Я узнала её не по лицу — по голосу.
А потом она сказала фразу, от которой у меня внутри всё похолодело: «Марин, ты мне должна. Просто пока об этом не знаешь».
***
— Марина! Да стой ты, господи! — женский голос ударил мне в спину так знакомо, что я рефлекторно обернулась.
— Вы… мне? — я прижала пакет с овощами к груди, как будто он мог меня защитить.
— А кому ещё? Соколова… или ты теперь как там… — она прищурилась, будто вспоминала пароль от моей жизни. — Ты же замуж вышла, да?
Я всмотрелась. Платок, старенький пуховик, руки в красных цыпках. А на щеке — светлая, неровная полоса, будто кто-то утюгом провёл, только холодным.
— Лера?.. — вырвалось у меня, и я сама не поверила.
— О, узнала! — она усмехнулась и тут же поморщилась, будто улыбка причиняла боль. — Дай обниму, раз уж живые.
— Ты откуда… и что с лицом? — я сказала это тише, чем хотела, но получилось всё равно жестоко.
— С лицом? — Лера фыркнула. — С лицом, Марин, у меня хотя бы лицо есть. А не маска «успешная женщина, два кредита, один брак и вечная усталость».
— Ты чего начинаешь? — я дёрнулась. — Мы сто лет не виделись.
— Вот именно. Сто лет. И ты бы ещё сто не видела, если бы мне не прижало, — она шагнула ближе и сжала мой рукав. — Пойдём. Поговорим.
— Лера, я домой. Муж ждёт, — я попробовала высвободиться.
— Муж… — она засмеялась так, что у меня по спине прошёл неприятный холодок. — Да брось. Твой Антон не умрёт без тебя за сорок минут.
— Откуда ты знаешь, как его зовут?
— Господи, да мы же вместе в «Салюте» плясали, пока ты не упала на барную стойку и не орала: «Анто-о-он, я тебя люблю, но не сегодня!» — Лера кивнула сама себе. — Память у меня, Марин. Просто жизнь… она память не бережёт.
Я хотела сказать «мне правда некогда». Хотела — и не сказала. Потому что Лера смотрела так, будто сейчас развернётся и уйдёт навсегда, а я потом буду неделю грызть себя: почему не спросила, что с ней случилось.
— Ладно, — выдохнула я. — Но недолго.
— Умница. Идём. Тут рядом.
Мы шли дворами. Я оглядывалась на знакомые девятиэтажки и почему-то всё время ловила себя на детском ощущении: «не туда».
— Лер, а где ты живёшь? — спросила я.
— Да тут… в служебном. Временно, — отрезала она и прибавила шаг.
— «В служебном» у кого? — я уже начинала злиться. — Ты нормально можешь отвечать?
— Марин, — она резко остановилась и повернулась ко мне, — ты всегда была правильной. Вопросики, уточнения, “а документы покажи”. А я была… удобной. Весёлой. Дурой. И знаешь что? Дурами пользуются.
— Что ты несёшь?
— Правду. Которую ты не любишь, — Лера снова ухватила меня под локоть. — Пойдём. Чай попьём. И не строй из себя следователя. Ты не следователь.
«Пока нет», — мелькнуло у меня.
***
Подъезд пах мокрой тряпкой и дешёвым табаком. Свет мигал, как в плохом сериале.
— Это ты здесь? — я старалась не показывать, что мне неприятно.
— Не кривись, Марин. Ты же у нас эстет, — Лера щёлкнула замком. — Заходи.
Квартира была маленькая, захламлённая. На стуле — чья-то мужская куртка. На подоконнике — коробки с надписями маркером: «Крем №2», «Пробники», «Договоры».
— Ты чем занимаешься? — я ткнула глазами в коробки.
— Я? Я теперь “в сфере красоты”, — Лера сняла пуховик и осталась в растянутой кофте. — Смешно, да? У меня лицо поплыло, а я людей “омолаживаю”.
— Лер, я не понимаю… этот шрам… это что, ожог?
Она резко замолчала. Потом поставила чайник так громко, что он звякнул об плиту.
— Это «всего лишь побочка», — сказала она и отвернулась. — Когда тебе обещают новую жизнь за три платежа.
— Кто обещает?
— Ой, началось… — Лера взмахнула рукой. — Ты с порога в атаку. Пей чай, Марин. Ты же замёрзла.
