🥰🙃😋☺️😀
😍😃🙃😌☺️🤣
#клинические_заметки
Сегодня в кабинете — молодая женщина. Умная, собранная, с лёгкой улыбкой, которая не освещает глаза. Говорит о работе, о кризисе смыслов. А потом, будто невзначай, пальцы касаются мочки уха, и голос становится на полтона тише.
«Я всю жизнь их стеснялась. Эти уши».
История, на первый взгляд, простая. Почти банальная. Детский комплекс. Обострился, когда парень глупо посмеялся над ней в юности. Но в психоанализе банальностей не бывает. Каждая «мелочь» — это вход . И если клиент приносит её тебе в руки, значит, за ней — пространство, в которое он сам боится войти.
Она говорит: «У моего отца такие же были. Торчащие. И я его… презирала. Он был алкоголик».
Тишина в кабинете становится вязкой, физической. Вот оно.
Точка сборки.
Её стыд за уши — не про эстетику. Это — телесное воплощение внутреннего разрыва. Ненависть к отцу, смешанная с неизбежным, биологическим сходством. Желание отречься — и невозможность это сделать. Тело становится полем битвы, где разыгрывается неразрешённый конфликт лояльности.
Она презирала его слабость, его зависимость, тот хаос, что он приносил в дом. А теперь носит на самом видном месте — по бокам лица, как вывеску — знак этой связи. Генетическую метку. Стыд за уши — это стыд за саму эту связь. За то, что часть ненавидимого — внутри и снаружи. За то, что не может быть чистой от него. Это попытка сказать: «Смотрите, я стесняюсь этого! Значит, я — не он». Но тело — свидетель родства. И самообман налицо - на лице, даже.
А потом произошел случай с тем парнем. С возгласом «ой, у тебя уши торчат». Он сделал то, что больнее всего: вывел внутренний стыд наружу, придав ему социальные доказательства. Он не просто высмеял часть тела. Он подтвердил её худший, бессознательный страх: «Это видно. Это смешно. Ты — из этой истории».
Её уши перестали быть просто ушами. Они стали органом стыда. Антеннами, которые ловят не звуки мира, а возможные насмешки. Они «торчат» — то есть, навязчиво заявляют о том, что хотелось бы скрыть. В них поселился голос отца — не реальный, а символический: голос её собственного непринятия.
Мы начинаем медленную работу по разъединению сросшихся смыслов.
№1: Отделить уши от отца.
— Что именно вы презирали в нём? Его слабость? Или, может быть, свою собственную беспомощность перед ней?
— А что в этих ушах — ваше? Только ваше? Может, они слышат то, чего он никогда не слышал? Чувствуют лёгкий ветер там, где он чувствовал только тяжёлый запах перегара?
№2: Вернуть ушам их биологическую функцию.
Они — чтобы слышать. Что вы через них слышите сейчас? Возможно, только эхо того старого смеха и внутренний критик, который его повторяет. А что могли бы захотеть услышать? Тишину? Комплимент? Свой собственный голос, без стыда?
№3: Перевести стыд в ярость.
Потому что стыд — это часто ярость, развёрнутая против себя. Ярость на отца за то, что он не был тем, кем должен был быть. И ярость на себя — за то, что всё ещё ждёшь от него чего-то, за то, что носишь его черты. Этой ярости нужно дать право на существование. Не в отце, а здесь, в кабинете. Чтобы она перестала отравлять тело.
Сессия заканчивается. Она снова касается уха, но уже будто с вопросом, а не с осуждением.
Возможно, эти «торчащие уши» — не дефект, а задача. Задача на сепарацию. На то, чтобы собрать свою идентичность не из обломков стыда и отторжения, а из признания всей сложности своей истории. «Да, он был таким. И да, я — его дочь. Но я — не он. И мои уши — не его уши. Они — мои. И они слушают мой мир».
Война с частью своего тела — это всегда война с частью своей истории. А прекращение этой войны начинается не с любви, а с простого, мужественного вопроса:
«О чём ты, собственно, пытаешься мне рассказать?»
Сегодня мы этот вопрос задали. Это только начало. И это работа не на одну встречу.
Следующая сессия — во вторник.
P.S. Тело не врёт. Оно молча носит на себе или в себе все наши неразрешённые внутренние конфликты. Иногда — в виде боли в спине. Иногда — в виде «неправильных» ушей. Наша работа — не заставить спину не болеть, а услышать, о чём «кричит» тело. И эта работа не быстрая…
