Заполярье. Здесь, на краю ойкумены, где редкий, искривленный лиственничный лес окончательно сдается под натиском ледяных ветров, уступая место бесконечной белой пустыне, время течет иначе. Артем знал это лучше многих.
Десять лет он жил на кордоне «Северный», в избе, срубленной из вековых бревен, почерневших от времени и ветров. Его мир состоял из оттенков, для которых у городского жителя не нашлось бы названий: серо-стальной цвет неба перед бураном, ослепительно-белый, выжигающий сетчатку цвет наста в полдень, и глубокий, чернильно-синий цвет полярной ночи.
Звуки здесь были скупы и честны: вой ветра в печной трубе, напоминающий плач брошенного ребенка, сухой треск поленьев, пожираемых огнем, и скрип снега под широкими, подбитыми камусом охотничьими лыжами. Но тишина была главным обитателем этих мест. Она давила на уши, густая и плотная, как вата.
Раньше эту тишину разрывал другой звук — низкий, гулкий, радостный лай. Буран. Огромный пес, в жилах которого кровь восточносибирской лайки смешалась с кровью волка, был не просто домашним животным. Он был частью самого Артема. Его тенью. Его совестью. Буран был единственной родной душой на сотни верст ледяной пустыни. Он понимал Артема не с полуслова, а с полувзгляда, с легкого изменения запаха, который исходил от хозяина в моменты тревоги или радости. Когда полярная ночь накрывала тундру тяжелым бархатом и звезды висели так низко, что, казалось, их можно задеть рукой, тепло огромного пса у ног егеря разгоняло мрак одиночества лучше любой лампы.
Все рухнуло в один день, три месяца назад. Это был обычный дальний обход по периметру заповедной зоны. Небо было ясным, мороз стоял под сорок, воздух звенел от напряжения. Волчья стая появилась не из леса, а словно соткалась из самой морозной дымки. Это были не местные бродяги, а «залетные» — жесткие, голодные, защищающие территорию, которую они решили присвоить.
Артем, опытный стрелок, замешкался на долю секунды — замерзший ремень карабина соскользнул с плеча. Этой доли секунды хватило бы, чтобы вожак стаи вцепился егерю в горло. Но Буран, верный своему древнему долгу, не раздумывал. Он бросился наперерез серой лавине, врезаясь в строй врагов живым тараном. Он дрался не как собака, а как демон, давая хозяину те самые драгоценные мгновения. Артем вскинул «Тигр», грянули выстрелы, раскатываясь эхом по распадкам. Стая дрогнула и отступила, оставив на снегу два трупа.
Но победа имела вкус пепла. Буран лежал на боку, и снег под ним быстро пропитывался алым. Пес не скулил. Он смотрел на подбежавшего Артема затухающим, но спокойным взглядом. Он выполнил работу. Он защитил своего человека. Артем упал на колени, зажимая раны руками, но жизнь уходила из мощного тела толчками горячей крови. Через минуту все было кончено.
С того дня в сердце егеря поселилась холодная, тяжелая ненависть. Она заполнила пустоту, оставшуюся после Бурана. Он возненавидел волков лютой, черной, иррациональной ненавистью. Каждый вой в ночи теперь вызывал у него не профессиональный интерес, а приступ слепой ярости, заставлявший сжимать кулаки. Он стал еще более замкнутым.
Местные ненцы-оленеводы, изредка заходившие на кордон обменяться новостями или топливом, качали головами, глядя на его окаменевшее лицо: «Камень стал Артем, совсем лед внутри. Плохо это. Тундра не любит тех, у кого в сердце лед — сломает».
Весна в этом году задерживалась, словно зима решила взять реванш за все прошлые оттепели. Март стоял такой же суровый, как и январь, с колючими ветрами и морозами, от которых трескались камни.
