недопустимости подобных действий впредь.
И заключительная фраза: «В случае невыполнения вышеуказанных требований, мы будем вынуждены обратиться в органы внутренних дел и органы опеки и попечительства с заявлением о факте оставления несовершеннолетних детей в опасности, со всеми вытекающими правовыми последствиями для вас».
Алексей перечитал документ три раза. Каждый раз, когда он доходил до слов «органы внутренних дел», его слегка подташнивало. Это был по-настоящему тяжелый шаг. Он подписал бумагу, поставил число. Его подпись выглядела крошечной и хрупкой под грозными абзацами юридического текста.
На следующий день, четвёртого января, он отправился на почту. Конверт с отметкой «заказное с уведомлением о вручении» был непривычно тяжёл в руке. Он опустил его в ящик, и лёгкий щелчок захлопнувшейся металлической дверцы прозвучал для него громоподобно. Пути назад не было. Теперь нужно было ждать.
Ожидание длилось недолго. Уведомление о вручении пришло на его телефон в виде СМС уже вечером того же дня. Конверт получил кто-то из них. Адрес был указан верно. Алексей сидел на кухне, пил чай и наблюдал, как Соня рисует фломастерами на обратной стороне его старой распечатки. Телефон лежал перед ним на столе, как взведённая граната.
Он сработал ровно через семнадцать минут после уведомления о вручении.
Экран засветился, завибрировал, заиграла агрессивная мелодия. «Сестра Марина». Алексей сделал глубокий вдох, взял трубку и нажал кнопку записи разговора, которую ему посоветовала активировать юрист.
Он не успел сказать «алло». В трубку ударил такой поток визгливой, истеричной брани, что он инстинктивно отстранил телефон от уха.
— …Ты совсем охренел?! Что это за бумажки ты тут присылаешь?! Уголовный кодекс?! Оставление в опасности?! Да ты хоть понимаешь, что пишешь?! Это я, твоя сестра! Мы тебе детей доверили, а ты нам угрозы шлёшь?! Да как ты смеешь!
Голос Марины был на грани срыва, в нём смешались ярость, паника и неподдельное изумление. Видимо, она ожидала всего что угодно: новых жалоб, просьб, упрёков, но не этого — официального документа с печатями и ссылками на законы.
— Я послал не угрозы, Марина, — тихо, но очень чётко проговорил Алексей, перекрывая её поток. — Я отправил юридическое предупреждение о последствиях ваших действий. Всё, что в нём указано, — правда. Вы бросили детей. Вы солгали. Вы скрываетесь.
— Мы не скрываемся! Мы отдыхаем! — завопила она. — И не «бросили»! Мы оставили их с родным дядей! С семьёй! А ты вместо благодарности…
— Благодарности? — голос Алексея окреп, в нём зазвучали стальные нотки, которых не было раньше. — За что? За то, что вы обманули меня? За то, что заставили отпрашиваться с работы, тратить деньги, жить не своей жизнью? Вы не оставили, вы подбросили. Как ненужную вещь. И уехали в отпуск. На десять дней, как сказала ваша соседка.
На том конце на секунду воцарилась тишина. Видимо, упоминание соседки и точного срока её ошарашило.
—Ты… ты ещё и следишь за нами? — выдавила она уже другим, более злым и приглушённым тоном.
В этот момент в разговор вступил Дима. Он выхватил, судя по звукам, телефон у Марины. Его низкий, хриплый от злости голос заполнил эфир.
—Слушай сюда, Лёха. Хватит кошмарить мою жену своими бумажками. Ты думаешь, мы тебя испугались? Ты думаешь, ты тут самый умный с своим Уголовным кодексом? Мы тебя, мажора одинокого, сейчас так опустим…
— Дима, — холодно прервал его Алексей. — Запоминай. Во-первых, это не просто бумажка. Это официальный документ, копия которого уже лежит у моего юриста. Во-вторых, если ты думаешь, что угрозы в мой адрес улучшат ваше положение, то ты глубоко ошибаетесь. Я уже всё записываю. Это для дела.
Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.
—У вас есть ровно сорок восемь часов с момента получения письма, чтобы вернуться, забрать детей и решить финансовый вопрос. Или завтра утром, в девять ноль-ноль, заявление с приложенными скриншотами вашего отпуска, копией этого письма и расшифровкой вот этого нашего милого разговора уйдёт в полицию и в опеку. Выбор за вами.
