Стужа января 1942-го была такой, что, казалось, замерзало время. Пятнадцатилетняя Олеся, закутанная в мамин потертый платок, сидела на краю печи, вбирая в себя каждый лучик тепла. В доме стояла страшная тишина — та самая, что наступает, когда в пятистенке, построенной еще дедом, живут вчетвером, а остаешься ты одна. Одна, с похоронкой на отца в сундуке и с известием «пропал без вести» на старшего брата. Но самое страшное было не в холоде, а в тихом голосе, шепчущем из пустоты: «Ты не справишься». Олеся стиснула зубы. Она должна была справиться.
Стужа стояла такая, что, казалось, застывал не только воздух, но и само время. Январь 1942 года в селе Бережное выдался лютым, беспощадным. Олеся, закутанная в мамину старую, потертую шаль поверх всего, что нашлось в сундуке, сидела на краю печи, стараясь вобрать в свое худенькое, почти детское тело каждый лучик скудного тепла. Дров почти не было. То, что удалось насобирать осенью по опушке леса, закончилось еще до Нового года. В доме стоял промозглый, сырой холод, от которого костенели пальцы и щипало слезами глаза. Но не этот холод был самым страшным.
Самый страшный холод шел изнутри. Из той пустоты, что образовалась в душе и в доме, где когда-то было так шумно и тесно.
Теперь в большой пятистенке, построенной еще дедом-плотником, жила она одна. Пятнадцать лет. Всего пятнадцать. А на руках — целое опустевшее хозяйство, корова Зорька, которую надо было доить и кормить последними запасами сена, да шестисоточный огород под снегом, который весной нужно будет вскопать одной.
Мысли метались, как пойманная в комнате птица, ударяясь о болезненные воспоминания. Сначала — мама, тихая и уставшая, сгоревшая от чахотки за три месяца, когда Олесе было десять. Потом — сестра Марина, такая яркая и смеющаяся, умершая вместе с младенцем в муках родов прошлой весной, за месяц до войны. Ее крики до сих пор иногда снились по ночам. Потом — проводы. Отец Александр, коренастый и молчаливый, крепко обнял ее, поцеловал в макушку. «Держись, дочка. Хозяйствуй. Мы скоро.» Брат Виктор, двадцатилетний здоровяк, весело подбросил ее, как в детстве, щетиной щекой коснулся ее щеки. «Береги избушку, Олеська. Вернусь — завалим немца!»
Ушли в июле сорок первого. А в ноябре пришла похоронка на отца. «Пал смертью храбрых под Ельней». Скупые казенные слова на серой бумаге. Она не плакала. Закусила губу до крови, сжала бумагу в кулаке и пошла доить Зорьку. Плакать было некогда, да и, казалось, все слезы уже вышли.
Но надежда на Виктора теплилась, как этот тлеющий уголек в печи. Он сильный, ловкий, находчивый. Он выживет. Он обещал.
А потом, уже в самом конце декабря, когда метели замели все дороги, зашел сосед, дядя Михей, председатель колхоза. Не смотрел в глаза, мял в руках шапку.
— Олеся… насчет Виктора… Пришла весть. Пропал без вести. Под Вязьмой в октябре… Их часть попала в окружение…
Слово «пропал» повисло в ледяном воздухе избы. Оно не было таким окончательным, как «погиб». Но оно было бесконечно более страшным. Оно означало неизвестность. Мучительную, долгую, съедающую изнутри неизвестность. Он мог быть в плену. Раненым в лесу. Мог лежать в безымянной могиле. А мог… мог идти домой, преодолевая сотни верст.
С этого дня Олеся начала жить в двух мирах. В одном — тяжелая, ежедневная борьба за выживание. Подъем затемно. Дорога на колхозный скотный двор, где она, вместе с другими подростками, старухами и инвалидами, убирала навоз, раздавала корм, доила десятки коров. Работа была каторжная, от зари до зари, за трудодни, которые почти ничего не значили. Руки коченели в ледяной воде, спина ныла от непосильной тяжести, в желудке сосало от постоянного голода. Паек был скудным: горсть зерна, немного картофельных очистков, иногда немного молока «в обрез». Но она работала молча, яростно, с каким-то отчаянным упрямством. Это был ее фронт.