Артем колол дрова у поленницы. Это было его медитацией. Он поднимал тяжелый колун и с силой, с выдохом опускал его на сучковатые чурки, представляя на их месте серые волчьи черепа. Небо над головой было низким, свинцовым, давящим — верный признак надвигающейся «черной пурги». Старенький радиопередатчик еще с утра хрипел сквозь помехи о штормовом предупреждении, советуя всем, кого стихия застала в пути, немедленно искать укрытие.
Внезапно монотонный ритм ударов топора был нарушен. Слух резанул звук, чужеродный для этой первозданной тишины. Рев высокооборотистых моторов. Снегоходы.
Артем нахмурился, отирая пот со лба. Туристы здесь не ходили — слишком опасно и далеко. Геологи работали на сто километров восточнее, в бассейне реки. Оставался один вариант: браконьеры.
Он отложил топор и, зайдя на веранду, взял мощный морской бинокль. Настроив резкость, он всмотрелся в горизонт. Далеко, на гребне сопки, на фоне свинцового неба мелькнули две черные точки. Они двигались быстро, агрессивно, петляя и оставляя за собой шлейфы снежной пыли. Что-то гнали. Или кого-то.
Артем сплюнул в снег. Он ненавидел браконьеров почти так же сильно, как волков. Те убивали ради выживания, подчиняясь инстинктам. Эти — ради азарта, наживы, трофея на стену или просто от скуки, опьяненные безнаказанностью и мощью своих машин. Но вмешиваться сейчас, когда до них было километров пять по пересеченной местности, не имело смысла — он просто не успеет. Егерь лишь проверил, где лежит его карабин, пересчитал патроны в магазине и вернулся к дровам. Буря надвигалась, и ему нужно было закончить работу до темноты.
К вечеру ветер усилился, перейдя в протяжный, тоскливый вой. Первые жесткие крупинки снега, похожие на битое стекло, застучали по бревенчатым стенам избы. Артем закончил укладывать поленницу и, отряхнув рукавицы, пошел к сараю — длинной капитальной пристройке, соединенной с домом крытым дощатым переходом. Там хранились инструменты, запас сухих дров на растопку, старый, но надежный дизель-генератор и всякий хлам, который жалко выкинуть.
Он открыл тяжелую, обитую войлоком дверь и шагнул в темноту сарая. И тут же замер.
Инстинкт, отточенный годами жизни в лесу, взвыл сиреной. Запах. В привычном аромате солярки, старой кожи и опилок появилась острая, мускусная нота. Запах дикого зверя. И запах крови.
В дальнем углу, на куче старой ветоши и прохудившихся ватников, что-то шевельнулось. В полумраке блеснули два желтых огня, полных боли и угрозы. Низкое, утробное рычание, от которого вибрировала диафрагма, наполнило тесное пространство.
Волк.
Рука Артема рефлекторно метнулась к поясу, где обычно висел охотничий нож, но пальцы схватили пустоту — он снял пояс в доме, когда пил чай. Карабин тоже остался у входа.
Зверь попытался встать, чтобы принять бой. Передние лапы напряглись, но задние предательски подогнулись, и хищник с глухим, болезненным стуком рухнул обратно на тряпки. Артем прищурился, привыкая к сумраку. Это была волчица. Необычайно крупная, с редким серебристым отливом шерсти — словно иней навсегда застыл на её шкуре. И она была тяжело ранена. На правом бедре, разрывая благородный мех, темнело уродливое, мокрое пятно, а на деревянном полу виднелись бурые кляксы.
— Пришла умирать, тварь? — прошипел Артем. Голос его дрожал от ненависти.
В нем всколыхнулась та самая тьма. Вот он, враг. Представитель того племени, что отняло у него друга. Прямо здесь, в его доме. Беспомощный. Сама судьба принесла ему возможность отомстить.
Он сделал шаг вперед, озираясь в поисках чего-нибудь тяжелого — лома или куска трубы, намереваясь покончить с этим одним ударом. Волчица оскалила клыки, белые и острые, но в ее глазах не было животного ужаса. Только отчаянная, обреченная решимость продать жизнь подороже.
И тут Артем услышал еще один звук. Тонкий, жалобный, едва слышный писк.