— Я не хочу чай.
— Конечно хочешь. — Она поставила передо мной кружку. — Ромашка. Успокаивает.
— А тебя что, не успокоила? — сорвалось у меня.
— Меня, Марин, уже поздно успокаивать. Меня надо разматывать обратно, как скотч с волос, — она села напротив и уставилась на меня в упор. — Ты помнишь, как я всегда умела “понравиться”?
— Ну… да, — осторожно сказала я.
— А я теперь умею “продать”, — Лера улыбнулась одним уголком рта. — И знаешь, что самое мерзкое? Меня научили. Прям по шагам.
— Кто?
— Школа. Клуб. Как хочешь назови. Там все такие: “ты богиня”, “ты достойна большего”, “мужчины должны”, “мир тебе должен”. А потом — раз! — и ты должна уже сама. Деньги, проценты, подписи.
— Лера, ты влезла в кредит?
— Не в один, — спокойно сказала она. — И не только я. И теперь мне нужно закрыть хвосты.
Я почувствовала, как внутри всё напряглось.
— И причём тут я?
Лера наклонилась ближе.
— Ты мне поможешь. Ты всегда была… надёжная. Стабильная. У тебя муж, работа, шуба вон бобровая… — она кивнула на мою дорогую зимнюю шубу, и мне стало неприятно физически. — Тебе не сложно.
— Стоп. — Я отодвинула кружку. — Я ничего не буду подписывать и деньги не дам.
— Марин, не ори, — Лера поморщилась. — Я не прошу “дать”. Я прошу “вложиться”. Это другое.
— Это одно и то же, — отрезала я. — Только слова разные.
— А ты такая умная, да? — Лера вспыхнула. — Ты думаешь, я от хорошей жизни к тебе пристала? Я вообще не хотела тебя видеть!
— Так не видела бы!
— Не могла! — она ударила ладонью по столу. — Мне сказали: “Приведи человека”. Любого. Хоть бывшую подругу. Хоть соседку. Хоть родную мать. А иначе… иначе у меня заберут всё.
— Кто “они”?
— Не твое дело, — выдохнула она. — Пей чай.
— Не буду.
Лера смотрела на меня долго, почти спокойно. А потом тихо сказала:
— Марин, ты же не бросишь меня. Ты же не такая.
И вот эта фраза — самая липкая, самая гадкая — вдруг зацепилась во мне. Я подняла кружку, сделала пару глотков… и почти сразу почувствовала, как тело стало ватным.
— Что… — я попыталась встать. — Лер…
— Тихо. — Она встала тоже. — Ничего страшного. Просто полежишь. Отдохнёшь.
— Ты… ты что сделала?..
— Я сделала то, чему меня научили, — сказала она без истерики. — Прости.
Пальцы не слушались. Я видела, как Лера снимает с вешалки мою шубу. Как берёт мою сумку. Как смотрит на шубу — и отворачивается, будто ей стыдно.
— Лера… — прошептала я. — Ты же… не такая…
— Я теперь любая, Марин, — ответила она и добавила совсем тихо: — Мне жить надо.
***
Очнулась я от холода. Лицо липло к чему-то шершавому. Я открыла глаза — бетонный пол, грязная лестница, дверь с табличкой «Подвал».
— Вы чего тут… — мужской голос сверху. — Женщина, вам плохо?
Я подняла голову. Передо мной качался силуэт в шапке и с фонариком телефона.
— Позвоните… мужу… — язык был деревянный. — Антон… в контакте… «Антон Сокол…»
— Понял, понял, — мужчина присел рядом. — А вы откуда выползли-то?
— Не знаю… — прошептала я и, кажется, заплакала.
Антон приехал через двадцать минут. Мне показалось — через год. Он поднял меня, прижал к себе, и я впервые за много лет почувствовала себя маленькой и беспомощной.
— Марина, ты с ума сошла?! — он трясся от злости и страха одновременно. — Ты где была?!
— Антон… я… это Лера… — я цеплялась за его куртку. — Подруга… бывшая…
— Какая подруга?! — он почти крикнул. — Ты в подвале! Без сумки! Без шубы! Ты понимаешь, как это выглядит?
Мы поехали в травмпункт. Врач посмотрел, сказал: «Скорее всего, седативное. Лёгкое отравление. Давление упало».
