Мне было всего восемнадцать, я только начинала свой путь в профессии и работала секретарем судебного заседания. То уголовное дело стало одним из первых, что прошло через мои руки, и врезалось в память навсегда, как осколок стекла.
Судили четверых отморозков, не людей. Они схватили на улице молодую девушку, Елену, затолкали в машину и увезли в глухой лес, в заброшенную сторожку. Там они над ней издевались, вымещая всю свою сущность, ни в чем себе не отказывая… Потом просто бросили умирать. Но она выжила. Ценой такой страшной, что после всего случившегося попыталась свести счеты с жизнью. Её вытащили врачи буквально с того света.
В зале суда подсудимые вели себя нагло и цинично, их взгляды были пустыми и жестокими. Когда огласили приговор — всем по пятнадцати лет строгого режима — и конвоиры уже повели их к выходу, один из них, самый мерзкий, по имени Виктор, обернулся и с издевательской ухмылкой бросил Елене:
— Ничего! Зато ты теперь нашу избушку на всю жизнь запомнишь!
И в этот миг в зале повисла гробовая тишина, которую пронзил её крик. Это был не просто крик, а какой-то первобытный вопль, идущий из самой глубины истерзанной души.
— Эта избушка — ваш гроб! Гроб! Гроб!..
Звук заставил сердце сжаться. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что это было похоже на древнее колдовское заклинание, на проклятие, высеченное из боли и отчаяния. Слово «гроб» эхом раскатилось по стерильным стенам зала и повисло в воздухе тяжёлым предзнаменованием.
---
Прошло пятнадцать лет. Я уже давно не секретарь, а старший следователь в областной прокуратуре. Как-то раз поступает команда: «Срочно на выезд!» Пожар со множеством трупов. Уже в машине, пока мы мчались по загородному шоссе, я спросила у водителя:
— Саша, а где точно горит-то?
— В лесу, — ответил он, — на сто двадцатом километре. Сгорела какая-то старая сторожка, бомжи там, наверное…
У меня внутри всё похолодело. Сердце ушло в пятки. Именно там, на том самом километре, и было «то» место. Пока мы добирались, я уже точно знала, куда еду и что увижу.
Мы прибыли на место. Картина была жуткая: обгоревший почерневший сруб, пахнет гарью и смертью. Внутри — четыре тела. Стояла сырая погода, поэтому огонь не смог поглотить всё полностью. Люди задохнулись в дыму, их тела были сильно обгоревшими, но узнаваемыми. Самое странное — эта избушка была без окон и дверей. На их месте зияли пустые проёмы, ничто не мешало выбежать наружу. А на полу валялся старый, покрытый ржавчиной топор — видимо, забытый кем-то из туристов.
И вот, что было по-настоящему необъяснимо: было прекрасно видно, что эти четверо перед самой смертью яростно, в страшной панике, рубили этим топором бревенчатую стену. Свежие зарубки были хорошо видны на обугленном дереве. Они били и били в одну точку, словно не видели пустого дверного проёма в двух шагах, который был единственным путём к спасению. Что это было? Панический ужас, ослепление?
Когда трупы опознали по остаткам татуировок, мои худшие предчувствия подтвердились. Это были они. Те самые четверо. Они все недавно освободились и вроде бы сами пришли сюда на свою погибель.
Как это всё произошло? Что заставило их всех собраться в этом проклятом месте? Что ослепило их разум и не дало выйти из горящего дома через открытый выход? Пришлось закрыть дело, ограничившись формулировкой: признаков умышленного убийства или поджога не обнаружено. Но в глубине души я знала, что столкнулась с чем-то за гранью понимания.
Что я думаю об этом сейчас? Я уверена, что всё дело в той клинической смерти, которую пережила Елена после попытки суицида. Возможно, в тот миг, стоя на пороге между жизнью и смертью, её обида, её боль, её абсолютная беспомощность трансформировались в нечто большее — в паранормальную способность, а её отчаянное проклятие обрело реальную, убийственную силу.
Оно ждало своего часа пятнадцать долгих лет, чтобы настигнуть их именно там, где всё началось, и поставить последнюю страшную точку в этой истории.