Из-под теплого бока волчицы высунулся крошечный, слепой серый комочек. Потом второй. Третий. Они тыкались носами в материнский живот, ища молоко, не понимая, что смерть стоит в двух шагах от них.
Волчата. Им было от силы пара дней. Глаза еще закрыты, уши прижаты.
Артем застыл, словно налетел на невидимую стену. Его рука, уже нащупавшая черенок старой лопаты, разжалась. Лопата с грохотом упала на пол.
Волчица дернулась от звука, закрыла щенков своим телом, глядя на человека исподлобья. Она тяжело дышала, с хрипом, каждое движение причиняло ей адскую боль. Пуля. Скорее всего, тех самых людей на снегоходах. Она ушла от погони, раненая, петляя, сбивая след, и нашла единственное место в округе, где не дул этот проклятый ветер — его сарай. Она пришла не убивать. Она пришла спасать потомство.
Егерь стоял, раздираемый противоречиями. Память о Буране кричала: «Убей! Это их порода! Они вырастут и перережут все живое!». Но что-то другое, более древнее, вшитое в подкорку любому северянину, говорило: «Не стреляют в раненого с детьми. Не убивают матерей. Это закон, который старше человеческой ненависти».
— Ну и задачку ты мне задала... — выдохнул он, проводя ладонью по лицу.
Снаружи взревел ветер, ударив в стену сарая так, что задрожали доски. Пурга начиналась по-настоящему. Выгнать ее сейчас означало своими руками убить щенков — они замерзнут за пять минут. А мать умрет рядом с ними в медленной агонии.
Он резко развернулся, не глядя на зверя, и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Вернулся в теплый дом, сел за стол и налил себе стакан ледяной водки, хотя не пил уже полгода. Руки дрожали.
«Пусть сдохнет сама, — решил он, глядя в темное окно. — Рана тяжелая. Я не буду ей помогать. Но и добивать не буду. До утра. А утром природа сама решит».
Утро не наступило. Вместо рассвета за окном стояла плотная, колеблющаяся белая мгла. Ветер выл с такой силой, словно тысячи духов тундры собрались, чтобы снести избушку Артема с лица земли. Видимость была нулевой — вытянутой руки не видно. Выйти наружу без страховки — верная смерть: потеряешь ориентир в трех метрах от крыльца и замерзнешь.
Артем знал такие бури. Они могли длиться три дня, а могли и неделю, погребая все под метрами снега. Он был заперт. И заперт не один.
Первые сутки он старательно делал вид, что сарая не существует. Он топил печь до одури, перебирал и смазывал каждый винтик в карабине, читал одну и ту же книгу Джека Лондона в десятый раз, пытаясь заглушить мысли. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались туда, в холодную пристройку. Там было теплее, чем на улице, но недостаточно тепло для новорожденных, если мать ослабеет от голода и потери крови и не сможет греть их своим телом.
На второй день совесть начала грызть его сильнее голода. Он вспомнил глаза волчицы. Умные. Глубокие. Страдающие.
«Она убийца», — твердил он себе, подкидывая дрова.
«Она мать», — отвечал внутренний голос, звучащий интонациями его покойного деда. — «Она делает то, что должна. А ты? Ты человек или палач?»
Артем выругался, взял большой кусок мороженой оленины, ведро с водой и пошел в переход. В сарае было холодно. Открыв дверь, он ожидал увидеть застывший труп.
Но волчица была жива. Она лежала в той же позе, свернувшись плотным кольцом вокруг копошащихся щенков. При виде человека она с усилием подняла голову. Рычания не было — сил на него не осталось. Только тяжелый, оценивающий, почти человеческий взгляд.
Артем не стал подходить близко. Он швырнул кусок мяса к ее морде так, чтобы ей не пришлось вставать, и поставил ведро.
— Жри, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал грубо. — Не ради тебя. Ради того, чтобы тут не воняло падалью.
