29 января 1857 года в парижском Дворце правосудия было необыкновенно людно, и не потому, что там рассматривалось какое-нибудь громкое злодеяние или финансовая афера, а потому, дорогой читатель, что на скамье подсудимых оказался роман.
Да-да, всё так и было: судили бумажную книгу в переплете. Она оказалась перед законом наравне с автором, тридцатипятилетним руанцем Гюставом Флобером. Он потратил пять лет, описывая несчастную женщину, искавшую счастья на стороне.
История эта началась годом ранее...
Журнал «Ревю де Пари» публиковал роман "Госпожа Бовари" частями, и, как позже с горечью иронизировал Флобер в письмах к брату, светские львицы буквально выхватывали свежие номера из рук друг друга. Они искали там скабрезности и пикантные сцены, но, к своему разочарованию, находили лишь суровую прозу жизни.
Однако у прокуратуры Второй империи был свой взгляд на литературу. Эрнест Пинар, тогда еще лишь помощник прокурора, но уже мечтавший о кресле министра (которое он позже и займет), увидел в тексте отличный шанс для карьеры.
Сидя в Шестой палате исправительного суда, он скрупулезно готовил речь, которая должна была уничтожить и автора, и издателей. Он хотел высказаться про оскорбление религии и нравственности.
— Эта книга носит имя «Госпожа Бовари», но истинное ее название звучит как «История падения одной провинциалки», распинался Пинар в своей обвинительной речи.
Что же так возмутило помощника прокурора в романе о скучающей жене сельского врача, которая запуталась в чувствах и долгах, придя к печальному концу? Ведь, казалось бы, порок наказан, чего еще желать блюстителю нравов?
А вот чего...
Пинар выделил в романе четыре «преступные» сцены, которыми стали влюбленность Эммы в помещика, моменты религиозного экстаза между свиданиями (это особенно задело прокурора), поездку в закрытом экипаже и сцену ухода героини из жизни.
— Лишь одно лицо остается правым, царит и господствует надо всем: это Эмма Бовари! — негодовал обвинитель.
Флобер совершил нечто неслыханное для своего времени, он изобразил грешницу так, что читатель ей сочувствовал, а обманутый муж и прочие «добропорядочные» обыватели выглядели жалко.
Симпатии публики оказывались на стороне порока.
Самым возмутительным для обвинения стало то, что трагический финал Эммы не выглядел как кара свыше. Это не было назидательным наказанием грешницы, а скорее, закономерным и страшным итогом ее собственных заблуждений, шагом, на который она пошла сама, повинуясь отчаянию, а не высшей справедливости.
«Грязь супружеской жизни и разочарования любви запретной», — цитировал Пинар, возмущаясь, что автор приписывает законному браку свойства, присущие греху.
Адвокат Мари-Антуан-Жюль Сенар, старый друг семьи Флоберов, выступал четыре часа.
Защитник пошел неожиданным путем. Он стал цитировать признанных столпов французской литературы, у которых отдельные эпизоды звучали куда более двусмысленно.
— Мы буквально раздавили его цитатами! — торжествовал Флобер в письме, описывая, как прокурор ерзал на месте, не находя аргументов.
Зал ликовал, и писатель воспрянул духом.
7 февраля суд вынес оправдательный вердикт.
Но это была победа с привкусом горечи. Сняв обвинения с Флобера за отсутствием злого умысла, судьи умудрились осудить сам его метод.
В витиеватом тексте приговора говорилось, что подобный «реализм» отрицает красоту и добро, нанося тем самым удар по общественной морали. Писателя освободили, но его стиль признали вредным.
Скандальный процесс сделал то, чего не смогла бы сделать никакая реклама, через несколько дней о «Госпоже Бовари» заговорила вся Европа.
Роман раскупался мгновенно.
Пинар, впрочем, не успокоился и вскоре обрушился на «Цветы зла» Бодлера. На том процессе он проговорился, что обвинять книги - дело рискованное, ведь скандал лишь играет автору на руку.
С Флобером именно так и случилось, но цена успеха оказалась непомерной.
Судебная тяжба выжала из него все соки.
«Я раздавлен и телом, и душой, — признавался он друзьям. — Нет сил даже держать перо». Спустя полтора века
Столкновение с государственной машиной навсегда отбило у него охоту быть откровенным с публикой. Он понял, как яростно система ненавидит правдивое искусство.
На одной из карикатур того времени Флобер изображен в фартуке анатома. Карикатуристы оказались проницательнее судей, потому что они поняли, что автор описывал персонажей с хладнокровием врача, не подсказывая читателю, кого любить, а кого ненавидеть.
«Госпожа Бовари - это я!» — фраза, приписываемая Флоберу.
И хотя специалисты спорят о её подлинности, в ней есть правда. Описывая мучительную кончину Эммы, писатель настолько вжился в роль, что сам физически ощутил симптомы тяжелого недомогания, словно разделил участь своей героини.
Прокурор Пинар был по-своему гениален. Он первым понял, что самое страшное в книге не сюжет, а авторская позиция. Вернее, её отсутствие. Флобер не читал моралей, он просто показывал жизнь.
Спустя полтора века роман входит в топы величайших книг человечества, уступая в рейтингах разве что толстовской «Анне Карениной».
А за образом Эммы стояла реальная трагедия Дельфины Деламар.
Флобер хорошо знал семью этого сельского врача и с точностью воспроизвел их историю. Скука, долги, сердечные неудачи и, как итог, преждевременная и страшная гибель молодой женщины.
Теперь на могильной плите Дельфины народная молва незримо дописала второе имя — Мадам Бовари.