Бессрочная тяжесть
Ночь. Тишина здесь густая, как глицерин, в ней тонут звуки. Я сижу, и эта боль — не острая, нет. Она тупая, как старый синяк, который не проходит. И болит не в сердце, не в висках — болит везде. В каждом миллиметре кожи, в пространстве между позвонками, в самих костях. Это будто в груди сжали огромный ком мокрого снега, и он медленно тает, заполняя холодом все внутри. А кричать нельзя. Горло сжато тем же холодом.
Бессонница — не возбуждение, а тяжесть. Встаю, иду на кухню. Действия точные, медленные, будто тело само по себе, а я где-то сбоку наблюдаю. Мою чашку. Вода горячая, почти обжигает пальцы — и это хорошо. Это хоть какое-то чувство, настоящее, простое. Вытираю насухо, ставлю на полку. Щелчок фарфора о дерево — одинокий, четкий звук в этой глохнущей вселенной.
Подхожу к окну. За стеклом — спящий город, занесенный снегом. Фонари горят тускло, будто им тоже холодно. И я думаю: вот, сломать бы сейчас ногу. Упасть на льду, почувствовать хруст, яркую, ясную вспышку в кости. Знать, что будет гипс, будет точечная, локализованная боль, на которую можно показывать пальцем. И главное — знать срок. Шесть недель. Восемь. Календарь, отмеченный крестиками. День, когда снимут повязку и станет легче.
А эта… у этой нет сроков. Она не имеет контура. Она — как эта ночь за окном: началась невесть когда и неизвестно, кончится ли. Не волна, которая накрывает, а уровень воды, который медленно, незаметно поднимается и вот-вот хлынет в горло. Хочется не кричать. Крик — это выход, надежда, что тебя услышат. Нет. Хочется просто перестать дышать. Чтобы эта ледяная тяжесть внутри наконец нашла себе соответствие снаружи — тишину, неподвижность, отсутствие.
Возвращаюсь к столу. Кошка спит, свернувшись калачиком на стопке старых бумаг. Ее дыхание ровное, бездумное. Гладю ее шерсть, она теплая, живая. Но это тепло словно не доходит до меня, остается на поверхности пальцев. Где-то внутри все равно метель.
Беру перо. Оно холодное. Чернила ложатся на бумагу не строчками, а какими-то темными пятнами, беспомощными, как эта боль. Не для того, чтобы ее описать. Нельзя описать то, что не имеет формы. А для того, чтобы оставить след. Знак, что вот, в эту конкретную минуту, она была. Что я не сломал ногу, но сломалось что-то другое, невидимое, и гипс на это не наложишь. И сроков — нет.
Часы бьют. Песок в часах пересыпается. Все движется, живет своей жизнью. И только эта тупая, вездесущая тяжесть — неизменна. Она не кричит. Она просто есть. И дышать сквозь нее с каждым часом все труднее.
