— Девчонки, я не пойду: мне боязно. Вон, у меня Степан есть, — Агата заломила руки и замерла перед почерневшим срубом заброшенной бани на самом краю деревни.
Луна, круглая и холодная, заливала серебристым светом её испуганное лицо и группу подруг, собравшихся для старинного девичьего обряда.
— Ну ты же не сосватанная ещё! Пойдём, посмотришь. А вдруг не Степана увидишь, а принца какого? — Лиза, её самая бойкая подруга, обняла Агату за плечи и ободряюще улыбнулась. — Всё будет хорошо, я же с тобой.
Девушки перешёптывались, передавая друг другу зажжённые свечи и два старых, затуманенных временем зеркала. Воздух был наполнен тревожным, сладковатым запахом воска и прелой листвы. Каждая, возвращаясь из тёмной бани, выходила взволнованной, с расширенными от ужаса зрачками, но на губах у них играла счастливая, возбуждённая улыбка. Все видели в зеркальном коридоре того, кого хотели.
Агата же вся извелась за время ожидания. Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались. Лиза не отходила от неё ни на шаг: успокаивала, расплела её длинную русую косу, тщательно расчесала волосы тонкой костяной гребёнкой.
— Ну всё, Агаточка! Твоя очередь. Смелей! А я сразу после тебя, — ласково, но настойчиво подтолкнула Лиза подругу к низкому, тёмному входу.
***
Дверь со скрипом захлопнулась, оставив Агату наедине с густой, почти осязаемой темнотой. Воздух внутри был спёртым и пахло пеплом, сырой землёй и чём-то ещё, горьким и забытым. Руки девушки дрожали так, что она едва смогла зажечь свою свечу. Пламя метнулось, отбрасывая на стены, покрытые паутиной, гигантские, несуразные тени.
Она установила зеркала друг напротив друга, создавая тот самый зыбкий, бесконечный коридор, уходящий в никуда.
— Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись мне… — шёпот Агаты прозвучал неестественно громко в гробовой тишине.
Она медленно понесла свечу вперёд, вглядываясь в дрожащую зеркальную гладь. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Это огонёк дрожит или там, в глубине, уже кто-то есть? Тень? Чёрная, безликая масса… Она приближается. Совсем близко. Руки тянет…
Агата в ужасе отшатнулась. В зеркале, прямо перед её лицом была серая, будто лишённая крови, рука с бледными пальцами. Девушка судорожно, с силой выдохнула — и свеча погасла.
В тот же миг ледяная хватка сомкнулась вокруг её запястья. Агата дико вскрикнула, дёрнулась и, оборачиваясь, бросилась к выходу. Она уже почти была на улице, как почувствовала лёгкое, но цепкое прикосновение к своим распущённым волосам — будто кто-то провёл по ним ладонью, пытаясь удержать.
Её крик, полный чистого, животного ужаса, разорвал ночную тишину. Дверь бани с грохотом распахнулась. Подруги, не сговариваясь, как перепуганные птицы, бросились прочь. Они рассыпались по тропинкам и умчались по своим домам, не оглядываясь.
***
Агата, еле переводя дух, тихо прокралась в свой двор. Из будки, звеня цепью, выбрался огромный, лохматый пёс по кличке Гром.
— Громик, Громушка… — девушка присела перед ним, гладя его мохнатую голову. Голос её срывался. — Только не лаи, молчи, пожалуйста… Никому не говори…
Пёс странно на неё посмотрел, тихо заскулил, поджал хвост и, пятясь, забился обратно в свою конуру.
Утром Агата обнаружила на своём запястье тонкую, словно нарисованную тончайшей кистью, красную полоску. Она не болела, но была неестественно яркой, словно кто-то повязал ей на руку тончайшую ленту из света и крови. Девушка попыталась встать с кровати — и мир поплыл у неё перед глазами. Голова закружилась, тело пронзила слабость, и она снова рухнула на подушку. Весь день её преследовала странная апатия. Всё валилось из рук, мысли путались. Даже дворовые животные, обычно такие дружелюбные, шарахались от неё и прятались.
— Ты чего это, Агафья, — бабушка пристально, с тревогой посмотрела на внучку за обедом. — Худо тебе? Бледная вся, как сама смерть.
Агата отмахивалась, старалась улыбаться. Но к вечеру отметина на запястье вдруг зажглась нестерпимым, жгучим огнём. Боль была такой острой, что девушка не могла сдержать слёзы. Она сидела, сжавшись в комок, и кусала губы, чтобы не застонать.