Антон стоял рядом и молчал так, что у меня кожа чесалась.
Дома он с глухим стуком бросил на кухонный стол мой смартфон. Экран был в паутине трещин, корпус поцарапан, но он работал.
— Это чудо, Марин. Просто, блин, чудо, — процедил Антон, стягивая куртку. — Сумку выпотрошили, шубу сняли, сапоги унесли. А телефон остался.
Я смотрела на гаджет, как на воскресшего родственника.
— Как?.. — только и смогла выдавить я.
— Видимо, остался в кармане джинсов, когда тебя тащили, или эти уроды слишком торопились и не обшарили тебя толком. Скажи спасибо, что они дилетанты.
Я коснулась разбитого экрана. Это казалось такой дикой, нелогичной удачей посреди полного краха, что я нервно хихикнула. Связь с миром осталась при мне.
— Завтра идешь в полицию, — голос мужа вернул меня в реальность.
— Антон…
— Без “Антон”, Марина. Ты выпила что-то у малознакомой женщины. Пошла непонятно куда. И ты ещё спорить будешь?
— Она не малознакомая! — сорвалась я. — Это Лера Градова! Мы учились вместе!
— И что? — он наклонился ко мне. — Это делает её безопасной?
Я замолчала. Потому что ответ был: нет.
В полиции меня встретили скучно. Я ожидала сочувствия, а получила усталый взгляд.
— Фамилия, имя. Где, когда. Что пропало? — женщина-дежурная стучала по клавиатуре.
— Шуба, сапоги, сумка, документы, — я перечисляла и чувствовала, как краснею. — И… меня усыпили.
— Чем?
— Чаем.
— Угу, — она не подняла глаз. — Адрес где был?
Я открыла рот… и зависла.
— Я… не помню точный.
Антон, который сидел рядом, процедил:
— Вот. Я же говорил.
— Подождите, — я торопливо добавила. — Подъезд тёмный, квартира на втором… коробки с косметикой… у неё шрам на щеке…
— Фоторобот рисовать будете? — сухо спросила дежурная.
— Буду, — сказала я неожиданно для себя жёстко. — И буду искать её.
Антон повернулся:
— С ума сошла?
— Нет, — ответила я. — Я просто… злая.
***
На третий день я уже не могла сидеть дома. Мне мерещился запах того подъезда. И липкое ощущение кружки в руках.
— Марин, — Антон перекрыл мне дорогу в коридоре, — ты никуда не пойдёшь одна.
— Тогда пойдём вместе, — я подняла подбородок. — Ты же хотел полицию? Отлично. А я хочу шубу. И документы.
— И месть? — прищурился он.
— И правду, — сказала я. — Почему она стала такой.
Мы начали с простого: мой банковский кабинет, блокировки карт, заявление о паспорте. Потом Антон подключил знакомого — участкового Пашу, который был обязан нам за то, что Антон ему когда-то чинил машину «по-человечески».
Паша приехал вечером, снял шапку, почесал затылок.
— Марин, только без героизма, ладно? — сказал он. — Такие истории часто заканчиваются одинаково: группа, “коуч”, давление, долги, втягивание.
— То есть это не “одна Лера такая плохая”? — спросила я.
— Она может быть и плохая, — пожал плечами Паша. — Но чаще она уже сломанная. Смотрим камеры у рынка. Потом ломбарды. Потом адрес по прописке, если найдём.
— А если она пропала? — спросила я.
Антон усмехнулся:
— Если она шубу утащила, она не пропала. Она в тепле.
Мы пошли к рынку. Администратор сначала включил «я ничего не знаю», но Паша показал удостоверение — и внезапно всё узнал.
На видео я увидела себя — растерянную, с пакетами. И Леру — быстрые движения, цепкие руки.
— Вот! — я ткнула пальцем. — Видите? Это она!
— Угу, — Паша приблизил кадр. — А теперь внимание: кто рядом?
Рядом, чуть в стороне, стоял мужчина. В кепке. Как будто просто курил. Но камера поймала момент: Лера на секунду повернулась к нему, он кивнул.
— Это кто? — Антон напрягся.
— Это “смотрящий”, — сказал Паша. — Или “куратор”. Как их там сейчас модно называть.
Меня затошнило.
— То есть она меня не просто “вспомнила”? — спросила я. — Она меня… выбрала?
