Экран вспыхнул.
Полина ожидала увидеть многое. Но реальность превзошла даже её смелые ожидания.
Вместо кафельного ада больничных коридоров, вместо уставшего лица в маске и защитном костюме, на стене гостиной развернулась картина, достойная рекламного буклета «Баунти».
Бирюза. Невероятная, слепящая бирюза океана, занимающая половину экрана. Белоснежный песок, пальмы, качающиеся на ветру, и яркое, бесстыжее солнце.
А на переднем плане — Яна.
«Святая мученица» лежала на шезлонге. Из одежды на ней были только солнцезащитные очки за цену подержанного авто и микроскопические треугольники купальника, которые с трудом сдерживали её «трудовые мозоли». В одной руке она держала телефон, а в другой — огромный кокос с зонтиком.
Яна, видимо, не посмотрела, кто именно звонит. Или солнце отсвечивало. Или количество выпитых коктейлей притупило бдительность. Она увидела аватарку Полины и решила, что это приватный разговор.
— Полинка-а-а! — заорала она в камеру пьяным, счастливым голосом, перекрикивая шум прибоя. — С Новым го-о-одом! Ты прикинь, тут жара — ад! Я уже сгорела нафиг! А этот мой, козел, крем забыл!
В московской гостиной повисла тишина. Такая плотная и ватная, что, казалось, её можно резать ножом. Свекровь застыла с открытым ртом, в котором блеснула золотая коронка. Вилка с куском краба выпала из её руки и со звоном ударилась о тарелку. Антон вжался в кресло, мечтая стать невидимкой.
А Яна продолжала вещать, не видя аудитории. Она приблизила лицо к камере, демонстрируя идеальный загар и полное отсутствие усталости.
— Слушай, ну как там мои старики? Ноют? — хохотнула она. — Сидят, небось, с кислыми рожами, хоронят меня? Ой, не могу! Скажи им, что я на срочной операции! Что я... героя спасаю! А ты там держись, мать. Лохам привет! Я тут еще на неделю останусь, продлила бронь. Скажу, что карантин в отделении.
Галина Петровна издала звук, похожий на сдувающуюся шину. Её рука метнулась к сердцу. На этот раз по-настоящему. Лицо посерело, губы задрожали. Вся её картина мира, весь пьедестал, на который она возвела дочь, рухнул в одну секунду, погребая под обломками её материнскую гордость.
Полина невозмутимо покрутила бокал в руке, любуясь игрой света.
— Яна, — произнесла она громко и четко.
Золовка на экране замерла. Что-то в тоне Полины заставило её напрячься.
— Чего? Ты чего такая серьезная?
— Улыбнись, дорогая. Ты в прямом эфире, — Полина сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Перед мамой. И папой. И Антоном. Мы вывели тебя на большой экран. Хотели поздравить с тяжелым дежурством.
Глаза Яны под темными очками расширились. Она дернулась, телефон в её руке кувыркнулся, показывая сначала безупречное небо, потом песок, а потом снова её перекошенное ужасом лицо.
— Мама?.. — пискнула она, пытаясь прикрыться кокосом, словно это могло спасти ситуацию.
— Доча... — прохрипела Галина Петровна. — Ты же... Ты же в красной зоне... Холодно... Голодно...
— Ой, связь плохая! — взвизгнула Яна. — Алло! Вас не слышно! Пшшш...
Она судорожно тыкала пальцами в экран, пытаясь сбросить вызов, но, видимо, от паники и жирных от масла рук сенсор не срабатывал.
Полина наблюдала за этим с холодным удовлетворением хирурга, вскрывшего гнойник.
— Не старайся, Яна. Мы всё увидели. И пальмы, и «лохов», и «срочную операцию» по уничтожению коктейлей. Отличный загар для узницы подземелья.
Экран наконец погас. Яна справилась с кнопкой.
В гостиной снова стало тихо. Только теперь это была не скорбная тишина, а тишина после взрыва.
Галина Петровна сидела, глядя в черный квадрат телевизора. Слезы текли по её щекам, смывая пудру, но теперь это были слезы унижения. Она поняла всё. И то, что дочь лгала ей в лицо. И то, что она, мать, выглядела полной дурой, оплакивая курортницу. И то, что Полина, «бессердечная» невестка, знала всё с самого начала.
— Ты знала... — прошептала свекровь, поворачиваясь к Полине. — Ты знала и молчала. Ты позволила мне...
— Я молчала, чтобы сохранить вам праздник, Галина Петровна, — жестко перебила Полина. — Я терпела ваши упреки, ваши оскорбления, ваше нытье про «плохую невестку» и «святую дочь». Я слушала, как я незаслуженно ем свой хлеб, пока Яна «страдает». Но когда вы назвали меня и моего мужа лохами устами вашей дочери... Извините. Мой лимит милосердия исчерпан.
Полина встала из-за стола.
Она подошла к окну, за которым начинали громыхать салюты.
— Ну что? — спросила она, не оборачиваясь. — Поднимем бокалы за ночное дежурство? Или сразу вызовем вам такси до дома?
— Такси... — глухо сказал Виктор Сергеевич. Впервые за вечер он подал голос. Он встал, тяжело опираясь на стол, и посмотрел на жену. — Вставай, Галя. Поехали. Напраздновались.
Галина Петровна, шатаясь, поднялась. Она казалась маленькой и ссохшейся. Весь её пафос испарился вместе с картинкой Мальдив. Она не сказала ни слова. Молча взяла сумку и пошла в прихожую.
Антон сидел, закрыв лицо руками.
Когда за родителями закрылась дверь, Полина подошла к столу. Оливье был нетронут. Утка остыла.
Она взяла тарелку с бутербродом с икрой, который так раздражал свекровь. Откусила.
Вкусно.
— Ты жестокая, — сказал Антон, не поднимая головы.
— Нет, дорогой. Я справедливая, — ответила Полина. — И заметь, я сэкономила твоим родителям кучу нервов. Теперь они точно знают: их дочь в тепле, сыта и уж точно не перетрудилась. Разве не об этом молилась твоя мама?
Она налила себе новый бокал.
Куранты начали бить двенадцать.
— С Новым годом, Полина, — сказала она своему отражению в темном стекле. — Этот год будет честным.