А в другом мире она жила ожиданием. Каждый скрип калитки, каждый шорох на улице заставлял ее сердце бешено колотиться. Она вслушивалась в разговоры возвращавшихся из райцентра односельчан — не слышно ли чего о пленных, о тех, кто выходил из окружения? Она выбегала на дорогу, когда по ней проходили группы истощенных, обмороженных людей — беженцев или отставших от своих солдат. Вглядывалась в каждое лицо, в каждую фигуру. Не он ли?
По ночам, когда холод и усталость нагоняли жестокую бессонницу, она разговаривала с Виктором. Шептала в темноту:
— Держись, братик. Держись, где бы ты ни был. Я тут. Я держусь. Я жду. Наш дом цел. Я его берегу.
Она действительно берегла. Мыла полы, хотя нечем было топить. Перетряхивала вещи отца и брата, перебирала Викторины книги и тетрадки. Нашла его гармошку, аккуратно завернула в тряпицу и убрала на полку. «Вернешься — сыграешь». На столе, под образами, лежала его последняя открытка, пришедшая в сентябре. Всего несколько слов: «Жив, здоров. Бьем фрицев. Не скучай». Она знала их наизусть, каждый закорючку в почерке.
Иногда накатывало отчаяние. Особенно когда кончались последние крохи еды, когда Зорька мычала от голода, а в колодце замерзала вода. Тогда она садилась в красный угол, сжимала в руках мамин складень и тихо, без слез, шептала молитвы, которые когда-то слышала от бабушки. Не о хлебе насущном просила. А о силе. «Господи, дай мне сил не упасть. Дай мне сил дождаться».
А утром снова шла на работу. Стиснув зубы. Сжимая в кармане варежки тот самый уголек надежды, что не давал внутреннему огню погаснуть совсем.
Как-то раз, в конце февраля, возвращаясь поздно с фермы, она увидела на своем заборе сидящего ворона. Большого, глянцево-черного. Он смотрел на нее недвижно, будто ждал. Суеверный холодок пробежал по спине. Но она не сломала взгляд. Выпрямилась, посмотрела птице прямо в желтые глаза.
— Улетай. Не твое тут место. Никто здесь не сдается.
Ворон каркнул, грубо и резко, взмахнул тяжелыми крыльями и улетел в сторону леса. Олеся вошла в дом, плотно прикрыла дверь. Руки дрожали, но внутри что-то затвердело, как сталь. Она поняла, что выживет. Что должна выжить. Ради памяти отца. Ради надежды на брата. Ради самой себя.
В тот вечер она достала из сундука последние припасы — горстку сушеной картошки и щепотку соли. Сварила похлебку. Ела медленно, с чувством, бережно облизывая ложку. Это был не просто ужин. Это был акт сопротивления. Холоду, голоду, войне, одиночеству.
За окном выла вьюга, заметая следы на дороге. Но в маленькой, холодной избе теплилась жизнь. Одна-единственная, хрупкая и невероятно стойкая свеча, которая отказывалась гаснуть.
***
Прошла еще одна бесконечная зима, наступила весна 1943-го. Но легче не стало. Война высасывала из деревни последние соки. Из Бережного забрали уже не только мужчин, но и последних лошадей, которые ещё могли держаться на ногах. Работать в поле выходили на себе: бабы, подростки, старики впрягались в бороны и плуги. Олеся, чья худоба стала уже совсем угловатой, тянула свою лямку молча, стиснув зубы. Руки, покрытые мозолями и трещинами, разбухали к вечеру и ныли тупой болью. Но физическая боль была лишь фоном для другой, постоянной душевной муки — неопределенности.
Однажды в мае, когда она в одиночку пыталась вскапывать огород за домом (надо было сажать картошку, иначе зимой неминуемо ждала голодная смерть), к калитке подошла фигура. Олеся выпрямилась, прикрыв глаза от низкого солнца ладонью. Это была тетка Агафья, дальняя родственница со стороны отца, жившая на другом конце села. Женщина с суровым, недобрым лицом. Они редко общались.
— Олеся, — без предисловий начала Агафья, остро осматривая ее и запущенный огород. — Слух есть. Нехороший.
Сердце Олеси упало, замерло где-то в районе живота.
— Про Виктора? — выдохнула она.