Она не набросилась на еду сразу. Она смотрела ему в глаза, пока он не вышел. Только когда дверь захлопнулась, он услышал жадное чавканье.
Так началась их странная, вынужденная совместная жизнь в осаде.
Буря бушевала с невероятной яростью. Снег заносил окна под самую крышу, в доме стало сумрачно даже днем. Артем приходил дважды в день. Он приносил еду и менял воду. Постепенно он начал подходить ближе. Волчица — он стал про себя называть её Серебрянкой из-за цвета шкуры — перестала скалиться. Она поняла простую истину: этот двуногий мог убить ее сто раз, но он носит еду. Значит, он не враг.
На третий день, когда Артем принес еду, он заметил, что рана выглядит скверно. Края воспалились, появился гнилостный запах. Шерсть вокруг слиплась. Если не обработать, начнется сепсис, и тогда никакая оленина не спасет — она сгорит от лихорадки за сутки.
Он вернулся в дом и собрал аптечку. В одной руке мощный фонарь, в другой — пинцет, хирургические ножницы, бинты и бутыль с перекисью и антибиотиком.
— Слушай меня внимательно, — сказал он спокойным, низким голосом, присаживаясь на корточки в метре от нее. Серебрянка следила за каждым его жестом. — Я сейчас сделаю больно. Очень больно. Если дернешься или попробуешь куснуть — я уйду, и ты сдохнешь. А твои дети замерзнут. Поняла?
Удивительно, но она словно поняла интонацию. В ее глазах мелькнул страх, уши прижались к черепу, но она не отодвинулась. Она издала тихий звук, похожий на вздох, и положила голову на лапы. Сдалась на его милость.
Артем медленно протянул руку. Она вздрогнула всем телом, мышцы под кожей перекатились стальными узлами, но она осталась на месте.
Он работал быстро и уверенно, как учили на курсах полевой медицины. Отрезал слипшуюся шерсть, очистил рану от гноя и грязи, щедро залил шипящей перекисью. Волчица скулила сквозь стиснутые зубы, ее тело била крупная дрожь, когти скребли по деревянному настилу, оставляя глубокие борозды. Но она не сделала ни одной попытки повернуть голову и щелкнуть зубами. Она терпела пытку ради жизни.
Когда он закончил, наложил мазь с антибиотиком и туго забинтовал бедро, он почувствовал, как по его спине течет холодный пот. Напряжение отпустило.
В этот момент волчица вытянула шею и лизнула ему руку. Один раз. Шершавым, горячим, сухим языком. Прямо по запястью, где билась вена.
Артем отдернул руку, словно от ожога.
— Не подлизывайся, — проворчал он, поспешно собирая окровавленные инструменты. — Мы не друзья. Ты просто пациент.
Шел пятый день пурги. Мир сжался до размеров дома и сарая. Внешний мир перестал существовать, была только белая стена за окном и тепло внутри. Артем поймал себя на том, что проводит в пристройке больше времени, чем нужно для кормления.
Он садился на старый ящик из-под патронов, закуривал трубку (дым перебивал запах болезни) и просто смотрел. Наблюдал.
Волчья семья жила своей жизнью, не обращая на него внимания. Щенки — их было четверо — окрепли. Они копошились, пищали, неуклюже боролись за лучшее место у живота матери, рычали своими смешными голосками. Серебрянка была воплощением материнского терпения. Она вылизывала их, грела, подталкивала носом отбившихся, следила за каждым их движением.
Артем видел в ней черты, которые ценил в людях, но редко встречал в последнее время. Стойкость. Абсолютную жертвенность. И невероятный интеллект. Она тоже изучала его. Она знала звук его шагов, знала, когда он зол, а когда спокоен.
Однажды один из волчат, самый маленький, но самый бойкий, откатился слишком далеко и, переваливаясь на толстых лапках, уткнулся носом в кирзовый сапог Артема. Егерь замер. Маленький комочек фыркнул, чихнул и попытался грызть жесткую резину подошвы своими крохотными молочными зубками.
