«Я не наследница и платить за чужие долги не собираюсь», — сказала я, глядя в глаза мужу. В его взгляде не было ничего знакомого, только холодная ярость. А ведь всего месяц назад мы выбирали обои для детской… Точнее, спорили до хрипоты, потому что мне нравился нежный салатовый, а он настаивал на цвете «персиковый мусс». Мы тогда так и не решили, закончив тем, что свалились на протертый диван и хохотали, вспоминая, как пять лет назад выбирали первую плитку для этой самой кухни и чуть не поссорились навсегда.
Теперь этот смех казался призрачным, как дым от затушенной свечи. Все разлетелось о один звонок. Нет, о целую цепь звонков, паутину, которая медленно и неуклонно опутывала нашу жизнь, моего Максима, а вместе с ним и меня, и нашу дочь Аню.
А тогда, в тот самый вечер, с которого все и началось, пахло лазаньей. Я только достала ее из духовки, и весь дом был наполнен ароматом сыра и томатов. Максим играл с Аней на полу в гостиной, строя башню из кубиков, которая непременно рушилась под восторженный визг шестилетки. В окно светил холодный октябрьский закат, а внутри было тепло, светло и по-настоящему уютно. Мы только вернулись с дачи родителей, где собирали последние яблоки, и строили планы — на следующий год обязательно поставить там маленькую теплицу для Аниных экспериментов с клубникой.
— Знаешь, — сказал Максим, ловя на лету кубик, выпавший из рук дочери, — я думаю, в следующем году мы сможем наконец сменить машину. Старушка уже поскрипывает. Посмотрел цены на подержанные, но хорошие варианты. Наша «Ласточка» уже свое отслужила.
«Ласточкой» мы ласково называли наш старенький, купленный восемь лет назад хэтчбек. На нем мы приехали из загса, на нем привезли Анечку из роддома.
— Это было бы здорово, — согласилась я, расставляя тарелки. — Только давай сначала досрочно погасим часть ипотеки, как планировали. Чем меньше висит, тем спокойнее спится.
— Все успеем, — улыбнулся он. Его улыбка была такой же открытой и легкой, как в те дни, когда мы только встречались. — И на отпуск на море летом вывезем Аню. Обещали же.
Я кивнула, чувствуя это теплое, плотное чувство, которое называла «моя крепость». Все было добыто нами самими, без богатых родственников и внезапных наследств. Квартира, машина, работа, которую любишь, ребенок, который смеется. Это было честно. Это было наше.
И тут зазвонил его телефон. Он лежал на журнальном столике, и на экране весело подпрыгивало фото — Людмила Петровна, его мама, снятая на крыльце их деревенского дома. Максим оживился.
— Мама! Здравствуй! — бодро ответил он, прижимая трубку к уху и делая знак Ане вести себя потише.
Я продолжила накрывать на стол, но краем уха ловила разговор. Сначала все было как обычно: о погоде, о здоровье, о том, как дела у тети Гали. Потом голос Максима изменился. Стал более собранным, настороженным.
— Да, я слушаю… Что такое? Игорь?.. Что значит «прижали»?.. Мама, говори яснее.
Имя брата всегда действовало на него как тревожный звоночек. Игорь был старше на три года и с молодости обладал удивительным талантом попадать в истории, из которых потом приходилось выпутываться всей семьей. Но последние годы он, по словам свекрови, «завязал», «занялся серьезным бизнесом» и даже собирался жениться.
Я замедлила движения, прислушиваясь. Максим хмурился, проводил рукой по волосам.
— Ну, понятно… Сумма-то большая?.. Ладно, ладно, не переживай так. Он взрослый мужик, разберется. Да, конечно… Я позвоню ему. Не плачь, ты же знаешь, у него всегда все сложно, но он выкручивается.
Он произнес еще несколько успокаивающих фраз и положил трубку. Его лицо, такое беззаботное минуту назад, теперь было озабоченным.
— Опять? — спросила я осторожно, ставя салатницу на стол.
— Да… — вздохнул Максим. — У Игоря какие-то проблемы с партнерами. По деньгам. Мама говорит, он на днях приезжал, весь на нервах, говорил, что его «прижимают». Она вся извелась.