— Про него самого. Сказывают в районе, что те, кто из «вяземского котла» вышел… да не все чисто.
— Что значит «не чисто»? — Олеся почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Значит, мог и к немцам перейти. Чтоб жизнь спасти. Пособником стать.
Слова ударили, как ножом между ребер. Олеся даже отшатнулась.
— Не может этого быть! — голос ее сорвался на крик. — Виктор не предатель! Он бы лучше умер!
— А кто его знает, как там было, — равнодушно, со зловещим удовлетворением в голосе продолжала Агафья. — В окружении-то, голод, холод… Человек на все пойдет. Так-то. Решила предупредить. Теперь на тебя, может, косо смотреть начнут. Как на сестру… изменника Родины.
Она еще что-то говорила, но Олеся уже не слышала. В ушах стоял гул. Она видела только губы тетки, движущиеся в злобной усмешке, и ощущала ледяную волну, накатывающую изнутри. «Изменник Родины». Эти слова висели в воздухе, отравляя его, делая каждый вдох мучительным.
С того дня мир для Олеси раскололся надвое. С одной стороны — та же каторжная работа, та же борьба за существование. С другой — тяжелый, невидимый груз, который она теперь носила на своих худых плечах. Груз подозрения. Она ловила на себе взгляды. Раньше в них читалась жалость, сочувствие к сироте. Теперь — настороженность, любопытство, а иногда и откровенная враждебность.
На колхозном собрании, когда обсуждали план посевной, старый конюх Федосей, чьи два сына погибли под Москвой, вдруг зло бросил в сторону Олеси, ни к кому конкретно не обращаясь:
— А еще есть семьи, где не все ясно. Непонятно, за кого там родня воюет. Им бы пайки поменьше давать, а то вдруг в пользу врага пойдет.
Олеся сжала кулаки под телогрейкой так, что ногти впились в ладони. Встать и закричать? Заступиться за брата, которого нет? Но что она могла сказать в его защиту? Только свою слепую веру. А вера в войну — не доказательство. Она опустила голову, чувствуя, как по щекам ползут горячие слезы бессилия и ярости. Слепить из них было нельзя.
Ее перестали приглашать на посиделки, куда собирались такие же, как она, женщины и девчонки, чтобы вместе прясть, штопать, делиться скудными новостями. Проходя мимо колодца, она слышала, как смолкали разговоры, а потом, когда она отходила, снова начиналось шептание. Шепот был страшнее крика. Он был вездесущ, неосязаем и оттого еще более ядовит.
Один раз на нее напали. Возвращалась она поздно с сенокоса. Из-за угла темного сарая вышли три фигуры — местные парнишки, младше ее, но уже озлобленные войной, потерявшие отцов.
— А, предательница! — шикнул старший из них, Гришка. — Твой брат фашистам служит, а ты тут хлеб наш ешь!
— Он не предатель! — выпрямилась Олеся, в руке ее была только тупое серповидное лезвие для травы.
— Все говорят! Пропал — значит, сдался! — другой парнишка бросил в нее комок грязи. Он угодил ей в плечо.
— Убирайтесь! — крикнула она, и в голосе ее зазвучали стальные нотки, которых не было раньше. Она сделала шаг вперед, сжимая свой жалкий «инструмент». — Идиоты! Он там, может, кровь за вас проливает, а вы…
Она не договорила. Парни, увидев, что она не собирается плакать и убегать, а наоборот, пойдет в атаку, немного опешили. Плюнули, что-то невнятно пробурчали и скрылись в сумерках. Олеся стояла, вся дрожа, но не от страха, а от невыносимой обиды и гнева. Она опустилась на корточки у забора и тихо, беззвучно зарыдала, прижав кулаки ко рту, чтобы никто не услышал.
На следующий день она пошла в сельсовет. Староста, сухой, озабоченный мужчина, смотрел на нее поверх очков.
— Дядя Петро, — голос у Олеси был хриплый от вчерашних слез, но твердый. — Мне нужна бумага. Что брат мой, Виктор Игнатенко, пропал без вести, а не… не что другое. Для людей.
— Какая бумага? — развел староста руками. — Похоронки нет — и слава Богу. А что люди болтают… народ у нас глупый, Олеся. Война. Терпи.