Серебрянка приподняла голову, внимательно наблюдая, но не вмешалась. Она доверяла ему самое дорогое.
Артем медленно, одним пальцем, погладил щенка по голове между ушами. Шерсть была мягкой, как гагачий пух. Щенок зевнул, показав розовый беззубый рот, и, устав от «охоты» на сапог, уснул прямо на ноге человека.
В груди Артема что-то дрогнуло и с треском сломалось. Лед, сковавший его сердце после смерти Бурана, дал глубокую трещину. Он вдруг с кристальной ясностью осознал: волки не убивали его собаку из злобы или жестокости. Они такие же заложники этого сурового, равнодушного мира, как и он. Они выживали. И Буран погиб, защищая свой мир, а Серебрянка выжила, защищая свой. В этой войне не было правых и виноватых, были только живые и мертвые.
— Ты хорошая мать, — тихо сказал он в темноту сарая, глядя в желтые глаза волчицы. — Лучше многих людей.
Серебрянка моргнула, словно принимая комплимент, и снова положила голову на лапы. Перемирие переросло в нечто большее.
На седьмую ночь пурга начала выдыхаться, но мороз, воспользовавшись ясным небом, ударил с новой, страшной силой. Температура упала до минус пятидесяти. Дом выстывал мгновенно. Артем протопил печь сильнее обычного, забив топку углем, и, чтобы сохранить драгоценное тепло, чуть раньше времени закрыл вьюшку трубы. Утомленный днями напряжения и бессонницы, он рухнул на кровать и мгновенно провалился в глубокий, вязкий сон.
Ему снилось лето. Зеленая трава, яркое солнце и Буран, бегущий навстречу по цветущему лугу. Пес был молодым и здоровым. Но потом сон изменился. Буран подбежал, но вместо радостного лая начал рычать. Тревожно, громко. Звука не было — только немое кино. Пес толкал его лапами в грудь, хватал зубами за руки, пытаясь стащить с кровати, кусал, причиняя боль.
«Вставай! — кричали глаза собаки. — Вставай, дурак!»
Артем с трудом приоткрыл глаза. Темнота. Голова раскалывалась так, словно ее сжали в тиски. В висках стучали молоты. Во рту был мерзкий металлический привкус, тошнота подкатывала к горлу. Тело казалось ватным, чужим, непослушным. Он попытался поднять руку, но она упала как плеть.
Что-то тяжелое давило ему на грудь. Горячее, влажное дыхание касалось лица.
Он с невероятным усилием сфокусировал мутный взгляд. Прямо перед его лицом, в сантиметре, светились глаза Серебрянки. Она стояла передними лапами на его груди и рычала. Не злобно, а требовательно, панически. Она тыкалась носом ему в щеку, прихватывала зубами кожу, царапала одеяло когтями.
Артем попытался вдохнуть и закашлялся. Воздух был тяжелым, вязким, отравленным. Угарный газ. Невидимый, без запаха и цвета убийца. Угли еще тлели, когда он закрыл заслонку, и яд заполнил комнату.
Волчица, почуяв неладное своим сверхчувствительным нюхом еще в сарае, смогла выбить весом тела хлипкую щеколду двери перехода и пришла к нему. Она поняла, что с человеком, который носит еду, беда.
— Понял... я понял... — прохрипел он, язык едва ворочался.
Собрав последние, жалкие крохи сил, он скатился с кровати на пол. Там воздуха было чуть больше. Голова кружилась, перед глазами плыли красные круги. Опираясь на стену, сбивая стулья, он на четвереньках пополз к выходу. Серебрянка шла рядом, толкая его носом, не давая остановиться и отключиться.
Он добрался до двери, нащупал засов и, навалившись всем телом, распахнул ее настежь.
Ледяной, колючий, обжигающий, но такой чистый воздух ворвался в дом, вытесняя смерть. Артем упал лицом в снег на пороге, жадно, со всхлипами глотая кислород. Холод обжигал легкие, но это была жизнь. Серебрянка стояла рядом, втягивая носом морозный воздух, ее бока ходили ходуном.