— «Прижимают» — это как? — уточнила я, чувствуя, как внутри что-то настороженно сжимается. — Милиция? Кредиторы?
— Не знаю, Кать. Мама сама толком не поняла. Говорит, он что-то про оборотные средства, про то, что партнеры подвели. Но он же справится, — последнюю фразу Максим произнес больше для себя, как заклинание. — Он всегда справлялся.
— Надеюсь, — сказала я без особой теплоты. Опыт подсказывал, что «справлялся» Игорь обычно за чей-то счет. Чаще всего — за счет брата, который не мог отказать матери.
Мы сели ужинать. Аня болтала о своем, но легкая тень уже нависла над столом. Максим ковырял вилкой в лазанье, погруженный в мысли.
— Знаешь, — начал он уже после ужина, когда Аня уснула, а мы пили чай на кухне. — Может, стоит предложить Игорю помощь? Если у него временные трудности. Он же семья.
И вот оно. Первый звоночек прозвенел громче.
— Макс, — осторожно начала я. — У нас самих долг по ипотеке, как ты выражаешься, «не детский». У Ани в следующем году серьезная подготовка к школе, это тоже деньги. Мы копили на машину и на отпуск. Какая у нас есть «помощь»? Ты хочешь снова снять с нашего депозита? Того, что на черный день?
— Я не говорю про все! — он вспылил сразу, будто ждал моего сопротивления. — Но какую-то сумму, чтобы он продержался! Чтобы мама не нервничала. Ты же понимаешь, она меня вырастила, одна тянула, когда отец ушел. Для нее Игорь и я — вся жизнь.
— Я все понимаю, — голос мой стал тверже. — Но твоя семья — это сейчас я и Аня. И наша обязанность — обеспечить в первую очередь безопасность нашей дочери, а не спасать взрослого, сорокалетнего мужчину от его «временных трудностей», причину которых мы даже не знаем. Он хоть рассказал, что случилось?
— Ты что, моей семье помочь не дашь? — произнес он с обидой, и в его глазах мелькнуло что-то недоуменное, будто я наступила на что-то священное. — Они же меня вырастили!
Это было сильнее любого аргумента. Этот довод, этот укор. Он бил не в логику, а в самое сердце, в чувство вины, которое я знала, жило где-то глубоко в Максиме. Он всегда чувствовал себя обязанным, особенно матери.
— Я не «не даю», — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я предлагаю сначала разобраться. Узнать, что за история, какие суммы. А потом уже думать. Деньги из нашего общего котла — это решение, которое мы должны принимать вдвоем, и только взвесив все риски.
Он отхлебнул чай, смотря в окно на темный двор. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое, как сироп.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Позвоню ему завтра, поговорю. Узнаю, что к чему.
Но в его «ладно» слышалась не согласованная позиция, а отложенная на потом обида. Он встал, поцеловал меня в макушку как-то рассеянно и пошел в ванную.
Я осталась сидеть на кухне, глядя на остатки остывающей лазаньи. За окном окончательно стемнело. Идиллия вечера разбилась о простой телефонный звонок из прошлого. Я тогда еще не знала, что это была только первая, едва слышная трещина. Трещина, из которой вскоре хлынет ледяная вода, грозя смыть все наше тихое, нажитое годами счастье.
Он так и не позвонил Игорю на следующий день. Сказал, что тот не брал трубку. А через три дня брат объявился у нас сам.
Дверной звонок прозвенел поздно вечером. Максим пошел открывать, и я услышала его удивленное восклицание: «Игорь? Слушай, ты как? Заходи!» Мне стало как-то не по себе. Я вышла в прихожую и увидела его.
Игорь выглядел, как всегда, дорого и неуместно. Кожаная куртка, которая, я знала, стоила как три наших ежемесячных платежа по ипотеке, новые ботинки с зеркальным блеском. На руке поблескивали массивные часы. Он излучал энергию и легкое сожаление о том, что его отвлекли от очень важных дел.
— Катя, родная! — он широко улыбнулся, пахнуло дорогим парфюмом и вечерним холодом. — Прости, что без предупреждения. Дела, понимаешь. Влетел в город на денек, решил заскочить к братцу.
Он обнял меня с той показной сердечностью, которая всегда казалась фальшивой. Мы прошли на кухню. Игорь развалился на стуле, положил на стол ключи от машины с ярким значком немецкого автопроизводителя.