На том конце послышалось тяжёлое, свистящее дыхание. Дима что-то пробормотал Марине, явно не для микрофона: «Да заткнись ты…». Потом он снова говорил в трубку, но его тон уже не был таким уверенным. В нём появилась сдавленная злоба и недоумение.
—Ты… ты серьёзно? Родную сестру под суд?
— Вы сами поставили себя вне семьи, — без тени сожаления сказал Алексей. — Семья так не поступает. Сорок восемь часов. Последний отсчёт начался. Больше я на звонки отвечать не буду. Жду вас дома послезавтра к полудню. Со всеми деньгами.
И он положил трубку. Рука не дрожала. В груди была пустота и странное, леденящее спокойствие. Он посмотрел на экран телефона. Запись сохранена.
С кухни донёсся смех. Тима что-то показывал сестре, и она смеялась. Они ничего не знали о войне, которая только что перешла в открытую фазу. Они были тихими, мирными островами в самом центре шторма.
Алексей вышел из комнаты. Он подошёл к детям, сел на пол рядом с ними.
—Что рисуем? — спросил он у Сони, и его голос прозвучал почти нормально.
—Домик, — сказала она. — Большой-большой домик. Для всех.
Он кивнул, глядя на кривые линии фломастера. Его собственный дом, его тихая крепость, была разрушена. Теперь ему предстояло отстроить новые границы. Из обломков доверия и осколков родственных чувств. И он был готов использовать для этого любой инструмент. Даже самый безжалостный.
Сорок восемь часов истекли ровно в полдень шестого января. Алексей встретил этот момент в полной готовности. Дети были одеты в ту же одежду, в которой приехали. Их нехитрые вещицы, купленные за эти дни, лежали в пластиковом пакете у двери. Сам он был одет в строгий костюм, а в портфеле, рядом с ноутбуком, лежали два конверта: один — с заявлением в полицию, второй — в органы опеки. Копии скриншотов, финансовый отчёт, распечатка диалога с юристом и расшифровка того самого гневного звонка — всё было на месте.
Он больше не смотрел на телефон. Не ждал. Он действовал по плану, как автомат. Если к двенадцати ноль-ноль их не будет, он сажает детей в такси и едет прямиком в отделение. Всё.
Десять минут первого. В квартире стояла гробовая тишина. Дети, чувствуя напряжённую атмосфиру, притихли. Соня обнимала своего плюшевого зайца, Тимушка сосредоточенно ковырял пальцем в замке молнии на куртке.
И тут раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Не в домофон — прямо в дверь. Тот самый, наглый, знакомый стук.
Сердце Алексея ёкнуло, но не от страха, а от адреналина. Пришли. Он медленно подошёл, посмотрел в глазок. На площадке стояли они. Марина — бледная, с огромными тёмными кругами под глазами, в помятой куртке поверх того самого вечернего платья. Дима — мрачный, насупленный, с недельной щетиной. За их спинами маячили два огромных дорожных чемодана, облепленных авиационными бирками. Они действительно рванули прямиком из аэропорта.
Алексей открыл дверь. Он не сказал ни слова, просто отступил, давая им войти.
Первой ворвалась Марина. Она пронеслась мимо него, как ураган, и упала на колени перед детьми, обнимая их, прижимая к себе, забрызгивая их лица слезами.
—Солнышки мои! Родные! Мама приехала!
Дети отреагировали не сразу. Соня смотрела на неё большими, недоверчивыми глазами, а Тимушка и вовсе отстранился, спрятав лицо в плече сестры. Эта картина была красноречивее любых слов. Даже маленькие дети чувствовали фальшь и брошенность.
Дима остался стоять в прихожей, тяжело дыша и с ненавистью глядя на Алексея.
—Ну, ты доволен, полковник? — прошипел он. — Разрушил весь отпуск. Испортил всё.
— Я ничего не разрушал, — холодно ответил Алексей. — Вы сами его испортили, когда решили, что можно безнаказанно слить своих детей, как отработанный материал. Где деньги?
Дима яростно швырнул на пол у своих ног дорожную сумку, расстегнул её и вытащил пачку купюр.
—Держи свои кровные, скряга. Всё по твоему счёту. Каждую копейку.
Алексей не наклонился. Он кивнул на стол в гостиной.
—Положите туда. И сядьте. Нужно подписать бумаги.
Пока Дима со злым блеском в глазах пересчитывал и клал деньги на стол, Марина поднялась с пола. Слезы на её лице мгновенно высохли, сменившись ледяной, оскорблённой яростью. Она подошла вплотную к брату.