Антон сжал кулаки.
— Марина, — сказал он тихо, — мы делаем всё по закону. Поняла? Никаких “я сама с ней поговорю”.
— Поняла, — солгала я.
Потому что внутри у меня уже горело: поговорю.
***
Через неделю всплыл ломбард. Не мой — другой район. Камера: женщина в платке сдаёт шубу. Лицо закрыто шарфом, но походка… я бы узнала её даже по тени.
Паша позвонил:
— Марин, шубу пока не отдадут. Нужна процедура. Но у нас есть ниточка: она засветила номер телефона, когда оформляла квитанцию.
— И что? — я почти кричала. — Звони!
— Уже, — сказал Паша. — Там автоответчик: “Вы позвонили в Центр женской трансформации ‘ВЫШЕ’… оставьте заявку”.
Антон выдохнул так, что я поняла: он сейчас разобьёт кружку об стену, но держится.
— Центр чего? — переспросила я.
— Вот именно, — сказал Паша. — Марин, вы вляпались в “тренинги”. Там и кредиты, и “приведи подругу”, и психологическое давление.
— Где они сидят? — спросила я.
Паша помолчал.
— Официально — аренда в бизнес-центре. Неофициально — ездят точками. Сегодня тут, завтра там. Чтобы им не мешали.
Я смотрела на Антона.
— Пойдём? — спросила я тихо.
— Ты не пойдёшь туда, — отрезал он. — Я пойду.
— Нет, — я подняла глаза. — Мы пойдём вместе. Иначе я потом всё равно пойду одна.
Он понял, что спорить бесполезно. И это была моя маленькая победа, от которой, честно говоря, мне стало стыдно.
В “ВЫШЕ” нас встретила девушка с улыбкой «я вас уже простила».
— Добрый вечер! Вы на диагностику? — пропела она.
— Мы на разговор, — сказал Антон холодно. — Кто у вас отвечает за клиентов?
— У нас нет “клиентов”. У нас участницы пути, — девушка не моргнула. — Вас как зовут?
— Марина, — сказала я. — И я ищу Леру Градову.
Улыбка на секунду дрогнула.
— Такой у нас нет, — быстро сказала девушка.
И тут из-за двери я услышала голос. Мужской. Раздражённый. Слишком знакомый.
— Я сказал: без “жалости”! Жалость — это бедность! — гаркнул кто-то.
У меня внутри щёлкнуло. Я вспомнила школьные дискотеки. Парня, который всегда стоял у колонок и решал, кому “можно” подойти к девочкам.
— Антон… — прошептала я. — Это же… Игорь Дёмин.
Антон посмотрел на меня:
— Твой бывший?
— Не мой. Наш… общий кошмар старших классов, — сказала я. — Он теперь “коуч”.
— Прекрасно, — процедил Антон. — Пойдём, познакомимся.
Девушка шагнула поперёк.
— У нас закрытое мероприятие. Только по записи.
— А у нас открытое заявление, — сказал Антон. — И участковый друг. Вам как больше нравится?
Она побледнела.
— Подождите… — выдавила она. — Я уточню.
***
Лера сидела в маленьком кабинете и смотрела в стену. На столе — стопка бланков, дешёвые ручки, блокнот с надписью «Я выбираю себя».
— Лера, — сказала я.
Она вздрогнула, повернулась… и лицо у неё стало таким, как в школе, когда её ловили на списывании: злость, страх, стыд — всё сразу.
— Ты… — выдохнула она. — Ты зачем пришла?
— За своей шубой, — сказала я жёстко. — И за своей жизнью. Которую ты чуть не утащила вместе с документами.
Лера вскочила.
— Тише! — зашипела она. — Ты не понимаешь, что ты делаешь!
— Это ты не понимаешь, что ты делаешь, — вмешался Антон. — Ты мою жену усыпила. Ты в курсе, что это статья?
Лера дёрнулась, будто её ударили.
— Антон… — прошептала она. — Ты… красивый стал.
— Не переводим тему, — отрезал он.
Она резко повернулась ко мне:
— Марин, я не хотела… так. Мне сказали: “Либо приводишь человека, либо подписываешь реструктуризацию”. А реструктуризация — это ещё два года адского процента! Мне деваться некуда!