Терпи. Это стало ее вторым именем. Она терпела голод, холод, непосильную работу. Теперь терпела и это клеймо, эту тень предательства, легшую на ее фамилию. Она стала еще более замкнутой, еще более неразговорчивой. Единственной ее отдушиной была Зорька. Корова, теплая, добрая, мычащая, которая всегда ждала ее, которая не осуждала и не шепталась за спиной. Олеся обнимала ее шею, прижималась лбом к грубой шерсти и шептала:
— Ничего, Зорька… Ничего… Он вернется. Он все объяснит. Он всех заткнет.
Но где-то в самой глубине, в тайном уголке души, который она боялась даже самой себе признаться, поселился червячок сомнения. А вдруг?.. Вдруг страх, голод, ранение… сломали его? Нет! Она тут же гнала эту мысль прочь, яростно, с ненавистью к самой себе. Она верила. Она должна была верить. Потому что если и эта вера рухнет, то жить дальше будет не зачем. Ее стойкость держалась теперь на двух хрупких опорах: на необходимости выжить и на вере в чистоту брата. И вторая опора давала трещину.
Как-то летом, разбирая старые вещи на чердаке, она нашла коробку с Викториными школьными тетрадками. В одной из них, между страницами с задачками по геометрии, лежала засохшая веточка ландыша и сложенный в несколько раз листок. Она развернула его дрожащими руками. Это было не письмо, а просто какие-то наброски, мысли, выведенные ее братом в его семнадцать лет, за три года до войны.
«…Папа говорит, что главное в мужчине — ответственность. За семью, за слово, за Родину. А я думаю, что главное — не предать. Никого. Ни тех, кто тебе доверяет, ни себя самого. Это, наверное, и есть честь…»
Олеся прижала пожелтевший листок к груди и расплакалась. Тихо, навзрыд, впервые за много месяцев давая волю чувствам. Это была не слеза отчаяния. Это была слеза очищения.
— Вот видишь, — прошептала она пустому чердаку. — Вот видишь, каким ты был. Каким и остался. Я знаю.
Она спустилась вниз, бережно спрятала листок в самое надежное место — в складень вместе с материнской молитвой. Теперь у нее было доказательство. Не для других — для себя. Его слова, его почерк, его юношеская, чистая убежденность стали ее щитом против злых языков и собственных сомнений.
Она вышла во двор, подставила лицо летнему солнцу. И впервые за долгое время почувствовала не просто упрямую решимость выжить, а тихую, несокрушимую силу. Силу правды, которая была с ней. И она поняла, что выдержит все. Любые испытания. Любую клевету. Лишь бы он был жив.
***
Следующая зима, 1943-44 годов, въелась в кости особенной, изощренной жестокостью. Война где-то далеко катилась на запад, а в Бережном казалось, будто время остановилось в ледяном, безрадостном ожидании. Новостей с фронта приходило мало, и те были скупые, казенные. Олеся выживала. Но выживание это было механическим, словно ее тело двигалось по инерции, а душа спала тяжелым, тревожным сном.
Все изменилось в один день ранней весны, когда земля только-только начала оттаивать черными, мокрыми проплешинами. Она возвращалась из сельсовета, куда ходила получать скудный паек за трудодни — несколько килограммов промерзлой картошки и крошечный кулек ржаной муки с отрубями. Вдруг ее окликнул резкий голос:
— Игнатенко! Стой!
Она обернулась. К ней быстрыми, нервными шагами приближался мужчина в длинной шинели и с планшеткой через плечо. Незнакомый. Лицо худое, напряженное, глаза бегающие, оценивающие.
— Ты Олеся Игнатенко? Сестра Виктора Игнатенко, пропавшего без вести под Вязьмой?
Сердце Олеси бешено заколотилось. Она молча кивнула, стиснув в руках узелок с пайком.
— Я уполномоченный райотдела НКВД, — отрывисто представился мужчина, не назвав имени. — Мне нужно с тобой поговорить. Дома.
Он не спрашивал, можно ли. Он констатировал. Олеся почувствовала, как ноги становятся ватными. НКВД. Само это слово наводило леденящий ужас. Она молча повела его к своему дому, ловя на себе испуганные и любопытные взгляды соседей, выглядывающих из-за занавесок.