— Ну, как жизнь, строители семейного гнездышка? — он окинул взглядом нашу скромную кухню, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде снисходительности.
— Работаем, — сухо ответил Максим, ставя перед братом чашку. — Мама звонила, волновалась. Говорит, у тебя какие-то проблемы.
Игорь махнул рукой, сделал гримасу, изображающую досаду.
— А, это… Пустяки. Небольшой кассовый разрыв. Партнеры мои, козлы, подвели. Обещали влить деньги к пятнице, а сами слились. Мне сейчас всего-то ничего надо, чтобы латануться, контракт не сорвать. А контракт — космос, я тебе скажу.
Он начал сыпать цифрами, терминами, говорить о поставках, о предоплатах, о депозитах. Говорил громко, уверенно, жестикулируя. Максим слушал, кивая. Я стояла у раковины и мыла уже чистую чашку, чувствуя, как у меня сводит живот. Все это я уже слышала. Только в прошлый раз речь шла о «ферме по разведению шиншилл», а до этого — о «участке под элитную застройку».
— Короче, Макс, выручи, — Игорь перешел на доверительный, мужской тон. — Мне полтора миллиона до понедельника. Чисто символических, понимаешь? В понедельник придут деньги по основному договору, я тебе все верну сразу, и даже проценты отброшу, хочешь? Братское дело. Для меня сейчас этот контракт — все.
Воздух на кухне стал густым и тяжелым. Полтора миллиона. Это была не та сумма, которую одалживают «до понедельника». Это была сумма с нашей «подушки безопасности», плюс то, что мы откладывали на машину.
Максим замер. Он не посмотрел на меня. Он смотрел на брата, который говорил с ним на языке мужских обязательств и возможностей.
— Полтора… — медленно проговорил Максим. — Это серьезная сумма, Игорь.
— Да брось! Для тебя-то что! — Игорь хлопнул его по плечу. — Я же знаю, ты не бедствуешь. Квартира, машина… У тебя все стабильно. А для меня это вопрос жизни и смерти бизнеса. Ты же не дашь пропасть своему брату? Мама-то вся изошлась, бедная. Я ей, конечно, не все детали говорю, чтобы не пугать.
И он посмотрел на Максима взглядом, в котором читалась и уверенность, и какой-то немой упрек: «Ты же не подведешь семью?»
— Надо подумать, — глухо сказал Максим.
— О чем думать? — я не выдержала, оборвала молчание. Мой голос прозвучал резко, как удар стекла. — У нас нет полутора миллионов свободных, Игорь. У нас есть ипотека, ребенок, свои планы. Мы не банк.
Наступила тишина. Игорь медленно перевел взгляд на меня, его дружелюбие испарилось, как капля воды на горячей плите.
— Я с братом разговариваю, Катя, — мягко произнес он, но в мягкости этой была сталь.
— Она моя жена, — вдруг встрялся Максим, но голос его был безоружным. — И она имеет право голоса. Особенно в таких вопросах.
— Вопросы семьи — они между своими решаются, — парировал Игорь, не отрывая от меня взгляда. — Мы с тобой кровь. А жены… Они приходят и уходят, брат.
Мне стало холодно. Я положила чашку на стол с глухим стуком.
— В этой семье деньги зарабатываем и планируем мы вместе. И тратим — тоже. И я не позволю бросать наши общие деньги, отложенные на будущее дочери, в очередную черную дыру твоего бизнеса, Игорь. Извини.
Я повернулась и вышла из кухни. У меня тряслись руки. Я слышала, как за моей спиной Игорь сказал приглушенно, но отчетливо:
— Ну, ясно. Кто в доме хозяин. Извини, что потревожил, брат. Вижу, ты тут не царь и не бог. Придется искать, у кого занять. У чужих.
Я зашла в комнату к Ане, притворила дверь, прислонилась к ней лбом. Сквозь дерево доносились приглушенные голоса. Сначала говорил Игорь, настойчиво и тихо. Потом — Максим, срывающимся, оправдывающимся тоном. Потом шаги в прихожей, хлопок входной двери.
Через несколько минут Максим вошел в комнату. Лицо его было серым, уставшим.
— Ушел? — спросила я, не оборачиваясь.