—Ты счастлив? Ты добился своего? Мы примчались, как угорелые, чуть не разбились! Из-за твоих бумажек! Ты думаешь, ты такой умный? Ты просто мстительный, жалкий человек, у которого нет своей семьи и который завидует чужой!
Алексей выслушал это, не моргнув глазом. Её слова уже не могли его ранить. Они были пусты, как шелуха.
—Я не завидую, Марина. Я защищался. От вас. От вашего наглого, потребительского отношения. Вы думали, я вечный должник за то, что вы «носили меня на руках» в детстве? Моя жизнь — не ваша вечная расплата. Теперь мы квиты.
— Никогда мы не будем квиты! — выкрикнула она, и в её голосе снова прорвалась истерика. — Ты предатель! Ты сдал родную кровь полиции! Да мы тебя теперь в глаза видеть не хотим!
— Это взаимно, — тихо сказал Алексей. Он подошёл к столу, взял ещё один документ, подготовленный по шаблону юриста. Это было соглашение, где они обязывались никогда более не оставлять детей с ним без обоюдного, заблаговременного согласия, оформленного в письменной форме. И расписка о получении денежной компенсации в полном объёме. — Подписывайте. И можете уходить.
Дима, хмурясь, пробежал глазами текст. Он что-то буркнул, но подписал. Марина сначала отказалась, но после свирепого взгляда мужа, с дрожащей рукой, вывела на бумаге каракули. Всё было кончено за пять минут.
Они стали собирать детей. Процесс был тягостным и молчаливым. Соня плакала, не желая уходить. Тима капризничал. Наконец, взяв чемоданы и взмокших, хныкающих детей, они двинулись к выходу.
Марина на пороге обернулась. В её взгляде не осталось ни злобы, ни слёз. Только пустота и какая-то странная, старческая обида.
—Ну вот, — сказала она глухо. — Ты один. Поздравляю. Теперь у тебя есть твоя драгоценная тишина. И мысль о том, как ты поступил с родными. Кто тебе поможет, Алексей, когда станешь старым и немощным? Кто придёт?
Он смотрел ей прямо в глаза. И нашёл, что ответить. Слова пришли сами, тихие и окончательные.
—Лучше один, — сказал он очень чётко, чтобы она точно расслышала, — чем в такой компании.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Наступила та самая тишина, которой он так жаждал с тридцать первого декабря.
Он стоял посреди прихожей, слушая, как затихают их шаги в лифте, потом на улице. Потом — тишина. Настоящая. Он обошёл квартиру. Пустой диван. Чистый пол. Выключенный телевизор. На столе лежала пачка денег и листки с подписями. Победа. Полная и безоговорочная.
Он подошёл к окну. Увидел, как внизу они грузят чемоданы и детей в машину. Машина тронулась, сверкнула фарами на повороте и исчезла.
Алексей медленно вернулся в гостиную. Сел на тот самый диван, где ещё вчера спали дети. Тишина обволакивала его, густая, физически ощутимая. Он ждал, что нахлынет облегчение. Ликование. Но ничего не нахлынуло.
Вместо этого пришло другое чувство. Огромная, всепоглощающая усталость. И пустота. Да, он отстоял свои границы. Он заставил их считаться с собой. Он выиграл эту дурацкую, унизительную войну. Но поле боя после победы оказалось выжженным и безжизненным. Родственников больше не было. Доверия — тоже. Остался только он, его квартира и гулкая, дорого доставшаяся тишина.
Он взял со стола пачку денег. Они пахли чужим потом, злостью, дальними перелётами. Он убрал их в ящик. Потом собрал со стола все документы, все распечатки, все следы этой истории и унёс в кабинет, чтобы спрятать подальше.
Вернувшись, он сел на пол, прислонившись к дивану, на том самом месте, где сидел ночью первого января. Тогда он чувствовал себя в ловушке. Сейчас он был свободен. Но почему-то эта свобода была такой безрадостной и такой одинокой.
За окном снова стемнело. Зажглись огни. Чья-то семья в доме напротив села ужинать за большим столом. Он видел силуэты, движение. Он отвернулся.
Тишина в квартире больше не была предметом роскоши. Она была констатацией факта. Факта его победы. И факта его поражения в чём-то другом, более важном и невосполнимом. Он прислушался к ней. Она звенела в ушах, как после очень громкого звука. Глухой, бесповоротный звон одиночества.