В горнице уполномоченный не сел. Стоя у стола, он достал блокнот.
— Расскажи о своем брате. Все, что знаешь. Его характер, взгляды, что говорил перед уходом, с кем общался, что писал.
Голос был сухой, лишенный интонации. Олеся, стараясь не дрожать, говорила о Викторе как о самом лучшем брате, верном товарище, честном и смелом человеке. Говорила о его словах про честь, найденных в тетрадке. Уполномоченный что-то быстро записывал, не глядя на нее.
— Он не высказывал недовольства Советской властью? Не слушал вражеские голоса? Не был настроен пораженчески?
— Нет! Никогда! Он был комсомольцем! — вырвалось у Олеси.
— В окружении мог быть ранен, контужен… Или мог попасть под влияние вражеской агитации, — продолжал мужчина, как будто не слыша ее. — Если он жив и вернется, ты обязана немедленно сообщить об этом в органы. Скрытие информации о предателе Родины карается по всей строгости закона. Понятно?
Олеся кивала, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле душил ее.
— И еще, — уполномоченный обвел взглядом избу. — У тебя хранятся его личные вещи?
— Да… некоторые…
— Принеси.
Она, как в кошмарном сне, принесла коробку с тетрадями, его гармошку, несколько фотографий. Уполномоченный быстро, профессионально перебирал бумаги, просматривал страницы. Фотографию, где Виктор в школьном кружке фотографии стоял рядом с сыном раскулаченного (Олеся и забыла об этом!), он положил отдельно. Тетрадь с теми самыми записями о чести бегло пролистал и отшвырнул обратно в коробку — видимо, не нашел там крамолы.
— Гармошку и эти материалы я изымаю для проверки, — заявил он, складывая отобранное в свой планшет. — Будь начеку. О любых контактах, если они вдруг будут, — немедленно доклад.
Он ушел так же резко, как и появился, оставив после себя ощущение ледяного сквозняка и всеобъемлющей, беспомощной тревоги. Олеся опустилась на лавку, обхватив голову руками. Теперь не просто шепотки и косые взгляды. Теперь за ней следят официально. Ее брат — не просто пропавший, а потенциальный враг. А она — сестра потенциального врага, под колпаком. Страх, настоящий, животный, поселился в ее душе. Страх не только за Виктора, но и за себя. «По всей строгости закона»…
После визита уполномоченного жизнь превратилась в тихое, ежедневное испытание на прочность. Она ловила себя на том, что боится собственной тени, вздрагивает от каждого стука в калитку. Работа в колхозе стала еще тяжелее — ее стали посылать на самые грязные, самые трудные задания, будто проверяя на лояльность или просто спуская на нее общую злобу. Председатель, дядя Михей, избегал с ней разговоров, а когда было нужно что-то приказать, делал это сухо, отчужденно.
Единственной отдушиной, кроме Зорьки, стал для нее старый школьный учитель географии, Иван Петрович. Он жил один в маленькой сторожке при пустующей теперь школе. Когда-то он учил и Виктора, и Олесю. Он был тихим, много читающим, с глазами, полными тихой печали. Как-то раз, встретив Олесю, когда она тащила воду с проруби, он молча взял у нее одно ведро и понес рядом.
— Тяжело тебе, Олеська, — сказал он негромко, глядя прямо перед собой. — Не слушай дураков. Время сейчас такое… всех крутит, всех ломает. Твоя правда — она внутри. Ее не отнимут.
Они не говорили больше ни о чем. Но после этого Иван Петрович иногда незаметно клал ей в куртку, повешенную в сенях конторы, то кусок засохшего хлеба, то несколько мороженых ягод. Никогда не при ней. Это была не помощь — это была солидарность. Это тихое участие согревало душу больше, чем любая жалость.
А потом случилась беда с Зорькой. Корова, и без того истощенная, съела на тощем выгоне какую-то дрянь. Её скрутило. Она лежала в хлеву, тяжело дыша, с потухшим взглядом. Для Олеси это был последний удар. Зорька была не просто скотом — она была последней живой связью с прежней, мирной жизнью, с матерью, которая доила ее, кормилицей и самым верным другом. Без нее — верная голодная смерть.