— Рассказывай, — бабушка твёрдо села рядом на кровать, положив свою старческую, исчерченную жилами руку на её горячий лоб. — Всё подчистую! Видала я, как куры переполошились. И Гром носа не кажет из будки. Что натворила?
Агата, всхлипывая от боли и нахлынувшего страха, созналась, что ходила с девчонками гадать в старую баню. И что… что-то из зеркала, какая-то тень, схватила её за руку.
Бабушка не стала ругать. Выслушала, тяжело вздохнула и покачала седой головой.
— Завтра на рассвете в соседнюю деревню поедем. Там баба Меланья живёт. Она из тебя любую нечисть выведет, хворь любую.
Всю ночь Агате снилась тень. Безликий, холодный силуэт, который держал её за руку и вёл куда-то вглубь, в непроглядную тьму. Девушка металась в бреду, её тело ломило, будто после тяжёлой работы. Изнемогая, она проваливалась в тяжёлую, кошмарную дрёму и снова просыпалась от чувства ледяного прикосновения на коже.
Утром она еле-еле дошла до повозки. Отец, хмурый и молчаливый, вместе с бабушкой повёз Агату к знахарке.
***
В избушке бабы Меланьи пахло сушёными травами, дымком и чем-то древним, необъяснимым. Старуха внимательно посмотрела на Агату, а потом уставилась куда-то в пространство за её спиной, словно видя то, что другим было не дано.
— Смотри-ка, покойник её к себе привязал, отпускать не хочет, — без обиняков произнесла она, обращаясь к бабушке. — А чего держишь-то? Чего схватился за живую девку? Не твоя она.
Она взяла сухие травы, какие-то тёмные ягоды, растёрла их в грубой каменной ступке. Получившейся густой, пахучей смесью она обмазала красную отметину на руке Агаты. Боль на мгновение отступила, сменившись приятным холодком.
Потом баба Меланья с горящей свечой обошла Агату три раза, бормоча что-то на непонятном, гортанном наречии. Вылила воск в чашу с водой и долго вглядывалась в застывшие фигуры.
— Так она этому покойнику теперь невеста. Он её как увидел, сразу приметил, ленточку незримую на руку повязал! Свадьбу скоро играть будут. А после этого умрёт твоя Агафья, — отчеканила знахарка, и в её голосе не было ни капли сомнения.
— Батюшки светы! — всплеснула руками бабушка. — Да как же так? Помочь ей можно? Спасти?
— Кто-то его приманил, Агафью ему показал. А покойник тот давно невесту свою искал. Нашёл теперь. Свадьбе быть. — Баба Меланья грустно посмотрела на бледную, как полотно, девушку. — Способ есть один: найдёте кого-то вместо неё, я сделаю подмену, чтоб он другую забрал. Но грех этот на ваших душах навечно останется.
— Да что же это… Только так? — заплакала бабушка. — А кто ворожил? За что?
— Кто зла ей желает, тот и ворожил. Ещё можно покойнику его настоящую невесту показать. Да он уж, поди, и забыл, как зазноба его выглядела, по миру скитается… — знахарка задумалась, а потом полезла в сундук. — Вот, сделаю вот что.
Она дала бабушке маленький холщовый мешочек, туго набитый пшеном.
— Ступайте на старый погост, на наш. Крупу эту рассыпьте у входа. Птицы слетятся, склюют всё. И если потом какая-то пичужка сядет на одну могилу и никуда с неё не улетит — там и лежит жених Агафьи.
— А если все улетят? — тихо спросила бабушка.
— Значит, он не у нас покоится. И где его искать — одному Богу ведомо. — Баба Меланья протянула маленький глиняный кувшинчик. — Это отвар. Он ненадолго силу вернёт. Но действие его — на пару дней. К этому времени надо или настоящую невесту найти, или… кого-то другого ему отдать.
***
Бабушка, крепко поддерживая Агату, вела её по старому, заросшему бурьяном погосту. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени от покосившихся крестов и памятников.
— Сейчас, Агафьюшка, потерпи немного… Птиц покормим, они нам путь укажут, — старушка развязала мешочек и густой золотой струйкой высыпала пшено на землю.
Не прошло и минуты, как с окрестных деревьев слетелась стайка воробьёв. Зашуршали крылья, зазвенели голоса. Ещё пара минут — и от крупы не осталось ни зёрнышка. Птицы, словно по команде, разом вспорхнули и рассыпались по кладбищу.