Если бы не она, он бы не проснулся. Никогда. Просто уснул бы и ушел в вечный холод.
Она спасла того, кто хотел ее смерти. Рискнула собой.
Артем перевернулся на спину и посмотрел на волчицу. Звезды сияли над ними ярким, равнодушным блеском. Теперь между человеком и зверем не было стены.
— Спасибо, — прошептал он, и пар вырвался изо рта облачком. — Теперь мы квиты, Серебрянка. Кровь за кровь, жизнь за жизнь.
Пурга закончилась окончательно. Тундра засияла ослепительной, невыносимой белизной под весенним солнцем. Жизнь пошла своим чередом, но теперь она была другой.
Серебрянка и волчата остались в сарае. Рана волчицы затягивалась удивительно быстро — дикая природа брала свое. Она уже могла выходить на короткие прогулки, припадая на лапу, но далеко от детей не уходила. Артем кормил ее уже открыто, разговаривал с ней, сидя на пороге сарая, рассказывал новости, делился планами. Волчата росли не по дням, а по часам, превращаясь из неуклюжих комков в веселых, игривых зверят, которые уже пытались рычать на метлу.
Артем наблюдал, как они впервые вышли на настоящий снег. Как щурились от солнца, как пробовали на вкус ледышки, как гонялись друг за другом. Он поймал себя на том, что улыбается. Впервые за долгие месяцы его лицо расслабилось. Одиночество отступило, растворилось в этой суете новой жизни.
Но идиллия не могла длиться вечно. Пришел апрель. Снег начал оседать, покрываться коркой наста, солнце грело все сильнее. А вместе с хорошей погодой вернулась угроза из внешнего мира.
Артем услышал их издалека, когда колол лед для воды. Знакомый, ненавистный рев моторов.
Он вышел на крыльцо. На этот раз снегоходов было три. Мощные импортные машины, созданные для покорения пространств. И они направлялись прямо к его кордону, двигаясь уверенным клином. Это были те же люди. Он узнал агрессивную черно-желтую раскраску головной машины.
Браконьеры вернулись. Они шли по следу. Упорные, жадные, мстительные. Видимо, шкура редкого серебристого окраса стала для них делом принципа, навязчивой идеей.
Артем зашел в дом, надел куртку, взял карабин и повесил его на плечо стволом вниз. Он не был убийцей людей, какими бы подонками они ни были, но оружие придавало вес словам.
Он пошел в сарай.
— Уходи, — сказал он Серебрянке, распахивая заднюю дверь, ведущую к густому ельнику. — Они здесь. За тобой.
Волчица все поняла по тону его голоса, по запаху адреналина, исходящему от него. Она мгновенно насторожилась, шерсть на загривке встала дыбом, губы приподнялись в оскале.
— Бери детей и уходи в сопки, к Каменной гряде. Там нагромождение валунов, снегоходы не пройдут. Я задержу их. Иди!
Волчица вытолкнула щенков наружу носом. Трое послушно побежали к лесу, но один, тот самый маленький, замешкался, споткнулся. Мать схватила его за загривок, мягко подбросила вперед. Она обернулась к Артему, задержав взгляд на секунду. В этом взгляде было больше, чем благодарность. Там было признание равного. Там был договор.
Затем она бесшумной серой тенью исчезла в кустах.
Через пять минут снегоходы с ревом въехали во двор, поднимая вихри снежной пыли.
Двигатели заглохли. С машин слезли четверо мужчин. Дорогая экипировка Gore-Tex, шлемы с подогревом, винтовки с немецкой оптикой. Хозяева жизни.
— Здорово, начальник! — крикнул один, высокий, с обветренным жестким лицом, которого звали Григорий. Он снял очки, щурясь от солнца. — Гостей принимаешь?
— Не звал я гостей, — сухо ответил Артем, стоя на крыльце и блокируя собой вход в дом. Рука лежала на цевье карабина.