— Ушел. Ты чего так резко, Кать? Он же брат. Он в беде.
— Он всегда в беде! — я обернулась к нему. — И ты всегда его вытаскиваешь. Чем это кончилось в прошлый раз? Он взял у тебя пятьсот тысяч на «ферму». Мы их видели?
— Он вернул! — горячо возразил Максим.
— Через год! И без копейки процентов, хотя инфляция была, как чорт! И мы в тот год не поехали отдыхать, потому что копили на ту самую «подушку безопасности», которую он сейчас снова хочет просить!
Мы спорили шепотом, яростно, чтобы не разбудить Аню. Он говорил о долге крови, о том, что нельзя оставлять своего в беде. Я говорила о нашей маленькой семье, о доверии, о том, что мы не резиновые. Он чувствовал себя предателем перед братом. Я чувствовала себя предательницей перед Аней, даже думая о том, чтобы отдать ее будущее в ненадежные руки.
В конце концов, измотанные, мы пришли к молчаливому, горькому компромиссу. Максим сказал, что даст Игорю не полтора миллиона, а триста тысяч. Из той суммы, что скопилась у него на личном счете от премий за последний год. «Его» деньги. Я, стиснув зубы, согласилась. Это была дань его совести и цена нашего шаткого мира. Я чувствовала себя проигравшей, потому что знала: это только начало. Дверь для шантажа чувством долга теперь была приоткрыта.
— Только давай расписку возьмем, — сказала я уже под утро, глядя в потолок. — Хоть что-то.
— Он брат, — пробормотал Максим в темноте. — Какой-то формальностью унижать…
Он не договорил. Но я поняла. Расписки не будет.
Игорь взял деньги на следующий день. Наличными. Приехал на час, был краток и деловит. Он похлопал Максима по плечу, сказал: «Спасибо, братан. В понедельник, как джекпот сорву, все будет тут». На меня он не смотрел. Уходя, он оставил в прихожей тот же запах дорогого парфюма, который теперь ассоциировался у меня с опасностью и обманом.
Понедельник прошел, потом вторник, среда. Звонков не было. Максим нервничал, но старался не показывать. Он пытался дозвониться — телефон Игоря был выключен.
А в пятницу вечером, когда мы в который раз молчаливо ужинали под мерцание экрана телевизора, зазвонил его телефон. На экране снова прыгала улыбающаяся Людмила Петровна. Но на этот раз у Максима, когда он поднес трубку к уху, выступили белые пятна на скулах.
— Мама? Что случилось? Говори медленнее… Что?.. Какие люди?.. Угрожали? Мама, дыши. Где Игорь?..
Он встал из-за стола, его лицо исказилось ужасом. Я замерла с вилкой в руке. Ледяная ползала мурашками по спине.
— Сиди дома. Никому не открывай. Я… я выезжаю. Сейчас. Сиди и жди меня.
Он бросил телефон на диван и побежал в спальню, хватая куртку.
— Максим! Что там? — вскрикнула я.
Он остановился в дверях, его глаза были пустыми, невидящими.
— Это… это не просто долги. Там… там что-то серьезное. К матери приходили. С угрозами. Говорят, он всех подвел. И теперь они требуют с нее. Она в истерике. Я должен ехать.
— Мы вызываем милицию! — вскочила я.
— Нет! — рявкнул он так громко, что я вздрогнула. — Нельзя. Там… там свои правила. Я должен сам разобраться. Это моя семья.
И он выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью.
Я осталась одна посреди внезапно ставшей чужой и огромной гостиной. Тишину нарушал только тихий звук из детской — Аня во сне перевернулась и что-то прошептала. Я подошла к окну. Через минуту внизу, под фонарем, зажегся свет фар нашей «Ласточки». Машина рванула с места и исчезла в ночи.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Сидела на том самом протертом диване, куталась в плед и смотрела в одну точку. Паутина, в которую мы попали, вдруг стала плотной, липкой и очень, очень опасной. И я поняла, что просто так мы из нее не выберемся. Заплатить придется чем-то гораздо большим, чем деньгами.
