Майонез. Он хлюпал в тазу так мерзко, ритмично и вязко, будто я совершала затяжное ритуальное убийство овощного беспредела в особо крупных размерах. За окном в это время выла февральская по духу метель, хотя на календаре значилось тридцать-1. декабря. Московские дворы превращались в один сплошной, непроходимый, серый сугроб, поглощающий огни припаркованных кредитных иномарок. Убью. Всех убью. Сначала морковь, потом картофель, потом человечество.
Дверной звонок не просто прозвучал — он ворвался в квартиру наглым, затяжным, вибрирующим воем. От этого звука нож соскользнул, едва не лишив меня указательного пальца. Я замерла, глядя на каплю красного на бледной кожице огурца. Глянула на часы: семь вечера. Время, когда приличные люди уже либо в глубокой алкогольной коме перед телевизором, либо застегивают молнии на платьях, задыхаясь от собственной нарядности.
Я открыла.
На пороге, заслоняя собой свет облезлой лампочки в подъезде, стояла тетя Люся из Сызрани. Она была облачена в необъятный пуховик цвета бешеной фуксии, который пах сырым пухом и вокзальными беляшами. За ней, как побитая молью тень, маячил дядя Витя с гигантским баулом, перевязанным грязной бечевкой, и их младшенький, Игорек, который уже успел вытереть сопливый нос об мой свежевыкрашенный дверной косяк.
— Сюрприз! — Люся заголосила так, что в ушах зазвенело. Она, не дожидаясь приглашения, начала втискиваться в узкую прихожую, обдавая меня густым запахом плацкарта, несвежих носков и дешевых духов с ароматом «ландыш-убийца». — Верочка, радость-то какая! А мы решили: чего дома киснуть, поедем к племяннице, Москва-то вон она, под боком!
— Каким боком, Люся? — я оперлась плечом о стену, чувствуя, как внутри закипает что-то потяжелее праздничного настроения. — Вы же звонили в октябре, я ясно, русским языком, по буквам сказала: улетаю. В Турцию. В Занзибар. В Нарнию. Подальше от всех вас.
— Да ладно тебе, не улетела же, — дядя Витя хмыкнул, уже стягивая ботинки и беспардонно выставляя свои дырявые носки прямо на мой чистый светлый коврик. — Оливье-то много нарубила? Мы с утра не ели, всё на билетах экономили. Дорого нынче в столицу-то заглядывать.
Экономили они. За мой счет.
Я смотрела, как эта стихийная катастрофа обживает моё пространство. Куртки полетели прямо на пол, потому что «вешалка у тебя больно хлипкая», Игорек полез липкими пальцами в вазочку с дорогим бельгийским шоколадом, а тетя Люся уже хозяйски, по-бабьи, заглядывала в кастрюлю на плите, приподнимая крышку и принюхиваясь к моему вечеру. Никакого «здравствуй», никакой неловкости. Просто три центнера беспардонности, рухнувшие на мою голову в самый неподходящий момент года.
— Где тут у тебя белье постельное? Мы в большой комнате ляжем, на кровати, ты-то на диванчике на кухне перебьешься, молодая еще, кости не казенные! — Люся обернулась, вытирая жирные руки прямо о свой шерстяной свитер, и бесцеремонно отодвинула мой рабочий ноутбук на край стола, едва не смахнув его на пол.
Внутри меня что-то щелкнуло. Тихий, сухой звук, как ломается старая, высушенная морозом ветка под тяжестью мокрого снега. Это был звук лопнувшего терпения, которое я так бережно копила весь год.
— В большой комнате ляжет мой покой, — я медленно подошла к столу, осторожно забрала ноутбук и закрыла крышку. — А вы прямо сейчас ляжете в такси. Или в сугроб. Мне, по правде, плевать на логистику вашего вылета отсюда.
— Чего-о? дядя Витя замер с расстегнутой ширинкой, хотел, видимо, заправить растянутый свитер поглубже в брюки. Его лицо вытянулось, став похожим на старую, нечищеную картофелину.
— Ритм жизни в Москве быстрый, дядя Витя. Не успеваешь штаны застегнуть, как уже пора уходить, — я сделала шаг вперед и решительно выдернула из его рук баул, который пах чем-то заплесневелым. — Слушайте внимательно: я не благотворительный фонд «Приют для наглых», не гостиница «Измайлово» и уж точно не бесплатная столовая для тех, кто решил сэкономить на элементарных приличиях.