— Да мы не на чай, — усмехнулся Григорий, закуривая. — Мы подранка ищем. Волчицу. Следы сюда ведут. Старые следы, еще до пурги, но мы знаем, что она здесь пересидела. Мы ее тогда крепко зацепили. Шкура у нее знатная, серебро. Заказ есть на такую.
— Нет здесь никого, — отрезал Артем, глядя ему прямо в глаза. — Была какая-то сука, приползла неделю назад. Сдохла за сараем, я сжег тушу. Бешенная была, пена из пасти шла.
Григорий прищурился, выпуская дым.
— Сжег, говоришь? А шкуру не снял? Егерь, и деньгами разбрасываешься? Не верится что-то. Парни, — кивнул он своим, — проверьте сарай и вокруг.
Двое здоровяков двинулись к пристройке.
— Стоять! — рявкнул Артем, перехватывая карабин поудобнее. Щелкнул предохранитель. Звук прозвучал в тишине как выстрел. — Частная собственность. Федеральный заповедник. Без ордера не пущу. Шаг вперед — стреляю по ногам.
Браконьеры остановились, переглянулись и рассмеялись.
— Ты, мужик, рамсы попутал? — ухмыльнулся Григорий, его рука легла на кобуру на поясе. — Здесь тайга — прокурор, а медведь — судья. Отойди по-хорошему, не дури. Нас четверо, ты один.
Ситуация накалилась до предела. Воздух звенел.
В этот момент из леса, метрах в трехстах от дома, с вершины холма раздался вой. Протяжный, мощный, вызывающий.
Все повернули головы. На краю леса, на скальном возвышении, стояла Серебрянка. Она стояла открыто, в полный рост, подставляя свой великолепный серебристый бок под солнце.
— Вон она! — заорал один из браконьеров, вскидывая винтовку.
— Не стрелять! Далеко! Уйдет! — скомандовал Григорий, ударив по стволу товарища. — По машинам! Загоним ее на плато! Там ей некуда деться!
Артем понял план волчицы. Сердце сжалось. Она уводила их от щенков. Щенки, должно быть, спрятались в овраге или под корнями, а она показывала себя, чтобы увести смерть за собой. Она жертвовала собой второй раз.
Браконьеры попрыгали на снегоходы. Моторы взревели, разрывая тишину.
Артем, не раздумывая ни секунды, бросился к своему старому, латаному-перелатаному «Бурану», стоящему под навесом. Он завелся с пол-оборота — егерь следил за техникой. Он знал эту местность как свои пять пальцев. Каждую яму, каждый ручей. Он знал короткий путь наперерез. Он не мог стрелять в людей, но он мог сделать кое-что другое.
Погоня началась. Снегоходы браконьеров были мощнее и быстрее, они летели по открытому пространству. Но Артем шел через подлесок, срезая углы, прыгая на кочках, рискуя перевернуться. Он видел, как Серебрянка уходит к замерзшему ручью в низине. Хитрый, отчаянный ход. Там лед был тонким, подмытым весенними водами. Легкого волка он выдержит, а полутонную машину — нет. Но браконьеры, ослепленные азартом, этого не знали.
Артем выжал из своего старичка все, что можно и нельзя. Двигатель ревел на пределе. Он выскочил на просеку буквально в двадцати метрах перед головным снегоходом Григория и резко дал по тормозам, ставя «Буран» поперек и перекрывая путь.
— Стой!!! — заорал он, маша рукой.
Григорий еле успел среагировать, выкрутил руль и влетел в глубокий сугроб, подняв фонтан снега. Остальные, идущие следом, тоже рассыпались веером, тормозя юзом.
— Ты что творишь, идиот?! Жить надоело?! — заорал Григорий, выбираясь из сугроба, красный от ярости. Он выхватил пистолет.
— Там полынья! — крикнул Артем, указывая рукой на ручей внизу, до которого оставалось метров сто. — Лед гнилой! Утопите технику и сами под лед уйдете! Там течение быстрое, не выберетесь!