Олеся три дня и три ночи не отходила от коровы. Поила ее отварами из последних запасов трав, грела бок горячими камнями, закутанными в тряпье, разговаривала с ней, гладила по морде. Она уже не плакала. Казалось, все слезы высохли. Она просто боролась, с тихим, отчаянным упрямством.
— Не уходи, Зорька… Не оставляй меня одну. Пожалуйста…
На четвертое утро Зорька подняла тяжелую голову и слабо промычала. Потом с невероятным усилием встала на дрожащие ноги. Кризис миновал. Олеся обняла ее теплую, влажную шею и прошептала:
— Спасибо… Спасибо, что осталась…
Этот маленький подвиг, эта победа над смертью в своем хлеву, что-то изменили в ней. Страх отступил, уступив место странному, горькому спокойствию. Она прошла через самое страшное — через официальное подозрение, через страх ареста, через потерю последней опоры. И выстояла. Она выстояла вместе со своей коровой.
В тот вечер она достала спрятанный листок с Викториными словами о чести. Перечитала. И впервые подумала не о том, что он написал эти слова, а о том, что она сейчас живет в полном соответствии с ними. Она не предала. Ни память об отце, ни веру в брата, ни самое себя. Несмотря на голод, страх и клеймо.
Рубцы на душе остались. Глубокие и болезненные. Но они не сломали ее. Они стали частью ее брони, частью той стойкости, которую нельзя было уже ничем поколебать. Она посмотрела в черное, весеннее окно, за которым таял снег, и подумала, что где-то там, может быть, ее брат тоже смотрит на ту же самую раннюю звезду и тоже не сдается. И это давало силы ждать дальше. Просто ждать.
***
Май 1945 года пришел в Бережное не грохотом салютов, а долгожданной, выстраданной тишиной. Весть о Победе принесли нарочные из райцентра. Село, изможденное, выцветшее, будто вздохнуло полной грудью впервые за четыре года. Кричали, плакали, обнимались даже бывшие недруги. Олеся стояла на околице, глядя, как люди собираются у сельсовета, и чувствовала странную опустошенность. Главная битва для мира закончилась. А ее личная — все еще длилась.
С фронта начали возвращаться мужчины. Вернулся хромой дядя Михеев сын, вернулся безрукий Федосеев зять. Возвращались израненные, поседевшие, но живые. Каждое такое возвращение было праздником для какой-то семьи и тихим укором для Олеси. Она радовалась за соседей, помогала, чем могла — тем, у кого не было женщин в доме, приносила немного молока от Зорьки, но каждый раз, заслышав на улице радостные крики: «Жив! Иван живой!», — сердце ее сжималось от острой, ревнивой боли. Где же ее возвращение? Где ее победа?
Надежда, теплившаяся все эти годы, теперь, с окончанием войны, должна была или превратиться в уверенность, или угаснуть. Но не превращалась. Официальных извещений больше не приходило. Виктор так и оставался в скрипучих канцелярских списках: «пропал без вести». Для государства он был точкой, неясностью. Для Олеси — незаживающей раной.
Лето 1945 года было удивительно щедрым на солнце и дожди. Земля, словно наверстывая упущенное за годы войны, родила невиданный урожай. Работали не покладая рук, но уже без той смертельной, отчаянной спешки. Появился какой-то смысл, перспектива. Олеся, как и все, копала, сажала, полола. Ее руки, грубые и сильные, делали свое дело на автомате, а мысли были далеко.
Однажды в конце лета, когда она вязала снопы на своем участке, к ней подошла женщина. Не местная, по одежде видно — городская, но поношенная, с усталым лицом.
— Простите, вы не Олеся Игнатенко?
— Я, — насторожилась Олеся, опираясь на грабли.
— Меня зовут Наталья. Я… я была с вашим братом. В том самом окружении. Под Вязьмой.
Олеся почувствовала, как земля поплыла у нее под ногами. Она молча, не в силах вымолвить ни слова, кивнула, показывая на бревно у забора. Они сели.
— Я была санитаркой в их дивизии, — начала женщина тихо, глядя куда-то в сторону леса. — Окружение было страшное. Непролазная грязь, немцы со всех сторон… Наш санитарный обоз отстал. Мы пытались выйти к своим небольшими группами. Виктор… Он был в нашей группе. Командовал оставшимися бойцами.