Он вернулся под утро следующего дня. Я слышала, как ключ медленно поворачивается в замке, как скрипит дверь. Я не спала, сидела на кухне с остывшей кружкой чая. Когда он вошел, я едва узнала его. Максим выглядел так, будто прошел через ад. Лицо серое, землистое, глаза впалые, с красными прожилками. Он сбросил куртку на пол и опустился на стул, тяжело, как старик.
— Ну? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
Он долго смотрел на стол, собираясь с мыслями. Потом начал говорить. Медленно, отчеканивая каждое слово, будто оно было отлито из свинца.
— Это не просто долги. Это пирамида. Финансовая. Игорь влез туда год назад. Не просто влез — он стал там кем-то вроде зазывалы. Привлекал людей, обещал бешеные проценты. Под свою, как он говорит, «честное имя». И под… — Максим замялся, проглотил комок в горле. — Под залог маминой квартиры.
Воцарилась тишина, которую разрезал только навязчивый тиканье часов на стене. Слова «залог квартиры» повисли в воздухе, огромные и нереальные, как кошмар.
— Как? — прошептала я. — Как он мог? Она же…
— Она подписала. Он сказал, что это формальность для его бизнеса, что все под контролем. А она… она ведь верит ему на слово. Он же ее сын.
Он рассказал всё. Пирамида рухнула. Организаторы сбежали, прихватив деньги сотен вкладчиков. А Игорь, как тот, кто привлекал соседей, родственников, знакомых своих знакомых, оказался крайним. На него приходили с претензиями, с угрозами. Он сначала отбивался, обещал все вернуть, а потом просто пропал. А долги, официальные, по распискам, остались. И самое главное — долг перед организаторами пирамиды, где в качестве обеспечения фигурировала та самая квартира в деревне. Сумма была астрономической.
— Ему грозит… много чего, — тупо закончил Максим. — А мать… если мы не погасим этот основной долг, квартиру выставят на продажу через суд. Ей в шестьдесят лет на улицу.
Он поднял на меня глаза. В них не было просьбы. В них было требование. Решение, которое он уже принял один, без меня.
— Надо продавать машину, — сказал он ровно. — Нашу. И снять все деньги с депозита Ани. Там как раз копили на ее учебу. Этого хватит на первый, самый большой взнос. Остальное… остальное как-нибудь займем, перекредитуемся.
Внутри у меня всё оборвалось и замерло. Я слышала слова, понимала их смысл, но мозг отказывался верить. Наша «Ласточка», на которой мы объездили полстраны, в которой везли Анечку из роддома. И деньги дочери. Ее будущее. Ее маленькая, но такая важная гарантия.
— Ты… ты с ума сошел? — вырвалось у меня. Голос был тихим, прерывистым. — Максим, это наш ребенок. Это ее образование. И машина… как мы без нее? На работу? В сад? В поликлинику?
— Мать на улице, Катя! — он ударил кулаком по столу, и кружка подпрыгнула со звоном. — Ты что, не понимаешь? Ей негде жить! Ей шестьдесят, у нее больное сердце! Игорь сбежал, я единственный, кто может ее спасти! Ты что, предлагаешь мне бросить ее?
— Я предлагаю тебе подумать о своей семье! — закричала я, вскакивая. Всё накопившееся за эти недели напряжение, страх, злость вырвались наружу. — О твоей жене! О твоей дочери! Твой брат наворовал, твоя мать, извини, была настолько глупа, что подписала квартиру! А мы чем виноваты? Почему мы должны расплачиваться?
— Потому что я ее сын! — заревел он в ответ. Его лицо исказила гримаса ярости, которую я видела впервые. — Потому что это моя кровь! А ты моя жена, и ты должна меня поддерживать, а не скулить про какую-то машину!
— Должна? Я тебе ничего не должна! Я не подписывала никаких дурацких бумаг! Я не вкладывалась в пирамиды! Я строила этот дом с тобой, кирпичик за кирпичиком! И я не позволю тебе развалить его ради того, чтобы спасать тех, кто сам полез в петлю!
Мы кричали. Громко, не стесняясь, забыв про спящую дочь. Мы бросали друг в друга слова, как камни. Он кричал про долг, про семью, про черную неблагодарность. Я кричала про безответственность, про жадность его брата, про слепоту его матери, которая всегда покрывала любимчика.
— Твой брат — пропойца и аферист! У него всегда были только аферы в голове! А ты велся, как мальчишка! И твоя мать его покрывала, потому что Игоречка — золотой! А ты, дурак, всегда был для нее лишь кошельком с ногами!