Пока они разбирались, пока матерились, пока смотрели на ручей — драгоценные минуты уходили. Серебрянка уже легкой тенью преодолела опасный участок и скрылась в нагромождении скал на той стороне, куда технике хода не было.
Григорий, тяжело дыша, подошел к Артему. В его глазах было бешенство пополам с пониманием.
— Ты специально это сделал, — прошипел он. — Ты ей время дал. Она ушла.
— Я вам жизни спас, дураки, — спокойно ответил Артем, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Посмотрите в бинокль на лед. Видите темные пятна? Это вода. Первый же снегоход провалился бы.
Григорий посмотрел в бинокль. Сплюнул. Спрятал пистолет.
— Ладно. Живи пока, «спасатель». Но в следующий раз на пути не стой. Закатаем.
Они развернулись, взревели моторами и уехали, несолоно хлебавши, оставляя за собой запах выхлопа и злобы. Артем долго смотрел им вслед, пока гул не стих вдали. Потом он достал спутниковый телефон. У него были записаны номера снегоходов и приметы людей. Он знал координаты, где они, скорее всего, разбили лагерь. Рыбнадзор и полиция давно охотились за этой «элитной» группой. Теперь у них будет вся информация.
— Это вам за Бурана. И за Серебрянку, — сказал он, нажимая кнопку вызова.
Вечером Артем вернулся на кордон. Было тихо. Слишком тихо. Сарай опустел.
Он зашел внутрь, чувствуя странную, щемящую пустоту. История закончилась. Волчица ушла, увела детей. Он снова один в своей ледяной крепости.
Он начал механически собирать старые тряпки, на которых спало семейство, чтобы сжечь их — лишние запахи ни к чему. Поднял ворох ветоши в углу и замер.
Там, свернувшись в тугой, дрожащий комок, лежал щенок. Тот самый, самый маленький, которого он когда-то погладил. Видимо, в суматохе побега он отстал, запутался в тряпках, или мать поняла, что он, слабый, не выдержит безумной гонки, и спрятала его здесь, надеясь на милосердие человека. А может, это был ее прощальный дар.
Щенок поднял голову и посмотрел на Артема. В его глазах еще была голубая муть младенчества, но страха не было. Он узнал этот запах. Запах рук, которые гладили, запах еды и защиты.
Он тихо, жалобно пискнул и неуклюже пополз к сапогу егеря.
Артем опустился на колени прямо на грязный пол. Его большие, грубые руки, привыкшие к топору и ружью, бережно подхватили малыша. Он был теплым, живым. Маленькое сердце билось часто-часто, как птичка в клетке.
— Ну что, брат... — голос Артема дрогнул и сел. — Оставили тебя? Или подарили?
Щенок осмелел и лизнул его в нос шершавым языком.
Артем прижал его к груди, зарывшись лицом в пушистую шерстку. Он чувствовал, как уходят последние остатки боли и ненависти, как тает тот самый лед внутри. Жизнь продолжалась. Жизнь победила смерть.
— Будешь Севером, — сказал он твердо. — Хорошее имя. Сильное. Наше.
Он встал, спрятал щенка за пазуху, где было тепло, и понес его в дом.
В ту ночь Артем спал спокойно, без сновидений. У его кровати, на старом, потертом коврике Бурана, свернувшись калачиком, сопел маленький волчонок. Егерь знал, что впереди будет много трудностей. Воспитать волка — не то же самое, что собаку. Это вызов. Это ответственность. Но он также знал, что справится.
Этот поступок — дать приют врагу — не просто спас жизнь волчице. Он спас самого Артема. Он вернул ему способность любить, заботиться и чувствовать себя человеком, а не частью ледяного пейзажа...
За окном снова начинался снег, укрывая тундру чистым, свежим белым покрывалом, стирая следы снегоходов, следы крови и старых обид. Заполярье открывало новую страницу. Историю дружбы человека и зверя, рожденную в суровом сердце Севера, где милосердие ценится дороже золота.