Вдруг из самой глубины погоста, от самой старой его части, донёсся настойчивый, громкий щебет. Казалось, какая-то птица зовёт их за собой. Бабушка с внучкой поспешили на звук. И увидели: на покосившемся, почти сгнившем деревянном кресте сидел одинокий воробей и смотрел на них чёрными бусинками глаз.
Бабушка ахнула и покачала головой.
— Это же самая старая часть… Я тогда маленькой совсем была. Помню… Речка из берегов вышла, ливни были страшные. Вода с гор пришла, грязевая селя. Всю деревню нашу затопило. Много народу тогда погибло. Здесь они и лежат…
Мы спасались на той горке, вон той. А один парень всё метался, не находил себе места. Всё твердил про свою любимую. «У неё», говорит, «красная ленточка на руке, это я ей повязал, чтоб издалека видно было». Никак не могли его удержать, в воду рвался. Так и ушёл… И нашли их потом в разных концах деревни. Так и не встретились они…
Бабка твоей подружки Лизки, кстати, то ли сестрой, то ли племянницей тому парню приходилась. Эх, жалко, старуха давно умерла… спросить не у кого. А ты поговори с Лизкой! Вдруг, она что-то слышала, какие-то семейные преданья.
— Лиза, ну я ничего не помню! — Лиза отвела глаза, перебирая край фартука. — Бабка что-то болтала, да я маленькая была, не слушала. Может, само рассосётся? А что Степан говорит?
— Он с отцом на промысел ушёл, ещё не вернулся… — Агата безнадёжно опустила голову. — Я до его возвращения не доживу, чувствую…
Лиза молчала, упорно глядя в пол. А потом вдруг резко подняла голову, и в её глазах плеснулась странная решимость. Она схватила Агату за руку и почти побежала с ней по улице, прочь от людных глаз, к той самой бане.
— Это я. Я всё устроила. Бабка моя рассказывала про тот потоп, про парня, который свою невесту искал. Решила я… что ты ему подойдёшь. А Степан тогда бы мой стал. Я же его после… после твоей смерти утешила бы. — Лиза говорила быстро, срываясь, и её слова повисли в воздухе тяжёлым, гнусным признанием. — Я когда тебе волосы расплетала перед гаданием… я прядь твою красной шёлковой лентой перевязала. И шёпотом заговор прочла. Всё получилось. Теперь ты невеста покойника. А скоро бы и жена ему стала. Но… но мне это уже не поможет. А ты… — она сломалась, и голос её дрогнул, — значит, жить ещё должна.
Она распахнула дверь бани. Луч вечернего солнца упал на прогнившие половицы. И там, в самом центре пятна света, лежала та самая красная шёлковая ленточка, сорванная мёртвой рукой с волос Агаты.
— Прощения просить не буду… Я и так наказана. Меня вчера отец просватал за какого-то злодея из-за реки. Говорят, он двух жён загубил на тяжких работах. Свадьбу скоро справлять будем. Так что Степан мне бы и так не достался. — Лиза шмыгнула носом, и по её щеке скатилась единственная слеза. — Прощай, Агата.
***
Агата медленно брела по старому погосту. Лиза, прежде чем убежать, указала ей, где искать заброшенную могилу той самой, настоящей невесты.
Девушка отыскала её — маленький, почти сравнявшийся с землёй холмик, поросший бархатцем и полынью. Она подошла, упала на колени и палочкой аккуратно вырыла неглубокую ямку. Туда она положила красную ленточку.
— Вот она, твоя невеста. Ждала тебя всё это время. Ты её так искал…
Поднявшись, Агата поспешила прочь с кладбища. Она уже почти вышла за ограду, как вдруг за спиной услышала тихий, серебристый смех и нежный, ласковый шёпот. Слов разобрать было нельзя, но это был разговор влюблённых — лёгкий, полный счастья и умиротворения.
Агата обернулась. Никого не было. Только стайка воробьёв вспорхнула с ветки старой берёзы и растворилась в багряном закатном небе.
Она посмотрела на своё запястье. Красная отметина исчезла, не оставив и следа.
Тихий разговор двух, наконец-то встретившихся душ, постепенно слился с шелестом листвы и щебетом улётных птиц, превратился в лёгкий ветерок и навсегда рассеялся над уснувшей землёй.