— Заткнись! Не смей так говорить о моей матери!
— А она смогла? Подписать квартиру? Заложить будущее? Она взрослая женщина, а вела себя, как последняя…
Я не договорила. Из спальни донесся испуганный плач. Аня. Наши крики разбудили ее.
Мы замолчали, оба тяжело дыша, с лицами, перекошенными злобой и болью. Из-за двери доносились всхлипывания, переходящие в истеричный рев. «Мамочка! Папа!»
Я хотела броситься к ней, но ноги не слушались. Максим стоял, сжав кулаки, его взгляд был диким.
— Видишь? — прошипела я, и слезы наконец хлынули из глаз, горячие и бессильные. — Видишь, чего мы добились? Ты готов ради их долгов, их ошибок, разрушить психику собственного ребенка? Ты готов оставить ее без будущего, без средств, в долгах, как в шелках? Ты настоящий отец после этого?
Он шагнул ко мне, и на мгновение мне показалось, что он замахнется. Но он только ткнул пальцем в воздух перед моим лицом.
— ТЫ ДОЛЖНА ПОНИМАТЬ! — заорал он так, что, казалось, задрожали стекла. — ЭТО МОЯ КРОВЬ! ЭТО МОЯ СЕМЬЯ! А ТЫ… ТЫ ВСЕГДА БЫЛА ЖАДНОЙ! ВСЕГДА СЧИТАЛА КАЖДУЮ КОПЕЙКУ! ИХ, МОИХ, НАШУ! ТЫ НИКОГДА НЕ ПРИНИМАЛА МОЮ СЕМЬЮ, КАК СВОЮ!
В этих словах была такая ненависть, такая неправда, что у меня внутри всё перевернулось и погасло. Жадной. Я, которая годами экономила на себе, чтобы вписаться в бюджет, которая шила Ане платья сама, которая считала копейки в магазине, чтобы погасить ипотеку досрочно. Жадной.
Ярость исчезла. Ее сменила ледяная, абсолютная пустота. Плач дочери за дверью стал как будто далеким. Я выпрямилась, вытерла ладонью щеки и посмотрела на него. Смотрела на этого чужого, озлобленного человека, в которого превратился мой муж.
— Я не наследница твоей неудачливой семьи, — сказала я тихо, четко, разделяя каждое слово. Голос не дрогнул. — И платить за чужие, чужие, Максим, долги не собираюсь. Ни копейки. Ни с продажи машины, ни со счетов дочери. Ничего.
Он замер, словно не понял. Потом его лицо сменилось, ярость уступила место какому-то ошеломленному, животному непониманию.
— Тогда… тогда нам не о чем говорить, — хрипло выдавил он. — Если ты не со мной, то ты…
Он не нашел слов. Резко развернулся, схватил с пола куртку и вышел. Дверь в прихожую, а потом и входная, захлопнулись с таким гулкими, финальными ударами, что я вздрогнула всем телом.
Наступила тишина. Глубокая, оглушительная. Прерванная только всхлипами из детской. Я обхватила себя руками, чтобы не развалиться на части, и медленно, как лунатик, пошла к дочери. Мне нужно было ее обнять. Мне нужно было сказать, что все будет хорошо. Но в тот момент я сама в это не верила. Наш мир, такой прочный еще месяц назад, лежал в руинах. И виной тому были не чужие долги, а та пропасть, которая всегда таилась между нами, и которую мы, в слепоте своей, не хотели замечать.
Дни поплыли за днями, тягучие и беззвучные, как густой туман. Максим вернулся на следующий день, но это был не муж, а молчаливый призрак. Он спал на диване в гостиной. Мы разговаривали только самое необходимое, короткими, выхолощенными фразами, будто соседи по коммуналке.
— Ане в сад к восьми.
—Понял.
—Молока купить.
—Хорошо.
Самым страшным была Аня. Она замкнулась. Перестала смеяться. Просила включить мультики и сидела, уставившись в экран, не шевелясь. Однажды ночью я проснулась от ее тихого плача. Зашла к ней, легла рядом, обняла.
— Мама, вы с папой больше не любите друг друга? — спросила она, всхлипывая.