Олеся слушала, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту хрупкую, страшную исповедь.
— Он был ранен, — продолжила Наталья. — Осколок в плечо. Но не бросал своих. Тащил на себе еще более слабых, делился последним сухарем. Мы шли ночами, прятались днем. Потом… Потом наткнулись на засаду. Немцы или полицаи — в темноте не разобрать. Завязалась перестрелка. Была неразбериха, крики… Меня контузило взрывной волной, я отползла в канаву, потеряла сознание. Когда очнулась, было тихо и пусто. Ни наших, ни немцев. Только следы крови на мокрой земле. И… это.
Женщина дрожащей рукой полезла в свою потрепанную сумку и достала небольшой, помятый, потемневший от времени и сырости предмет. Олеся протянула руку. Это был солдатский медальон, так называемая «смертница» — маленький черный пластмассовый цилиндр. Она знала, что внутри должен быть вкладыш с данными бойца. Медальон был вскрыт — его верхняя часть была откручена.
— Я нашла его рядом с тем местом, — прошептала Наталья. — В грязи. Вкладыша внутри не было. Его, наверное, взяли… те, кто нашел тело. Для отчетности. А этот пустой… я все эти годы хранила. Искала родных. Случайно в райцентре услышала вашу фамилию, узнала, что вы здесь…
Олеся сжала в ладони холодный, скользкий кусочек пластмассы. Пустой медальон. Без вкладыша. Это не было доказательством смерти. Но это было доказательством того, что он был там, в самом аду. Что с ним что-то случилось. Что, скорее всего… Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри все рушится. Последняя, самая крепкая надежда — надежда на плен, на то, что он где-то за границей и теперь будет возвращаться, — эта надежда дала трещину и стала осыпаться, как высохшая глина.
— Он… он что-нибудь говорил? — с трудом выдавила из себя Олеся.
— Последнее, что я от него слышала, перед самой перестрелкой… Он сказал: «Сестренке передайте, если что… что я не подвел». — Голос Натальи дрогнул.
«Не подвел». Эти слова отозвались в душе Олеси тихим, чистым звоном, как колокольчик в пустоте. Он не подвел. Значит, не сдался, не перешел. Он был верен себе до конца. Горе, нахлынувшее на нее, было страшным, всепоглощающим. Но в нем не было горечи стыда или неопределенности. Была ясность. Страшная, горькая, но ясность.
Она долго сидела одна после того, как Наталья ушла, оставив ей этот последний материальный след брата. Держала медальон в руке, смотрела на заходящее солнце. И плакала. Плакала о Викторе, об отце, о матери, о сестре. О всей своей большой, дружной семье, от которой осталась одна она. Плакала о своей украденной молодости, о страхах, об одиночестве. Впервые за многие годы она дала волю всем слезам, которые копила в себе, как в бездонном колодце.
А наутро встала, умылась ледяной водой из колодца, аккуратно положила медальон в шкатулку вместе с его открыткой и листком из тетради. Не было больше неопределенности. Не было страха, что он вернется предателем. Он погиб как герой. Она была в этом уверена. Эта уверенность давала не радость, а странное, тяжёлое спокойствие. Теперь она могла оплакать его по-настоящему и… начать жить дальше. Не просто выживать, а жить. Для себя. В память о них всех.
Она вышла во двор, глубоко вдохнула воздух, пахнущий спелой рожью и дымком. Взгляд её упал на большой валун у калитки, который когда-то притащил отец для хозяйственных нужд. И ей вдруг страшно захотелось посадить рядом с ним что-то живое. Что-то красивое и стойкое. Она взяла лопату, выкопала ямку и посадила кустик сирени, который уже несколько лет жил в кадке у крыльца и никак не решался зацвести. «Вот теперь, братик, — мысленно сказала она, утрамбовывая землю, — теперь ты дома. А я… я буду жить. Честно. Как ты завещал».
Это была её тихая, личная победа. Не над врагом, а над отчаянием. Не над смертью, а над страхом жизни. Она приняла свою потерю и решила идти вперед. С пустым медальоном в шкатулке и с новой, хрупкой, но своей собственной надеждой в сердце.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
С Новым Годом Вас!
Рекомендую вам почитать также рассказ: