Перед пожилым учителем развалившись, сидел подросток и с вызовом смотрел на него. В классе стояла неестественная тишина, прерываемая лишь щелчками камер телефонов. Михаил Лифиц, педагог с почти сорокалетним стажем, не мог поверить своим ушам. Ученик не просто хамил — подросток публично, на камеру, угрожал учителю увольнением. И был на 100 процентов уверен в своей победе.
До конца второй четверти в московской школе №1158 оставалось меньше недели. Урок английского в восьмом классе шел своим чередом, пока не начался привычный для этого кабинета спектакль. Главную роль в нем всегда играл один и тот же ученик — назовем его Антоном. Он считал правила и дисциплину для слабаков, а педагогов — обслугой. Его излюбленной мишенью был 61-летний Михаил Лифиц: спокойный, интеллигентный, никогда не повышающий голос. Для Антона это был не авторитет, а объект для травли.
В тот день всё шло по накатанной: разговоры, смешки, демонстративное листание ленты в телефоне.
— Антон, убери телефон, — спокойно сказал учитель. — Или давай сюда.
Подросток медленно поднял голову. На его лице расплылась презрительная усмешка.
— Ты обалдел, что ли? Мой телефон трогать?! — громко бросил он, оглядываясь на одноклассников.
— Так, всё, я пишу докладную, — ответил Лифиц, стараясь сохранить твердость в голосе.
В классе кто-то хихикнул. Антон расцвел. Он понял, что может поднять ставки.
— Мне пофиг на твою докладную! Я тебя уволю! Слышишь? Уволю! — закричал он, уже наслаждаясь моментом.
По лицу Михаила Лифица было видно: он слышит. Он слышит этот наглый, юный голос, обещающий раздавить его карьеру. Он видит телефоны в руках у детей. Он понимает, что его многолетний авторитет в этом классе сейчас тает на глазах. Он сделал последнюю попытку.
— Всё, я вызываю родителей в школу.
Но это уже не работало. Антон вошел в раж.
— Да вызывай кого хочешь! Один звонок — и ты уволен. Чего встал как истукан? Пошел отсюда!
В этой реплике — суть происшедшего. Не детская грубость, а взрослая, холодная угроза, позаимствованная из мира, где вопросы решают «звонками». Реальная речь подростка, по свидетельствам, была куда крепче. То, что публикуется — лишь цензурная версия, где мат заменен на «литературные синонимы».
А что же класс? Они не молчали. Молчали лишь немногие. Остальные стали соучастниками. Одни — активные, снимая видео и подначивая. Другие — пассивные, пряча глаза в учебники, боясь попасть под горячую руку главного героя дня. Страх перед сверстником оказался сильнее уважения к учителю и сочувствия к несправедливости. Цифровой цинизм победил: живой человек стал контентом.
Спасение пришло, как это часто бывает, со стороны. Одна из учениц показала «крутой» ролик старшей сестре. Та, придя в ужас, выложила видео в сеть. К утру школа гудела. Скандал стал достоянием общественности, и скрыть его было уже нельзя.
Директор школы Татьяна Киркова заняла жесткую позицию:
«Инцидент не будет замалчиваться. Семья уже написала заявление об отчислении. Материалы переданы в комиссию по делам несовершеннолетних и полицию. Агрессия в стенах школы недопустима».
Примечательно, что даже для опытного директора этот случай оказался шокирующим — настолько, что она отметила: за всю практику с таким не сталкивалась.
Учитель Михаил Лифиц докладную так и не написал. Он, знающий цену словам и бумагам, видимо, давно махнул рукой на этого ученика. Его оружием всегда были знание и терпение, но против откровенной агрессии и веры в свою вседозволенность они не сработали.
Финал этой истории пока написан лишь отчасти. Антон формально принес извинения (хотя в их искренность верится с трудом). Его забирают из школы — а значит, он просто переместит свой спектакль на новую сцену.
Но главное — тихий урок в кабинете иностранного языка получил неожиданное продолжение в кабинетах Следственного комитета. Александр Бастрыкин лично поручил провести проверку. Угроза «уволю» перестала быть детской блажью и стала предметом серьезного разбирательства.
Общественная реакция раскололась. В сети звучат и возмущенные голоса в защиту учителя, и радикальные призывы «вернуть розги», и горькие констатации: «Культ учителя сравняли с плинтусом».
Екатерина Мизулина в Общественной палате точно заметила: раньше такое было немыслимо не потому, что боялись наказания, а потому, что сама идея была табуирована. Это табу рухнуло.
А за окном тихо уходит на пенсию «старая гвардия» учителей — те самые Лифицы, которые еще помнят авторитет педагога. Молодые специалисты смотрят на эту историю, на зарплаты, на тонны отчетов и на ученика с телефоном, который кричит «Уволю!». И делают простой выбор — не идти в школу.
И тогда вопрос «Кто будет учить детей?» превратится из риторического в самый что ни на есть насущный. Потому что когда последний терпеливый учитель захлопнет за собой дверь, в классе останутся только они: дети, телефоны и всепоглощающая, победная тишина безнаказанности.