— Мы с папой… очень устали, — ответила я, прижимая ее к себе, чувствуя, как по моей шее стекают горячие слезы. — Это не твоя вина. Никогда не думай, что это твоя вина.
— А папа нас бросит?
—Нет, — солгала я в темноте, потому что не знала правды. — Не бросают своих детей.
Я не могла так продолжать. На третий день, когда Максим ушел на работу, а Аню отвезла в сад соседка, я позвонила родителям. Мама услышала мой голос и сразу спросила: «Дочка, что случилось?» И я выложила все. Про долги, про пирамиду, про залог квартиры, про то, что Максим хочет продать все наше и потратить деньги Ани.
На другом конце провода повисла гробовая тишина.
— Приезжайте, — наконец сказал папа, и в его голосе, обычно таком спокойном, звучала сталь. — Сейчас же. И бери Аню. Пусть поживет у нас. А с этим… с этим надо разбираться.
Я отказалась. Бежать — означало признать поражение. Это был мой дом, моя крепость, которую я не собиралась просто так сдавать. Но их реакция дала мне какую-то опору. Я была не одна.
Через день после их звонка, в субботу, когда Максим мрачно смотрел телевизор, а я пыталась заинтересовать Аню лепкой, раздался звонок в дверь. Неожиданный, резкий. Мы переглянулись. Максим нахмурился, встал и пошел открывать.
Голос, который донесся из прихожей, заставил меня похолодеть.
— Максим, сынок! Дай мне с ним поговорить! Он должен меня выслушать!
Свекровь. Людмила Петровна. Она ворвалась в квартиру, запыхавшаяся, с лицом, опухшим от слез. На ней был старый, но добротный пуховик, а из-под него мелькнул край какой-то яркой, новой кофты.
— Катя, — кивнула она мне без тени прежнего подобострастия, ее взгляд был требовательным. — Максим мне все рассказал. Как ты могла? В такой момент отказать мужу в поддержке?
Я встала, поставив Аню за спину.
— Людмила Петровна, мы все в курсе вашей ситуации. Это ужасно. Но решать ее нужно другими способами.
— Какими? — всхлипнула она, опускаясь на стул и тут же обращаясь к Максиму. — Сыночек, они приезжали опять! Вчера! Говорят, решение по квартире будет через две недели, если мы не внесем первый взнос. Это же грабеж! Полтора миллиона сразу! У меня таких денег нет! Ты же не дашь матери помереть под забором?
— Мама, успокойся, — буркнул Максим, но в его глазах читалась та же беспомощная ярость, что и раньше. Он смотрел на меня, будто говоря: «Видишь? Видишь, до чего ты довела?»
— У меня есть предложение, — свекровь вытерла несуществующие слезы и посмотрела на меня оценивающе. — Вы продаете машину. Это сразу какие-то деньги. Потом… ну, может, Катя возьмет кредит на себя? У нее чистая кредитная история. А мы с тобой, Максим, как-нибудь расплатимся. Игоречка обещал, что как только улягется все, он вернется и все отдаст. Он же не пропадет!
В ее словах было столько наигранного отчаяния и столько же расчетливого цинизма, что меня вдруг перестало трясти. Наступила странная, ледяная ясность. И тут я вспомнила. Слово, оброненное ею же в потоке жалоб.
— Людмила Петровна, — сказала я тихо. — Вы сказали, что Игорь обещал вернуться. А когда он вам последний раз звонил?
Она заморгала, засуетилась.
—Да как же… неделю назад… нет, две…
—Он позвонил вам в прошлый понедельник, — спокойно констатировала я. — Я случайно слышала, как вы разговаривали у нас на кухне, когда я была в ванной. Вы тогда сказали ему: «Не волнуйся, сынок, все уладим. Носи свою новую шубу на здоровье».
В комнате стало тихо. Максим медленно повернул голову к матери. Его лицо было каменным.
— Какая шуба? — спросил он глухо.
— Что? Нет, ты что, — залепетала свекровь, побледнев. — Катя все перепутала! Я говорила про… про старую дубленку!