— А у меня, значит, “есть куда”? — я шагнула ближе. — Ты могла просто попросить. По-человечески.
— По-человечески? — Лера рассмеялась, и смех был почти истерический. — Марина, ты живёшь по-человечески. А я живу в должниках. Я просыпаюсь — и думаю, кому я сегодня должна, чтобы мне дали дышать.
Дверь распахнулась. Влетел Игорь Дёмин — лощёный, с глазами, как у продавца, который ненавидит покупателей.
— Что за цирк? — он окинул нас взглядом. — Лера, это кто?
— Это… — она запнулась.
— Это потерпевшая, — сказал Антон. — И я сейчас вызову полицию. Прямо сюда.
Игорь улыбнулся широко:
— Да вызывайте. Мы социальный проект. У нас всё прозрачно.
— Прозрачно? — я сорвалась. — Тогда верни мне сумку. И документы. И скажи, почему у Леры лицо изуродовано?
Игорь мгновенно стал холодным.
— Лера сама подписала согласие на процедуру. Добровольно. Взрослая женщина.
Лера закрыла глаза.
— Это был не ожог, Марин, — тихо сказала она. — Это филлер. Мне “помогали стать увереннее”. А потом пошло воспаление. И мне сказали: “Не ной. Улыбайся. Ты же трансформируешься”.
Я смотрела на неё — и злость вдруг смешалась с жалостью так, что стало больно.
— Где мои вещи? — спросила я уже спокойнее.
Лера дрожащими руками открыла шкафчик и достала мою сумку. Потрёпанную, но мою. Документы были на месте.
— Паша уже внизу, — сказал Антон. — Лера, у тебя два варианта. Либо ты сейчас с нами — и пишешь всё, как было. Либо остаёшься здесь — и тебя выжмут до нуля.
Игорь шагнул к Антону:
— Ты сейчас очень пожалеешь—
Антон даже не повысил голос:
— Ещё шаг — и пожалеешь ты. Я не твоя аудитория, Игорёк.
Лера вдруг всхлипнула:
— Я устала… я правда устала.
И это был момент, когда всё перевернулось. Она не была монстром. Она была человеком, которого долго ломали — и он начал ломать других.
***
Дело тянулось три месяца. “ВЫШЕ” закрыли не сразу, но проверки пошли. Игорь выкручивался, как угорь: “я только мотивацию давал”.
Шубу мне вернули через ломбард официально. Телефон менять пришлось уже за свои — тот, что чудом уцелел в заднем кармане, работал через раз, а трещины на экране каждый день напоминали мне о цене «бесплатного» чая.
Зато вернули кое-что важнее: чувство, что я не обязана быть «удобной» даже для прошлого.
Лера жила у матери в области. Иногда писала мне длинные сообщения — трезвые, нервные, честные.
«Марин, я не прошу прощения, потому что оно звучит как скидка. Я просто фиксирую факт: я поступила мерзко».
Я читала — и не знала, что отвечать.
Однажды она позвонила. Голос был слабый, но живой.
— Марин… ты меня ненавидишь?
— Я тебя боюсь, — честно сказала я.
— Это справедливо, — тихо ответила она. — А знаешь… я ведь тогда у рынка правда обрадовалась. На секунду. А потом вспомнила, что мне “надо привести человека”. И стало так стыдно, что я решила: лучше уж быть окончательно плохой, чем стыдиться.
Я молчала.
— Ты не обязана меня спасать, — сказала Лера. — Я просто хотела, чтобы ты знала: ты не виновата. Ты просто попалась.
— Лера, — я сглотнула, — а если бы я не проснулась в подвале? Если бы… замёрзла?
Она долго молчала, а потом выдохнула:
— Тогда бы я этого не пережила.
После этого разговора мне стало легче и тяжелее одновременно.
Легче — потому что точка. Тяжелее — потому что рядом со мной в одном городе ходят десятки таких Лер. Не ведьмы, не монстры, не персонажи страшилки. Обычные люди, которых научили продавать чужую доверчивость, как товар.
И иногда я ловлю себя на мысли: а если завтра меня снова окликнут на рынке — я обернусь или ускорю шаг?
Мы все думаем, что нас не провести. Но есть ли в вашем прошлом такой человек, ради которого вы бы, заглушили интуицию и пошли в темный подъезд просто потому, что „ну мы же сто лет знакомы“?»