— Вера, ты что, с ума спятила? Родную кровь на мороз?! — Люся всплеснула руками, пытаясь изобразить сердечный приступ, но вышло паршиво. Слишком наигранно, как в дешевом сериале на втором канале. Скорее похоже на танец раненого, ожиревшего тюленя. — Мы к ней с открытой душой, гостинцы везли, полдня тряслись в поезде, а она…
— А она с открытой дверью, — я уже начала поэтому вышвыривать их сапоги обратно в общий коридор, не заботясь о том, попадут ли они в пару. — На улице минус двадцать. Говорят, бодрит. Помогает осознать границы чужого пространства и вспомнить, что «сюрприз» — это когда тебе дарят цветы, а не когда сваливаются на голову с грязными носками тридцать первого декабря.
— Да мы же… мы же подарки привезли! — заныл Игорек, пытаясь запихнуть в рот сразу три конфеты, из-за чего его щеки раздулись, как у хомяка-переростка.
— Оставь себе на кариес. Будет чем заняться в поезде на обратном пути, — я перехватила его за шиворот пуховика и коротким, точным движением выставила за порог.
— Ты же пожалеешь, Верочка! Мать твоя узнает — проклянет! Опозорила на всю Сызрань! — орала Люся, пока я по плану, используя свой вес и накопленную за год ярость, выпихивала её тушу в фуксии в холодный подъезд.
— Мать узнает и, надеюсь, впервые в жизни порадуется, что хоть кто-то в этой семье умеет говорить «нет» этому бесконечному цыганскому табору, — я процедила это сквозь зубы, чувствуя невероятное, почти физическое наслаждение от того, как захлопывается ловушка.
Баул с грязной бечевкой вылетел последним, приземлившись прямо на ноги дяде Вите. Он что-то буркнул, похожее на «стерва городская», но в глаза смотреть побоялся.
— Записывайте адрес, — я вырвала листок из рабочего блокнота, быстро чиркнула название ближайшего хостела на задворках промзоны, где, по-слухам, клопы были такими же наглыми и прожорливыми, как мои родственники. — Там вас ждут. Наверное. А если мест нет — вокзалы у нас в Москве красивые, отреставрированные, отапливаемые. С Новым годом, дорогие мои. Не забудьте забрать свои слюни с моего косяка.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком.
Грохот ударов в металл продолжался еще минут десять. Проклятия, обещания «рассказать всем, какая ты дрянь», визг Люси о том, что я «вертихвостка, которая душу за квартиру продала». Я стояла в прихожей, прислонившись лбом к холодной, пахнущей пылью стали двери, и медленно, глубоко дышала. Улыбка сама собой растягивала губы.
Тишина наступила внезапно. Видимо, поняли, что Оливье не будет, а лифт, судя по гулу в шахте, приехал. Слышны были лишь удаляющиеся маты дяди Вити и всхлипы Игорька.
Я вернулась на кухню. Майонез в тазу выглядел уже не так мерзко. Он выглядел как трофей. Я взяла телефон, зашла в контакты и с каким-то садистским удовольствием заблокировала номера тети Люси, дяди Вити и даже их домашний городской номер во всех известных человечеству мессенджерах.
Свобода. Настоящая, звенящая свобода в стерильной квартире.
Я достала из глубины холодильника бутылку ледяного шампанского, которое берегла для «особого случая». Видимо, избавление от паразитов — это он и есть. Пробка вылетела с коротким, победным хлопком, ударившись в потолок. Никаких тостов. Никаких натянутых улыбок под «Голубой огонек». Только я, огромный тазик салата и тишина, которую я заслужила, вышвырив этот дешевый балаган обратно в московскую метель.
Я открыла приложение и заказала самую дорогую пиццу с трюфелями и артишоками. На все оставшиеся в кошельке деньги. Потому что могу.
Жизнь — штука зубастая. Либо кусаешь ты, защищая свой диван и свой оливье, либо тебя доедают вместе с мебелью те, кто называет себя «родней» только тогда, когда им нужно где-то бесплатно переспать.