— Вы говорили про новую шубу, которую он купил месяц назад, в самый разгар своих «трудностей». За наличные. Примерно за те самые триста тысяч, которые мы ему дали, — мой голос звучал ровно, как дикторский текст. Я чувствовала, как во мне растет сила от этой правды. — И пока вы здесь плачетесь о своей квартире, ваш золотой Игоречка, судя по всему, не бедствует. Он просто снова спрятался, оставив вас, а главное — нас, разгребать последствия.
— Ты врешь! — взвизгнула старуха. — Ты хочешь поссорить меня с сыном! Ты всегда его ненавидела! Жадина!
— Мама, — голос Максима переломился, как сухая ветка. — Это правда?
Она не ответила. Она смотрела на него, и ее лицо, такое жалкое секунду назад, вдруг исказилось злобой и страхом.
— Ну и что? Ну купил! Ему же холодно! Он мужчина, ему надо с людьми общаться, он не может в старье ходить! А вы тут в тепле сидите! Вы обязаны помочь! Ты обязан, Максим! Я тебя родила, я тебя подняла!
И тут я сделала свой ход. Последний, отчаянный козырь, о котором не знал никто.
— Никто никому ничего не обязан, кроме как по закону, — сказала я, глядя прямо на Максима. — После первой истории, когда Игорь «занимал» пятьсот тысяч, я сходила к юристу. Консультировалась. Просто для себя. Так, на всякий случай.
Максим уставился на меня, не понимая.
— Долги Игоря, взятые им лично, — это его личные долги. Они не переходят автоматически ни на тебя, ни на мать. Если, конечно, вы не выступали поручителями или созаемщиками. Ты? — Я сделала паузу. Он медленно покачал головой. — А залог квартиры… — я перевела взгляд на свекровь, — это договор, который подписала лично вы, Людмила Петровна. Будучи в здравом уме и твердой памяти. Своей рукой. И теперь отвечать по нему должны вы. Максим может помогать вам из чувства сыновьего долга. Но он не обязан этого делать по суду. И уж тем более не обязана я. И тем более — деньги нашей дочери. Их даже при разводе делить не будут, это целевые накопления.
В комнате повисла тишина, настолько полная, что был слышен тикающий звук холодильника. Свекровь смотрела на меня открытым ртом, ее игра в несчастную жертву треснула и развалилась, обнажив испуганное, мелочное лицо.
— Ты… ты что, на развод подашь? — прошептала она, и в ее голосе был уже не укор, а животный страх. Ведь если мы разведемся, и Максим останется с долгами и ипотекой, помогать ей будет просто нечем.
Я не ответила. Я смотрела на мужа. Он сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Его плечи тряслись. Сначала я подумала, что это плач. Но когда он поднял голову, я увидела, что это беззвучный, истерический смех. Смех отчаяния и горького, запоздалого прозрения.
— Значит, так, — хрипло произнес он, глядя на мать. — Значит, Игорь купил шубу. А ты знала. И все равно приехала вышибать из нас деньги, зная, что мы можем потерять все. Зная, что у меня ребенок. Зная.
— Сынок, я…
—Выйди, — перебил он ее. Голос был пустой, безжизненный. — Пожалуйста, выйди. Я не могу на тебя сейчас смотреть.
Она что-то еще попыталась сказать, заплакать, но, увидев его лицо, затряслась, схватила свою сумку и, не глядя ни на кого, выбежала из квартиры. Дверь снова захлопнулась. На этот раз за ней.
Максим сидел, закрыв лицо ладонями. Его спина сгорбилась, будто под невидимым грузом. Я увидела не мужчину, который кричал на меня неделю назад, а сломленного, потерянного мальчишку, который только что увидел, как рухнул весь мир, построенный на вере и долге.
Я не подошла. Не стала утешать. Вся моя жалость сгорела в огне того скандала. Я взяла за руку Аню, которая притихла и смотрела на отца большими, испуганными глазами.
— Пойдем, рыбка, в твою комнату, — тихо сказала я. — Порисуем.
Мы вышли из кухни. Дверь в гостиную, где он сидел, была открыта. Между нами теперь лежала не просто комната. Лежала пропасть, вырытая его слепой верой и их алчностью. Я не знала, можно ли через нее построить мост. Знала только одно: платить за его ошибки я больше не буду. Никогда.
Я притворила дверь в детскую, оставив его наедине с тишиной, с обманом и с той самой «кровью», которая оказалась гуще, чем разум, и горше, чем правда.